Отвар

Вернувшись домой, Санька дернулась со страху, увидев, что не затворила избу, уходя. А тишину в ней прервал ужасный вопль дитя, оставленного ею из-за прихоти пойти в лес, в коего подружки так и не добрались. Растерявшись, она мигом оказалась подле плачущего Стеньки. Принялась вытирать его слезы. Взяв на руки, начала укачивать. Стенька токмо боле врезался кулаками ей в груди, побагровевший. — Да что с тобой, братец? Ты ли так норовист! — Сашка утомилась его покачивать, она плюхнула Стеньку обратно, не успокоив. Душу выедали чувства: что же за дело таковое они учинили с Агафьюшкой, липкой «смолой» узы дружбы крепили. До сих пор внизу тянет. Сия близость, истинно, сделала их роднее. Александре грезилось: в самом деле, теперича еще прочнее любит подружку, боится не удержать, потерять. Затаился внутри секрет их, отчего-де боязно говорить о сем. Касаться чужих срамных мест — грех, посему надобно прикусить язык. Под тяжкими думами Сашка решила помолиться, не взирая боле на младшего. Она упала голыми коленками на пол в коморке их, где спали всей семьей, к иконе единственной, пыльной. Санька, начала обращаться к Господу, как увидала, что икона пред ней мрачна — решила, что персть. Начала ее стирать, а лик святого будто исказился на нее токмо паче. Она откинула образ. Бросилась к стене. Прижалась, дланями засланив, побелевшее в ужасе, лицо; жидкая соль брызнула из ее зениц, рот продрог: — Влады́ко Христе́ Бо́же, И́же страстьми́ Свои́ми стра́сти моя́ исцели́вый и я́звами Свои́ми я́звы моя́ уврачева́вый, да́руй мне́, мно́го Тебе́ прегреши́вшему, сле́зы умиле́ния; сраствори́ моему́ те́лу от обоня́ния Животворя́щаго Те́ла Твоего́, и наслади́ ду́шу мою́ Твое́ю Честно́ю Кро́вию от го́рести, е́юже мя́ сопроти́вник напои́; возвы́си мо́й у́м к Тебе́, до́лу пони́кший, и возведи́ от про́пасти поги́бели: я́ко не и́мам покая́ния, не и́мам умиле́ния, не и́мам сле́зы уте́шительныя, возводя́щия ча́да ко своему́ насле́дию. Омрачи́хся умо́м в жите́йских страсте́х, не могу́ воззре́ти к Тебе́ в боле́зни, не могу́ согре́тися слеза́ми, я́же к Тебе́ любве́. Но, Влады́ко Го́споди Иису́се Христе́, сокро́вище благи́х, да́руй мне́ покая́ние всеце́лое и се́рдце люботру́дное во взыска́ние Твое́, да́руй мне́ благода́ть Твою́ и обнови́ во мне́ зра́ки Твоего́ о́браза. Оста́вих Тя́, не оста́ви мене́; изы́ди на взыска́ние мое́, возведи́ к па́жити Твое́й и сопричти́ мя́ овца́м избра́ннаго Твоего́ ста́да, воспита́й мя́ с ни́ми от зла́ка Боже́ственных Твои́х Та́инств, моли́твами Пречи́стыя Твоея́ Ма́тере и все́х святы́х Твои́х. Ами́нь. Закончив молитву, коя читается за прощение от лиходейств, она три раза перекрестилась. Повезло ей, что тятя часто бубнил себе ее под нос, воротясь в ночи. И тут ее разум отвлекся на отца, она припоминала каковым он был неприятным человеком для многих, хотя она сего даже не замечала, ей казалось, одна она видела в нем токмо хорошее, а остальные его лишь бранили. Помнится, он садился, а его ни за что начинали обругивать, а он им улыбался и никогда в ответ не лаялся. Санька не знала прошлое батьки, и для нее он оставался мудрым человеком. Однако, парения взяли свое и любимая девка встала в горле, затуманив память: «Ее власы, ее запах и налитые груди, бесова улыбка. Агафьюшка, за что терзаешь душу мне, родная?» Пройдя в комнату, где лежал Стенька, Агафья раскрыла рот, а зенки чуть не полезли наружу от увиденного. Она почти завопила, но свои же кисти крепкой хваткой легли на уста. Пред ней предстала фигура незнакомой женщины. Она была высока, худощава, чело морщинисто, губы сухи, а зеницы больши и живы, кожа оливкова. Своей тонкой жилистой рукой, в кой была бутылочка с травяной смесью, она тянулась к младенцу. Санька бросилась к ней, вцепилась ей в темную юбку, начала шатать. — Кто вы?! Что ж вы творите