Отвар

С ее тонкими и маленькими перстами ноне переплетаются Сашкины вместе с прядями белых волос. Захватывает оные крепкая ручка, однако слабовато потягивая на себя. Агафья легла в высокую траву в лесу, в кой они некогда хотели нагрянуть, но было то так давно, целую вечность назад, что и не верится ужо, а теперича они здесь, и их глаза приковались друг к другу, потому как легли они вместе по обе стороны, и наконец-то рядом они не токмо духом и сердцем, но и телесами. Иголки елей дрожат от местами подступающего вихря, некоторые ломятся, а некоторым везет, и они даже не колеблются. Голубое-голубое небо присело над землей внутренней стороной купола и пустило по себе промчаться белые легкие облака, переливающиеся в громадные рисунки и цедящиеся на мелкие, и затем полностью наоборот — большие разбиваются на крошечные и пускаются летать по всему необузданному миру. Игристо шуршит трава, стало быть, снуют изрядно по ней ножки зайцев, невольно маня за собой пока что скрывающихся хищников. Тут, в лесу, кроется обилие тайн, и даже ноне собирается по кусочкам новая подноготная двух дев, что разлеглась на муравистом ковре. И возвышаются под шапкой-небосводом концы высоченных дубов, щекоча пушистые облака кончиками листьев. Немота овладела обеими, теперича токмо очи живы, разглядывают друг друга девки, словно вечность не виделись. И каждый волосок, каждый вздох улавливают они друг от друга все также в былой тиши. Когда зрачки их встречались, то замирали надолго-надолго, и время для них было шустро бегущим, пролетавшим мимо, когда они безвинно касались перстами лиц поочередно. Вьются цветы на длинных тонких стеблях, превращаясь из прямых в ломаные с обсыпанными лепестками, мысли девичьи также вились, но обрывались на концах и растворялись в пепел. Наконец в ручонке Саньки засиял бутылек с ядом, ловко рукой она втиснула его меж пальцев Агафьи, и все также не смела сводить глаз от подле лежащей. Из зениц Агафьи прокатилась соль, и рот она прикрыла ладонью, скрывая нахлынувший смех на исступленно повеселевшем лице. Санька не стала спрашивать или дивиться. Ее взор лишь грустно упал в траву, когда щекой она приземлилась на землю. — Издохнется чадо, а я грех возьму и не искуплю. — Замолишь, милая. — И легко же тебе болтать. Санька хотела было зарыдать, соскочить и умчаться вглубь неохватимого леса. Терзала голова, в сердце скоблило, и оно само по себе сжималось в муках. Ужели те слова, сказанные при Марфе, были околесицей, брошенной в страхе неизведанности, и тотчас Агафье хватает собственных бед, а она токмо паче давит на оную, и от сего Агафья стала таковой уверенной и с ясной думою. Может то все бред Агафьин сказанный от страху после первой ночи с избранником, и на самом же деле стоило бы оставить ее там, чтобы у оной стерпелось бы да слюбилось бы. Агафья заставила резко отлететь пробку бутылька, подцепив ее ногтем. Она, не мешкая, с пустотою на душе, полила себе в горло где-де половину содержимого. Закончив пить, она хотела было заделать пробкой отверстие бутыля, но Санька остановила ее — во взгляде зеленоглазой читалась чрезмерная преданность. Сжав открытый флакончик у себя в ладони, Санька лишь трижды покосилась на него в неуверенности, вдруг она приметила, что Агафью охватила странная растерянность: глаза словно бы перестали понимать происходящее, губы лениво межевались, и всем своим видом она казалась бессильной. Саньке на миг стало погано от себя, что обрадовалась Агафьиной резкой выходке с отваром. — Помнишь ты, как хотели мы сюда, погулять, но не дошли? — говорила Агафья полуживым голосом. Санька втягивала слезы в себя. — Помню! — Помнишь, что на речке той грех случился…— все бледнее и бледнее делалась