Отвар

И где-то год остался ожиданью, когда застучит дождь по рамам окон московских, загремит гром, гонимый Перуновой дланью, небо сойдется в единую тьму, потянутся макушки древ к земле под напором вихря, что захватит листья за собою смерчом и прочь погонит, свистя сквозняком в хлипкие двери избушек. Хваткие руки намертво, со скрежетом ногтей, кровоточа пальцами, скрепятся за приставленную соучастниками лестницу, залезут безразборной кучей все на оную мокрую стрельцы, барабаня по стенам, беспрестанно голося сильными горлами. В тот день они будут уже вплотную у дворца, втемяшиваясь, плюхаясь на высоченное крыльцо дворца, мошкой умудрятся пробираться через решетку, где будет посиживать Наталья Кирилловна, мать будущего императора. Вопиющие стрельцы надолго останутся в памяти горящим пеклом в судьбе Московии. Сколько бояр переловлено будет в целях сыска подлого Нарышкина — не вразумить. Но то, как царица сперва спрячет царевичей в церкви, а потом, заслышав тиранов, двух во хмели стрельцов, перепрячет детей, не смея замешкав, хотя оные окажутся шустрее даже в столь неразумном обличьи: кинутся на царицу с ножами, и когда разразится в храме ее крик бесконечным эхом в высокий потолок, завсегда в голове мальчонки Петра, кой даже не позволит себе там рыдать, жуя сначала заусенцы, потом и вовсе кулаки, засядет страх, кой от кончиков пальцев пройдется да опустится в брюхе горечью до самой мучительной смерти. Видимо, что-де там сверху, свыше понимания человечьего, заставит стрельцов отбросить затею в оный день, понеже бросят свои кинжалы, признают, что кровь на алтаре — грех им пожизненный даже за грешницу Наталью Кирилловну. Быть может, сей гул бабьего визга по собору покажется им ангельским пеньем, и испугаются они, подобравшись и прочь ринувшись их отголосков. Красная площадь в те дни будет кроваста, завеет от нее рудяной кашицей, под сапогами мужиков в красных кафтанах лужицы начнут переливаться от бликов солнца, кое-где даже мясные клочки будут хлюпать под размашистыми шагами своих убивцев и всякого люда, превращаясь в сплошную алую муть на дороге, сливаясь в единое с грязью. И так со многими: вчера еще боярский род — завтра лунка крови в земле. В небосвободе дымка встанет хмарная, тут и непроглядное зловонье от подгнивающих тел поднимется к носам близ проходящих. А стрельцы и возрадуются аромату: вот гниет беда их тяжких нош, вот гниет весь царский сброд, давеча навесивший на себя боле вседозволенной власти, принижая тем самым их. Скалятся мужики на Нарышкиных — все то Милославкие о них раздули и токмо чрез многие годы сам царь узнает, что заговорные нити плел Иван Михайлович Милославский — корень бед семьи Нарышкиных. И за оного еще многие расплатятся от рослого царя с бешенными оками — и будет то неважно виновен али нет. Воссядет разодетая царица-регентша втихаря на трон одного из своих братьев, дозволит себе ручку вытянуть — глянуть на копну колец на ее смежных полных пальцах. Блеск именных драгоценностей прыснет в темных очах, да раздастся в них небывалое упоение — поднимутся оные на оконце. Она краснощекая, красногубая с карими глубокими очами не сравнится ни с кем по уму со своими братьями, да судьба сыграет и с ней — опустит в грязь по уши до того, что она запомниться змеей подколодной да знатной страхолюдиной. На пиках бордова туша — кинут будет на оные Долгоруков Михаил, кой злополучно попытается вступиться за царский род. Скуповат его час вниманья — тут же сверху служилые кинут Артамона Матвеева, чьи брызги разлетятся до окон по-московски ажурно украшенного дворца. На осклизлой от крови лавке загремят кости боярские от цепких бердышей в стрелецких кистях рук. Маленькие ножки в русских сапожках будут стоять на высоченном крыльце. У Петра оные задрожат изнутри, веля ему рухать, а рыхлый Иоанн примется упираться на трость и за рукав братца. Темноглазый и кудрявый мальчонка — пока что царёнок Нарышкиных, потными дланями вопьется в свое платьишко, приподымая подол, авось чтоб не заляпаться в последних следах своей родни и верных служилых его тяти Алексея Михалыча, тяжело сглотнет сухим горлом ком колющей слюны, ведь ему от чего-де чудилось, что кровища совсем близко к нему. Бросят живьем