Отвар

«Крестьянский труд» — прозвучит токмо, да в голове чудится тяпка и лбы, с коих стекает пот от жара солнца, затем и зеницы из-под уставших век встречаются со светанием и закатом в одном месте, те места — поля, и где спины согнуты без передыху над огромным участоком земли — чьим-то имением. Оно, ухоженное натруженными ручищами никчёмной челяди, на нем редкие желтые участки в изумруде поздней травы — узкие тропы, по которым волочилась в широченном сияющем одеянии Мокошь, раскидывая руки, чтобы последний раз дать разродиться почве. Сверкали по полю детские грязные пятки. Салочки. Друг за дружкой озорники успевали вскружить подолы неразумевших баб да вцепится в штанину деду Ерофею, у которого на бороде висел клок, запутывающийся у него во сне. Матерился на срамников, однако отвечали ему лишь задорным визгом с припрыжкой. Длилась сия суматоха до той поры, пока матери своих за уши к работе не подтащат. На крепостном труде все без разбору: девки и парнишки, шестилетние и взрослые. Так и холопки боярина Трубецкого Агафья с Александрой блуждали по нивам, там их свело вместе, хотя и так были соседками, да токмо общий труд сближал, в отличие от тусклых нищих домов супротив. Но сегодня не так — погода вынудила девок остаться дома да приготовить чего к приходу родных. Москва ноне старается преображаться. При Феодоре Алексеиче жизнь спокойна. Младой царь творит новшества, но столь безвинно, что к крепостным сие даже не относится, поскольку их дела или же совсем не рассматриваются, или ужесточаются тем паче. Дано ли по Божьей воле следующему правителю решить столь множество вопросов, нависших тяжким гузном на спины люда всех сословий — остается гадать. У неких из народа али у тех, кои сидят подле власти даже душонка не поворачивается боле что-де предполагать, поскольку все боятся новой назревающей смуты. Несуразно, однако, находятся те, кто за Софью в момент, в кой она еще не успела стать регентшей, что засталвяло прожилки бедняков и богачей вздуваться от нервов, но то все — тайна. Пока Нефела оберегала свои пушистые темные готовые к дождю клубчатые бесформенные детища в небе, пока на зеленых мохнатых холмах бродила вставшая пыль, закрученная упрямым ветрищем, дующим на высокую и с ней приземистую младую траву, нагло склоняя к земле, качались березки; почти свивались листья на толстом дубе. Санька скучно стояла у оконца весь день, поглядывала в него, думалось ей много, хотела видеться с Агафьюшкой, подругой милой, ненаглядной. Обняться. Почуять от нее запах пряностей, которые она часто пекла для ярмарок, на кои уходил ее батька. У Гаси, вероятнее всего, стоял уже и обед, и ужин на столе, накормленные братья — черты примерной хозяйки. Санька ей даже завидовала, своего мужа она так не накормит потом, ибо делает все скоро, без усердства и сердечного намерения. Жаждалось спросить опять ее о чем-нибудь, о козочках, например, ее любимых, Агафьюшка вечно готова была про них говорить, а Саньке всласть ее слушать, как мед по губам лился рассказ из ее нежных уст, токмо здесь по ушам бархатным тоном... Непогода царила до обедни, Санька не была усидчивой и терпеливой, хоть мамка и научила ее вязать, да токмо руки прильнут к делу, как попало Санька дернет, ошибется — с дуру бросает, бежит сызнова к окну али на улицу, мечтает. В небе острокрылые птицы, напоминающие о свободе пути, томили душу. Дом сие не по ней, уж лепше в поле, а что? Распахал его и охота домой идти появилась, а тут с утра дом домом — не хотела Санька этакую жизнь, хотелось ей бежать вечно далеко, вечно в гущу. Никак нельзя сегодня ей покидать хату: старшей сестры Марии нет, а младшего братца Стеньку, лежавшего в самодельной люльке, прикованной к лавке, не оставить. В сердце таилась тоска «Придет ли Агафьюшка сама али не скучает так, как скучаю я по ней до болезненной щеми в груди?» Санькин дом окружало три тропинки: правая к городу, средняя на ниву, а левая — к Агафье. Вдоль троп разрастались необузданной ширины подорожники, кое-где черной маревой копилась жгучая крапива, поджидая кого-то с неладными ногами, дабы окружить собой, аки адский удав, обволочить, задушить и утащить в свои потемки — картина, что всегда рисовалась Саньке, часто подающей в злосчастное растение. Но к обедни по соседской тропинке побрела босоногая Агафья к дому Александры, приподымала подол, чтоб видеть ноги в мелких ссадинах, в одной руке держала лапти, в