с моим братцем, оставьте его! Стенька лепый брат, клянусь! Не трогай его, ведьма! — она не давала слезам превзойти себя, потому оставалась топорной, кричала, не плача. Кудесница была весьма курьезно одета. Все вызывало какое-то колдовское предчувствие: с долгой шеи свисало длинное цветастое ожерелье из всякой всячины, вроде талисманов, кои брякали, когда Санька принялась раскачиваться на незнакомке, рукава, слегка приталиной черной кофты, имели некую неровность, на концах они были, словно свернутый в конус пергамент; власы с проседью. Она отшатнула девчонку от себя, что та болтанулась на весу, а Стенька тотчас умолк. — Тихо! — зашипела волхва, — слышь почивает? То-то. Санька оправилась, незакрывая рта, она, дивясь, глядела на Стеньку. — Я те не ведьма! Я Марфа. В сей бутылочке отвар. У брата твоего брюхо изнылось в коликах диких. Ежели повторится сие, притопаешь ко мне. Избёнка моя по ту сторону, — она махнула рукой куда-то в даль, ничего толком не показав, — Запомни главно, что окна черной краской малеваны. У нас так с мужем у одних на все Гребнево. — Накой-де вы пришли, Марфа? — Видишь ли, девчушка, ухо чуткое у меня. Всё-всё могу услыхать в нашей местности. — Ба! И меня, стало быть, слышали, как звать? — Ха-ха. Нет, не знаю, малявка. — Что же вы тогда брешите, что все слыхаете. Санька еще раз вгляделась в братца: спит сладко, даже перст в рот не тянет, как прежде, веяние из носу уровнялось. — Ежели этак, храни вас Господь, Марфа, — вспомнив про Агафьино угощение, решила предложить, — Марфа! А вы не хотите угощенье? Вы так выручили. У Марфы уголки рта заострились вверх, показались зубы, кои были черны. — Девица, мне ступать надобно. Токмо вот, что прикажу, мамке с тятькой ни слову. Санька кивнула, потупившись в кучерявые волосья гостьи с момент. — А меня, кстати, Санькой звать! Санька прокричала вслед знахарке, но та ужо была далеко за пределами хаты и даже ограды, что еще сильнее удивило девку. *** Сашка лежала на лавке и не переживала ужо так страшно. Она верила, что у них с Агафьей все сладится. Во всяком случае, Санька знала, что на все готова ради любимой подружки. А Марфа, словно божий лучик, правда, немного отличный от других — не яркий и не светлый, спустилась к ней с небес и помогла с братцем. И раз уж на то пошло, еще небось спасет, когда пригодится. Смутило, конечно: отчего от еды та отказалась, ведь не по-обычаю сие как-де, и почто велела мамке нича не рассказывать про настойку? Чудная соседка. Господни чудеса. Ожидая семью, она притомилась, засопела, сложив длани под ланиту. Лесок ввязался в души укромные места, али сама Санька ввязалась в сей дерн — неведанно. Ноздри обдавало запахом тоски вперемешку с блужданием, будто леший токмо прошел. Круглые очи Марфы лупились из зарослей земли на нее. В каждом кусту ловила взором их. Опасение болью закралось под сердце, в уголок, откуда слышен стук его, непокорного, что дребезжало от тьмы, гонящей кнутом из острых хворостин дале, в гущу. У самого сухого древа, мертвого, стоит ее ненаглядная в белом, стоит, потирая мослы на тыльной стороне нежных дланей, стоит и тоже хитра, аки глазастая незнакомка-кудесница. С Агафьей и козы ее молочные, пожевывают чернявую траву. Тупые зрачки их замерли. Невеста сия тянет руки, умоляет Саньку подойти, сама не сдвинется, шепчет, что козла баснословного ждет, кой обещал ей злато и танец, кой зовет шабашем. В хате запахло сочной травой и пареной репой. Сбивались ароматы в воздухе прелым облаком. Санька шустро размежила зеницы в испуге. «Причудится ж ересь экая». Заспанная, она увидела мамку уставшую, багряную, с чела сходила испарина. Та ломала ветки березы для веника. «Видать, тятька сегодня мыльню топить будет — славно!» — думалось Сашке. Слева от нее сидела сестрица, вышивая очередную диковинку.