некогда ценный люд наземь, дабы местные псы растерзали да чернь ворон поклевала. Паче сего, глазища безбожных стрельцов станут рыскать Ивана Нарышкина, на коего яростно станет клеветать Софья. Завистливо сморщатся морды стрельцов, судя по расположению нынче Нарышкина, покуда он стал для здравого малолетнего царя тем еще доверенным лицом — игрушечки тому, копья деревянные и прочье для забав малой души. Вот и злоба от лба до пят переберет стрелецкий дух, кулаки надуются, белея. Наталье Кирилловне доложат — станет известно, что брата рыщут и к ней точно зайдут в целях поиска. Ее глаза обольются слезами, рот продрогнет, в нем зубами она прикусит язык от боли в сердце. Нарышкин с того моменту будет почивать в чулане, забитом с полна, однако с приоткрытой дверью, из щели коей он даже осмелиться поглядывать на дворцовую жизнь, но колвек краем ока. Долго не придется ожидать: тайна станет явной к утру — стрельцы сами заголосят в десяток ртов о выдачи им царицыного брата, ибо в кабаке им все доложут, а желваки оных заходят в новой волне ненависти. Тяжелая Софьина рука упадет на плечо царицы, она бережно сожмет его, понурые губы прямо, но с поддельной жалостью выдадут, что братцу несдобровать, и стоило бы его тотчас отдать разъяренной толкучей толпе служилых, дабы отогнать кружащую смуту. Слезы царицы потекут всюду и даже по рукам, питая долгорукавые ткани. Стиснутся кисти в кулаки, замежевав куски рукавиц, застучат челюсти при виде брата, и глоток в горле застрянет, начнет поддушивать, тяжко суша небо. Однако Иван весьма чуток: все поймет без слов, и траурно поворотиться прочь от Натальи его лик. Он лишь подойдет к царице и крепко сожмет ее ладони, заглянет в очи полные усталой тоски и ударится в объятия. — Не печалься, сестрица! Да не прольется же боле крови здесь опосля моей! Вознесет крест над его главой батюшка, затем приложит к устам, давая последний раз поцеловать, и глаза пустые-пустые открытыми проронят слезу, пока губы будут дрожать на кресту. Утешенье последует за сей жертвою — огромное успокоение просочится меж стрельцами после казни Нарышкина. Он, выходящий с образом, будет подобен благочестивому, светлому и безгрешному мирянину. Сия безвинность его словно бы избавит от болей, ибо дикими пытками истерзается его телеса: подвешиванием за кожу, ломаньем суставов от тяжести туши, разрыванием мягких тканей от крюков и сабель, и даже глаза полезут вон — но не сдастся его благородная честь, не сознается в том лиходействе, коего не учинял. И так не зачернит он своего происхождения, не испоганиться, а будет чтив и впредь. Темные зеницы заснуют по снедаемому лику Ивана, спускаясь к его кровастому кафтану, ища на нем сухой след. Беглая улыбка блеснет на губах, и тут же Софья скроет оную ладонью, пуча глаза. Боязно станет Софье самой от себя за борьбу зверскую, за месть нечеловечью, за руки в черноте — сие кровь, коя потемнела от сумерек. Жилами покроются кисти рук, она на оные, обперстованные, глянет в немоте. В ее главе смерд поползет дымкой, издыхая подлый вопрос «я ль содеяла?» и схлопнется тут же вместе с веками. Яркие щеки продрогнут, однако уста не выдохнут сожалений. Софья взмахнет рукавами и громко-громко сомкнутся окна, лицезрящие казнь, и очиститься лик ее от страха, уровняются удары сердца, и ухмыляющейся она развернется. На ее широкой спине в толстых одеяньях засверкают богатые узоры, на кокошнике забренчат, аки монеты, выкованные погремушки. Вдруг Раздастся треск тела о землю: мешком упадет Иван Нарышкин, а она, примется покидать прочь чужой ей двор, где погубила оная покой, но приостановится на миг. — Издохся. *** «Помилуй мя, Боже, по велицей милости твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего и от греха моего очисти мя; яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною eсть выну. Тебе eдиному согреших и лукавое пред тобою сотворих; яко да оправдишися во словесех твоих и победиши, внегда судити ти». Руки пред алтарем возлягут на жертвеннике, где столбятся свечки, к коим подымутся ее глаза, а Софья не побледнеет. Серьезным ликом она прочитает молитву про себя, да и оборвется на начатом, смежит губы от вредности, не пожелает боле отмаливаться за челядина.