другой — корзинку. Платочек ее бежевый с бордовыми узорами в виде ягодок жаркого июня — батькин подарок с ярмарки, из платка сего вылезали каштановые космы, сама коса извивалась толстой змеей по спине; платьишко не впечатлило цветами, оно было светло-голубым, но напоминало серый цвет, ибо ужо тускнело от своих годов. Подойдя к двери, соседка затарабанила по ней маленьким да сильным кулачком. — Открывай, Шура! Я знаю, что тебя не взяли в неурядицу! У Саньки в груди затрепыхалось все, аки крылья бабочки, попавшей в банку. Она, вскочив, опомнилась, что совсем не готова показаться: не расчесанная, неумытая, в платье незаплатанном. Санька потупилась в воду в бочке на свой лик, да и плюнула — Агафьюшка своя, не чужая. Она распахнула дверь перед Агафьей и стыдливо глянула в тучи, а затем переметнула взгляд на корзинку: — Гася! Ты пирогов принесла? Агафья уставилась в зеленые очи сердечной подружки, в ее лохматые кучерявые белесые волосья, распущенные по плечам до локтей, она пустила легкий смешок на неопрятную соседку. — Тю, вот эк ты гостей встречаешь, а, Шу-урк? Санька раскраснелась на повеселевшую подругу, схватила ее за руки и завела в избу, громко хлопнув дверью. — Ха-ха, ну не стыдись меня, Шура, не стыдись, — Агафья ловко вынула пирожок из корзинки, прижала его, теплым, к устам Саньки, — скушай вот. — Гася... — Ешь, милая, ешь. Санька вгрызлась в пирожок, поверх своими ладонями накрыв Агафьины. Она продолжала так есть, плотно прикрывая зенки, а ее светлые длинные ресницы заборчиком выстраивались перед Агафьей. Агафья любовалась своей подружкой, когда Санька поместила в рот последнее, Гася отряхнула руки о подол и кинулась Саньке на шею, она начала перебирать ее власы на затылке. Агафья принялась рассматривать избу. Полати были завешаны жесткой льняной шторкой, на угловом столе теснились бокастые горшки, веретено занимало немалое пространство, осев подле угла напротив стола. В доме пахло прохладной пустотой. Санька, дожевав, попыталась оторваться от прилипшей соседки, но та не выпускала, тогда она не стала противиться. — Шуронька, я скучала так! Мы с тобой так мало гуляем теперича, томно мне без тебя, ты хорошая моя! — Агафья полезла целовать Саньку в рот, та, снова раскрасневшись, хотела была отпрянуть, но уперлась дланью в Агафьюшкино мягкое место, как бы не осознанно смяла его. Агафья прервалась от лобызаний и туго поглядела на подругу. Санька сразу принялась то ли оправдываться, то ли сгорать от желания. — Агафьюшка... Ты мягонькая такая, дай я тебя еще пообнимаю, — Санька пошатнула Агафью на скамью рядом с печью и полезла к вые, она принюхивалась к ней, к ее естественному, приятному для нее запаху с примесью выпечки, положила ей руку на колено, повела вверх... У Агафьи запрыгало сердце, она от сего волнения громко почеломкала Саньку в щеку и засмеялась. Саньку это отрезвило, она посмотрела на Агафью растерянным взглядом. — Шурк, ты чаго? — Милая ты... Хорошая, Агафьюшка, я по тебе тоже стоскавалась... Сашка взволнованно вскочила с лавки, она поглядела на подругу, коя пучила глаза, ей стало конфузно, однако, что это за невыносимое желание, такое сильное и скопленное, давнее, но неизведанное ранее Саньке. — Агафьюшка, прости, прости меня! Я тебя люблю сильно подружку, сие от скучанья моего... Агафья удивленно посмотрела на наивную девчушку, коя была меньше ростом и младше ее на три года и ухмыльнулась, но добрыми глазами. — Да за что ж ты в ноги падашь? И я ведь скучала. Санька снова присела рядом. — А много ты принесла пирогов? — Да знамо чай, что у тя ничего не готово, и напекла на всех. Санька сразу стала веселей, она посмотрела на свою подругу и поцеловала ее крепко. — Ты не хочешь побродить по лесу? — спросила Агафья загадочно уставившись в окошко, наблюдая за стихающим ветром. — Хочу! Но я никогда там не была, Агафьюшка, мне не по себе. Да и чаго ты вдруг? — Трусня, Шурка! — она вскочила, и, расправив свой платок в исходное состояние, прокружилась с ним вокруг себя, — Почему ты весь день меня сегодня так называешь? — Ты не хочешь? — Супротив! Так нежно, так чувственно, я хочу, чтоб токмо так ты меня называла. Санька довольно кивнула. — Так что, Шурк, в лес-де мы нагрянем? — Нагрянем. Агафья взяла подругу за десницу. — Токмо мы брать с собой ничего не будем, а то мамка твоя решит, что ты не готовила ничего. Санька снова кивнула. — Ты чего притихла, Шур? — Агафья утешающе