Агафья. — Агафьюшка! — хваталась Санька за руки, рамена, обдавала горячим дыханьем тревоги, — Агафья! Агафья! АГАФЬЯ!.. Санька закричала так, что у нее резануло в ушах от боли, а грачи слетели с макушек древ, каркая. Агафья токмо лениво сморщила губы, пытаясь выдавить слово. — Я отнесу тебя к ведьме! Слышишь, Агафья?! Ах, ведьма проклятущая, чего дала! Чего она нам дала! — Уб… Убив…ца.., — цедила сухими губами Агафья. — Еще какая! Сволочь она, Агафья! Я тебя отнесу! Подымая размягшую Агафью на свою горбушку, Санька принялась запыхаться, обливаясь тут же подступавшим потом вновь и вновь. Пройдя шагов с десять по колючей тропе леса, коя необычно начала хвататься травинками и ветками за пальцы ног, ноги Саньки задрожали, а Агафья, прекратив быть стамой, завопила, хватаясь за живот. Пришлось отпустить ее на землю. … Агафьина юбка помокрела, а ее глаза больше не смыкались, глядя широко-широко на круглый, от вставших в круг деревьев, небосвод. Боле от ее носа не отдавало веяние, а ее губы будучи полуоткрытыми боле не пытались говорить. Санька упала на землю коленями, ей нечем было ни плакать, ни дышать: она не понимала смерть — она еще слишком млада. Еще мгновенье назад живая и смеющаяся, своя — чрех миг неживая и холодная. Понеже в ступоре она токмо молча встала, оставив тело, бросилась из лесу прочь, ломая бегом ветки под пятами. В лесу раздался хруст, кой был ни тих, ни громк, принято считать, что такой хруст случается, когда лес выпускает душу, коя нечаянно задевает деревья, приближаясь к небу, уж неизвестны истоки сей приметы. *** Масленые окошки впитывали хмарь с улицы, становясь все затемненней и затемненней, на багровый рубец на скатерте присела бабочка, принялась потирать лапки, видимо, ложно полагая, что самобранка — цветок. Марфины длинные пряди ложились на стол, где теснилась пряжа. Некоторые ряды волосы достигали пола: такие темные, такие кучерявые и такие невыносимо долгие. Продевая спицу в очередной раз ее темный лик не дергался, не принимал задумчивый вид, лишь мысли были полны происшествием, что вот-вот должно случиться. Когда она приметила пальцекрылку, то на лице промелькнула печальная улыбка. — Много я встречала смертей, но когда летят бабочки, то погибель забрала, того, кому самое место на том свете, ибо случается перерождение. Тотчас Марфа услыхала резкий стук об ее калитку и незамедлительно встала, пройдясь к порогу, открыла дверь на улицу. В ее ограде в руках у Иоашки болтыхалась зареванная Санька, норовившая бросаться с кулаками. Муж Марфы оказался не таким мягкотелым, каким казался в начале: а наоборот, быстро сумел отозваться на ворвавшуюся да ловко заточил оную приемом. — Убивица! — За что же клеймешь меня таковой? — Ноне она мертва! И это ты!..— шмыгала соплями Санька, — Ты! Взяла грех на душу, кое дело тебе не впервой! Марфа чопорно отвела лик в сторону и прикрыла веки. — Я успела вам, двум моложавым девчушкам, даже поверить, но прослыла наивной, — кудесница развела руки в стороны, — ты сама ее убила. Из Санькиных очей прыснули соленые крупинки свежее, и дрожащим ртом она боле не могла молвить. В разуме раздался голос Агафьи, та пыталась кричать «убивица», как некогда случилось, и Саньке хотелось заткнуть уши и кричать в ответ эху из головы, но она токмо лишь упала руками вперед перед Марфой, Иоашка же прекратил удерживать. — Милая моя, ежели любишь, завсегда успеешь оттянуть ее от смерти. — Ты же не успела Марфа… Ты сама не успела… Руки ведьмы побледнели от сильного их сжатия в кулаках. — Лукерья не была моей. Она променяла меня на мужа, а муж ее не любил, что не застал ее за веревкой, не вырвал оную из рук, как и ты, ведь ты была с ней, ты держала ее за руки, смотрела ей в зенки, но