Beat, happy stars, timing with things below (RothFrye One-Shots)

Джейкоб знает, что не должен тут быть. Он не должен приходить почти каждую ночь. Каждый раз, переступая через порог, тихо прикрывая тяжёлую дверь, он знает, что оставляет что-то позади. Какую-то часть себя, которая уже не вернётся. И всё же вот он здесь, в морозной окутывающей его лондонской ночи, и здесь же — невозможный, невероятный мужчина, смотрящий на Джейкоба как на короля мира. — Джейкоб Фрай, ты вернулся, — усмехается Рот, медленно подходя к нему, приветственно обнимая, и сердце Джейкоба бьётся в десять раз чаще, — молодец, можно ли гордиться тобой ещё больше, мой дорогой? Это место принадлежит ему, а он — этому месту, в этом сомнений быть уже не может. Джейкоб широко улыбается, даже не пытаясь скрыть свою радость. Он готов повторить всё заново, спуститься в ад и обратно, лишь бы услышать ещё раз, как Рот это говорит. Хладнокровный ассасин исчезает; на его месте появляется кто-то, кого Джейкоб ещё совершенно не знает. Я только что убил дюжину людей для тебя. Я сделаю это снова, только скажи. * * * Джейкоб знает, что он не должен этого делать. Это неправильно со всех возможных сторон, но стоит Максвеллу его поцеловать — все сомнения и все его принципы исчезают. Всё кажется верным, всё так, как должно быть. Он чувствует себя живым, он свободен, и наконец никто не осуждает его. — Мой прекрасный, прекрасный мальчик… — Максвелл касается его спины, покрывает поцелуями напряжённые плечи, и Джейкоб вздрагивает, наручники болезненно реальны, и запястья начинают ныть, — позволь мне взглянуть на тебя… на тебя настоящего. Запах крови становится отчётливым, он смешивается с ароматами хорошего виски и табака, и это сводит Джейкоба с ума. Он коротко вскрикивает на очередном взмахе плетью — более сильном в этот раз. Слёзы выступают на его глазах, но голос Максвелла возвращает его в безопасность в очередной раз, после каждого удара. Он не должен доверять этому человеку. Рот — не друг, Рот — невероятно опасный любовник, Рот намного, намного старше его. Ни при каких условиях он не должен ему открываться, не должен так доверять, но вот они здесь. Он никогда не признает это, но в глубине души Джейкоб знает, что если когда-нибудь Рот захочет его убить, он сделает это не задумываясь. Его изящество напускное, оно успешно прячет годы выживания на улицах Лондона. Он не должен ему доверять. Но его голос ломается, и треск плети разрывает тишину на части. Ещё раз. Прошу, ещё раз. Джейкоб не видит Максвелла, но знает, что он довольно, одобрительно улыбается. * * * Джейкоб Фрай не умоляет, все это знают. Но вот он здесь, на этих чистых простынях, готовый умолять, доведённый до точки невозврата парой движений. Он молод, он нетерпелив, его кровь кипит, и если бы не верёвки… Но Рот явно наслаждается видом, ловя каждый звук отчаяния, слетающий то и дело с губ его любовника. — Дорогой… — Максвелл склоняется над ним, его перчатки пахнут кожей и порохом, и Джейкоб стонет и выгибается, — терпение, мой дорогой. Мы только начали. Его голос хриплый и низкий, но в нём нет угрозы — скорее нежность и что-то ещё. Джейкоб не позволяет себе об этом задуматься. Его нервы оголены, как и он сам; он обнажён, с него сорваны все предрассудки, сорвана его корона, сорван так тяжело заработанный титул короля лондонских улиц — вот он, полностью поддающийся и умоляющий о намёке на прикосновение. И Джейкоб закрывает глаза, отдаваясь полностью, не оставляя от себя ничего, сгорая, словно свечи вокруг него, жадно делясь этой страстью с Ротом, который, кажется, уверен, что их время бесконечно. * * * У лондонских ночей особое место в его сердце. Запахи дождя и травы, масла и дерева, запахи старых пабов и тяжёлых фабричных машин. Джейкоб не понимает, как он мог жить без этого, без суетливого водоворота огромного города, который стал центром всего мира. Без этого чистого адреналина, без царапин на ладонях и синяков по всему телу, которые оставили на нём грубые лондонские камни. Без крови на его губах и металла на его пальцах. Без Рота. Он вздыхает, взбирается на крышу и накидывает капюшон на мокрые волосы. Джейкоб знает, что до дома Максвелла — десять минут, десять минут до момента, как он услышит знакомый голос, и в его нотах исчезнут все треволнения дня. Он уже знает самый короткий путь, ему не нужен кэб, он хочет чувствовать каждый чёртов шаг и прыжок на пути. Он должен чувствовать их всем телом. — Я скучал, Джейкоб, — Рот улыбается, и Джейкоб готов отдать весь мир за то, чтобы поверить в искренность этой улыбки. — Смотри, мой балкон всегда открыт для тебя. Или дверь, что бы ты ни выбрал. Чёрт бы его побрал. Его, его голос, его улыбку, его губы, его руки, которые Джейкоб уже слишком хорошо знает. — На колени, мальчик мой. Джейкоб Фрай ни для кого не опустится на колени. Для тебя? Да. * * * На улице практически утро, когда Джейкоб понимает, что он едва двигается. Его тело ноет, дыхание сбито, руки всё ещё дрожат. Он чуть не урчит от удовольствия, но, чёрт возьми, он взрослый мужчина, как бы его не называл Рот. Он смотрит, как Максвелл ходит по комнате, необычно спокойный, и Джейкоб внезапно слышит знакомую музыку. Он слышал её и раньше, он знает, что это, он видел её недавно в одном из магазинов — слишком дорогую и слишком ценную, слишком ненужную в его нестабильной жизни, слишком… хрупкую. Музыкальная шкатулка. — Ты собираешь их, не правда ли? — Рот поворачивается, и в его руках маленькая деревянная коробочка. — Мой подарок тебе. Не нужно бегать за глупыми мелочами по всему Лондону, когда у тебя есть… влиятельные друзья, которые обо всём позаботятся. Сердце Джейкоба ускоряется, и он смотрит на Рота с недоверием. Боль в теле забыта, и он спрыгивает с постели, даже не поморщившись из-за новых ран. Невозможно. И всё же… Он аккуратно открывает шкатулку, нежно касаясь изящных узоров на деревянной крышке. Музыка, что он слышал раньше, наполняет комнату, исчезая в открытом окне и утреннем тумане. Он всё ещё не верит, его руки дрожат, и все его эмоции написаны на его лице на радость Роту — danse macabre* его подавленных и невысказанных чувств. И Рот прекрасно знает, что он сделал. Его улыбка не самодовольна, и хоть он и прекрасный актёр — он не может скрыть того, чему не место в этой комнате, в этом мире, в этой реальности, которую они теперь делят на двоих. Зачем? — Почему нет? — смеётся в оглушительной тишине Максвелл, явно довольный произведённым эффектом. — Чтобы порадовать тебя, мой дорогой, у меня же получилось? Музыка ещё звенит в ушах; щёки краснеют, будто обожжённые невидимым огнём. Джейкоб знает, что когда покинет эту комнату, он больше никогда не будет прежним, он оставит позади что-то очень важное. Что-то, что он уже никогда не вернёт.