приобняла подружку. Заметив некую скованность, Агафья положила ладонь подруги на свою ечку и посмотрела ей в глаза. — Гась?.. — Я не хочу, чтоб ты боялась, касайся меня, ты мне мила, не пужайся. Санькины глаза загорелись новой надеждой. — Агафьюшка, а что с лаптями твоими? — спрашивала Санька с новым любопытством, пытаясь отвлечься от их разговора. — Порвался один, я их плести не умею, а ты? — Умею, да токмо что ж... Рванный я ничем не залатаю, нету нича. — Экая околесица! Босая пойду, ну? Девки брели по незнакомой для них тропе, у Агафьи были ужо во всю пыльные ноги, замызганные, иногда она забегала в траву и пыталась оттереть с ее помощью приставший песок, перемешанный с грязью. Санька шла подле нее в светлом платочке и красном платье — польская привычка Войцеховски обряжаться в красное без узоров, именуя скромной одежой. Лапти она тоже сняла, дабы идти с подругой на ровне, однако пачкалась она меньше. Вдали виднелась быстробегущая речонка, девки раньше не видали такой. — Гася, глянь какая речка! Искупаемся? — хотела обернуться Санька на подружку, как увидела, что та ужо почти голотелой рванула к воде. Она собиралась плюхнуться в воду, как тут ее придержала Санька. — Ты куда собралась, а ежели глубоко? Опробовать сперва надобно. — предупреждая, Санька глядела на младые груди, что были небольши, но наливны и белы. Прямо посередине одной красовалась маленькая чернявая родинка. Заметив взгляд на себе, Агафья принялась раздевать и Саньку, посмеиваясь. Та сопротивлялась, но в шутку, сама стала обливаться звонким хохотом. Раздевши подругу, Агафья легла на травяной участок подле речки, потянула на себя Саньку. Та рухнула рядом. — Шур, ляжь на меня. Санька опешила, зеницы округлились. — Агафьюшка? — Давай, ложись. Я так тепла, не хочу зябнути, согреемся друг о друга? Санька не размышляя долго, нависла, над сладостно смотревшей на нее подругой, она начала потихоньку опускаться брюхом к брюху вниз, еще слегка токмо соприкоснувшись, Агафья осклабилась от щекотки касавшихся волосинок на теле, она согнула ноги в коленях. — Агафьюшка, не могу так, не могу... — Ну чего-чего, милая? — Агафья гладила Саньку по спелым ланитам. Санька опустила голову Агафье куда-то в ухо, тяжко дышала, билось дико сердчишко. Она спустилась пониже и поцеловала выпуклый розовый холмик на груди. Агафья смолчала. Тогда Санька, зажмурившись, лизнула его, и руки Агафьи оказались уже на ее ечках. Санька привстала и опустив выю беспорядочно лобызала грудь полудружницы, она оторвала ее непослушные пакши от себя, спускаясь к животу, Агафья блажала, раскинув ноги шире. — Как это?.. — Я не знаю.., — она взяла ее голову в свои руки, власы рассыпались песком меж прытких пальцев, шептала, — что сие? Откуда? Почему оно напоминает мне сладостный голод? Вроде бы мне так хочется, и потому я страдаю, но мне так славно, славно чувствовать это желанье, оно сочится из меня, сочится потом с чела и хребта и чем-то еще по ногам! Агафья рассмеялась, она начала гладить спину Александре, нежно водила каждым перстом, пока та продолжала целоваться. Санька спустилась так низко, что уже целовала выпирающие кости бедер. Они у Агафьи были столь мощны, красны, изящны, что губы подрагивали каждый раз токмо коснувшись. Агафья по природному чутью расставила стопы еще дальше. В забытие виднелась под каштановым кустиком коротких влас дорожка с маленькой морской раковиной цвета розовой жемчужны, ниже камеи стекал прозрачно-белый сок, вязкой ниткой он тянулся на языке Саньки. Им она протирала ту самую дорожку, пока Агафья извивалась, гребя руками зелень под собой. В сем незабвенном сказочном мирке, восходившем в голове Саньки она легко обнаружила языком просвет маленькой дырочки под прелестным морским чудом, скользкий орган забрел туда наполовину. Агафья стиснула ноги, но Санька развела их. — Проверим воду, — на сей раз предложила Агафья. *** Искупавшись, девки поправляли друг другу платьишки. Всего лежали они несколько минут, однако для них показалось мгновенье целой жизнью. Что за сладость, трепещущая снизу живота. Санька чувствовала счастье и прилив сил, она сегодня слизнула сок Агафьи, кой появляется и у нее, когда она лобызает ту. Значит ли то, что раса сея их объединяет, создает общую нить меж ними, нить их высокой дружбы, истинной преданности. Агафья выглядела отстраненной наоборот, она чего-то побаивалась, хотя этакого не было до сего часу.