обрадовалась яду в ее руке. — Но ты же продолжала любить, неглядя на мужа! — Грех сие, а Бог никогда не встанет на путь греха, токмо Сатана, а Сатана здесь проиграл Богу. — Грех — любить? — Да. — Тогда я — сплошной грех… — Санька начала перебирать свои косы, пытаясь расплести, — не хочу быть тобой, грешной, старой, подлой, и тянущей один большой грех. Один грех порождает другие, а я хочу вырвать свой с корнем навсегда. Марфа молча ухмыльнулась и ступила на скрипучее крыльцо. — Иоашка, выкинь прочь сию грязную девку с моего двора. Иоашка беспрекословно схватил Саньку за плечи, коя широко-широко растопырила глаза от неожиданности. Сухие белые сильные кисти сковали ее и понесли вон, Иоашка, даже не открывая калитки, выбросил девку за нее, нисколько не смягчая ее полет. Санька упала на ладони, кои разодрались в кровь от песка, также разбились и колени. Она без писка поднялась, покачиваясь, а из треснутой губы заструилась кровь. Еще никогда так сильно сему детскому сердчишке не хотелось умереть. Прямо здесь — провалиться бы под землю, да чтоб набросали сверху земли на нее как можно паче. Гложет кости грех мой проклятущий, Тянет перст он к роже вопиющей, Молит сия рожа прекратить немедля, И на шею ей кладется петля, Рожа замолкает, когда грех смеется злюще, Но на лике рожы нет слезы текущей. Александра бредет теперича одна. Тело ее черно от земли, а некогда зеленыя-зеленыя глаза-зерцала потускнели и подсохли. Грязные волосья превращались в сосульки, грязное от пыли платье помялось в ногах. Ноне она следует к реке, кою она знает и до коей она непременно добредет. «Боже, ужели меня назвала она убивицей?» *** Марфа села к угрюмому окошку и заглянула на творящееся вне дома. Иоашка неуклюже прошел к ней и сел подле на придвинутый тюфяк. — Иоашка, напомни, по чьей воле ты со мной? — По своей, женушка. — Почто ты так? — Так чтобы без греха жить. — Иоашка, я вершу чужими жизнями, мое место в аду. А не спишь ты со мной, поскольку я больна грехом. Иоашка не стал отвечать, он почти щенячьими глазами глядел той в душу. — Ежели твоя со мной жизнь по любви, то не держи зла на меня, — Марфа встала, подхватив старую шаль, шаль Бажены Федоровны, и распахнула дверь наружу, выйдя босиком, чего давно не вытворяла. В прихожей из сундука она успела ловко вытянуть веревку. В поле облачная гуща сжималась в единую неразбериху, тогда как кудесница нарывала себе букет цветов — были то разные: ирисы, фиалки, люпины и даже колокольчики. Она держала их в своем сером подоле, а сок их впитывался в ткань, марая. На ее лице тишина, в ее глазах водопад, а на губах шепотная речь. «Лукерья» — тихо проговаривала Марфа кому-де рядом, кто корзился едва всю ее жизнь. Присев в зелень, Марфа достала веревку: — «Лукерья, неужто было так скверно, что ты осмелилась? Но даже мне не было столь горько». Марфа накинула на себя связанную веревку и затянула на горле, в глазах читалась тоска, но сердце не болело. — Знамо те али нет, но девки впечатлили меня, заставили прочуять все мое прошлое вновь. Да, больно, но почему-де я не жалею. Марфа прикрыла очи и пред ними возник яркий образ счастливой Лукерьи. Она была укутана в свою белую шалку, подбочениваясь, она смотрела своими сияющими оками прямо в душу, аки живая. Марфа ждала, когда оная позовет ее, и кудесница решится, но Лукерья не звала, она лишь наоборот отмахивалась руками, строила рожицы и убегала, а потом даже и оборачиваться перестала — терялась вдали сама по себе. — Ха… — Марфа взглянула на свои кисти рук, легонько приоткрывая зеницы, — вестимо, покамест, Лукерька, ты меня оберегаешь от преисподни, не серчаешь, чай. Марфа встала и развязала веревку, бросив ее на землю к собранному букету из цветов.