Тебя выдают глаза

      Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыши.       Предположим, он просто обознался. Да как можно было спутать человека с дрянью? Начнём с начала. Предположим, в мире нашёлся кто-то более изворотливый и проницательный, чем он (это вызывает неконтролируемый смех). Снова не то. Предположим, он ошибся.       — Правильно говорят: одалживаешь деньги другу – теряешь и деньги, и друга. На, свинья заплесневелая, жри свою алмазную икру.       Белужья икра пирамидкой падает на голову с редкой плешью, она скатывается по лбу и щекам, блестит. Выстрелившее без глушителя в воздух недоумение. Этого можно было ожидать. Почему не предугадал заранее? Ошибка. Он ненавидел ошибаться. Он видел людей насквозь. Так почему упустил? Кто ответит за это?       Вечер пятницы. Центр Апкучжона. Стук каблуков, дробящих мраморный пол. Негодующе расстёгнутые полы пиджака. Оттянутый галстук. Втянутые щёки. Нервное движение пальцев по уложенным волосам – он пытается обуздать деструктивные эмоции. Здесь и рационализация не потребуется: оправдывать было нечего, Намджун поступил по совести и кодексу. Лоб краснеет. Пугливые взгляды сотрудников на прощание (надеются больше никогда его не встретить вживую), они прячутся по углам с бесцветными лицами – точно коммунисты напротив стены перед расстрелом. Шлейф разочарования тянется за Намджуном. Что-то глубже и опаснее, чем разочарование. «Это» начинает формироваться в воздухе, приобретает форму, плавится из стали, со сформированным «этим» можно идти войной против всего человечества. Намджун мог выжить в одиночестве на этой планете, ему здесь никто не нужен. Гнев и ярость заполняют воздух, закупоривают лёгкие. И невидимая рука, вдавливающая кадык в шею, растворяется с его уходом. Они с облегчением выдыхают.       У него отобрали землю, доверие, товарища, но – не гордость. Намджун умрёт, а кости его не сгорят в печи, гордость не позволит им даже треснуть. И тогда им придётся выплавить урну под заказ – под размер его скелета.       — Господин Ким! Господин Ким! — голос летит через коридор, вышибает дверь, тычет Намджуну между лопаток.       Намджун даже не оглядывается, накидывает солнечные очки, кусает внутреннюю сторону щеки, гремит часами на запястье. Вдох. Выдох. Вдох.       — Господин Ким!       Выдох.       — Господин! Подождите!       Вдох. Глубокий вдох. До боли в рёбрах.       Ким Седжин подаёт жест персоналу, через минуту выезжает чёрный кабриолет. Мужчина раскрывает перед Намджуном дверь, а тот глядит на него сквозь тёмные линзы очков, безмолвно обвиняет в собственном промахе, мысленно проецирует на него свой гнев. Выдыхает. И у него ничего не выходит: Седжин слишком преданный и простой, чтобы быть способным выдержать эмоциональную баталию. Намджун проводит ладонью по лбу, игнорируя открытую дверь, стягивает пиджак, закидывает на плечо и, молчаливо развернувшись, следует в противоположную сторону.       — Погодите! Куда же вы?! — мужчина бросается вслед за Намджуном, все остальные сотрудники оглядываются на них и ропщут им вслед.       Тридцатиградусная жара.       Пот от загривка течёт вниз по шее.       Было бы здорово вложиться в научную компанию и потребовать разработать навесной купол, отталкивающий пекло и направляющий его в какое-нибудь космическое пространство.       Точно, купол, чтобы накрыть Сеульский муравейник, гудящий и трещащий от пробок, канализаций и неудачников. Руки в карманах брюк сжимаются в кулаки – в них тлеет импульсивное желание сбросить на город атомную бомбу.       — Господин Намджун! Машина позади, куда вы идёте?       — Не хочу я, — резко обрывает мужчину Намджун, он упрямо идёт вперёд, широкие очки спасают от солнца, прохожие оглядываются. Если рядом с ним была бы охрана, он приказал бы расчистить улицы, подмять чужие заинтересованные взгляды. — На Хондэ хочу, я там не бывал с тех времён, когда меня выкинули из Сеула!       — Х-Хондэ?! Да куда же в такое время? Скоро ведь вечер! Что вы забыли на той улице циркачей? — с пренебрежением подмечает Седжин, он нагоняет Намджуна и семенит позади. — Или у вас там встреча? — мужчина припоминает график. — Но ведь сегодня больше не запланировано никаких встреч. Вы устали? Заказать вам номер со СПА? Может, собрать покер? Заказать самолёт до Японии? И Господь Всемогущий, что вы позволяете себе? Это ведь уважаемый человек. — Седжин опоминается и по рации отдаёт приказ: — Быстро прочешите Хондэ, расставьте людей по периметру.       — Ты где человека увидел? — обернувшись, недоумевает Намджун, он опускает очки на кончик носа, из-подо лба осуждающе смотрит на мужчину, а затем возвращает взгляд вперёд. Отражение его фигуры мелькает в стёклах цветных витрин, он поправляет свои волосы, расправляет плечи. Люди отскакивают перед ним в стороны, как рассыпанный по полу бисер, и тонут в его тени. – Осёл он полоумный, а не человек. Ничего не желаю слышать об этой свинье, надо будет копнуть под него. Поговаривают, он любит баловаться подростками. Слышал что-то про это?       Седжин быстро мотает головой и ошарашенно глядит на спину Намджуна. Как он может так спокойно рассуждать об этом?       — Ну так разузнай. Доложим куда надо, будет этот лизоблюд знать, как мне дорогу переходить. Или, может, ты знаком с его женой? Знаешь, куда она ходит? Знаешь её любимые магазины, спортзалы, рестораны? Нет? Чего умолк? — оглядывается. —Думаешь, для меня это слишком низкий поступок? Может быть, ты и прав. Да и мне сейчас с замужними связываться не хочется. Если честно, подумываю вернуться и макнуть его голову в унитаз. Сейчас я никуда ехать не хочу, никуда возвращаться не хочу. Хочу только одного – свободно гулять и ни о чём не думать, как пять лет назад. Чтобы голова пустая была. Вытряхнуть бы мысли, как пепел из пепельницы. И ты либо молча идёшь за мной, либо возвращаешься в автомобиль и стережёшь руль, ясно?       Мужчина, пристыженный, опускает взгляд и молча следует за Намджуном.       Менее чем через час они оказываются на Хондэ, и Намджун выдвигает условие: ни слова о работе, иначе уволит (ложь). Он беспорядочно останавливается возле точек с едой, смещает очередь, оставляет денег в десять раз больше положенного и продвигается вглубь района на манер Моисея – острым взглядом, уверенно нацеленным вперед, раздвигает толпу, словно воду. Время от времени Намджун останавливается возле артистов, руководствуется личным правилом, уделяя каждому по пять минут, и двигается дальше. Он ловит на себе внимательные взгляды, оглаживающие его рубашку и строгие брюки, мерилом глаз они измеряют стоимость ботинок, носом втягивают ценник одеколона, нутром раболепщут перед незыблемой уверенностью. Намджун хаотично ест всю еду подряд, начиная с хоттоков и заканчивая джипанги, он надкусывает, съедает ровно половину и выбрасывает, пресытившись дешёвым привкусом. Он поправляет безразмерную шляпу с фиолетовым пером (Седжин, потупив взгляд, задумывается: «Когда успел?»), тяжко вздыхает, глаза, помятые тоской, разглядывают динамичную толпу, и откуда-то издалека он улавливает пение, волшебный голос, пианино и скрипку. Резко Намджун меняет вектор направления, утягиваемый голосом с противоположной стороны Хондэ, ускоряет шаг, по пути выбрасывая в ведро пустые шпажки, и вдруг резко останавливается.       — Слышишь, Седжин? — Намджун, взволнованный, указывает оставшейся шпажкой на толпу, полукругом окружившую артистов.       — Да, что такое?       Намджун пробирается вперёд, чтобы взглянуть на инструменты и артистов. Перед ним двое парней, один повыше, а другой пониже. Оба привлекают внимание не только игрой на инструментах и пением, но и внешностью. Юные и трудолюбивые – это Намджун улавливает своей интуицией. Но больше всего внимание к себе притягивает парень со скрипкой: тот пританцовывает, двигая смычком, улыбается толпе, проходится по полукругу, ловко вторгается в личное пространство, и в этот момент Намджун тут же утрачивает к нему интерес. Парень, играющий на клавишных, остаётся неподвижным: двигаются только его пальцы и губы, на шее выступают толстые вены. Пальцы перебирают по клавишам, словно щупают женское тело, и тот начинает петь. Возможно, Намджун однажды и мог слышать эту песню, но в их исполнении признать не может. Наверное, в нём проклёвывается тоска по прошлому, парень за клавишными поёт голосом, сотканным из ностальгических оттенков: Намджун хочет подойти к нему и спросить, не помнит ли, случайно, каким Намджун был пять лет назад – потому что он себя уже совсем позабыл. Он окончательно стягивает галстук, кидая в руки Седжина, расстёгивает несколько верхних пуговиц, когда дыхание перехватывает и в голове возникает шум. И Намджун едва не задыхается, когда понимает, что начинает испытывать то, от чего не страдал долгие годы – бессилие, усталость и желание упасть на кровать. Голос, обезоруживающий, убеждает, что проявление слабости – это не вето. Плечи опускаются впервые за пять лет, подбородок чуть наклоняется вниз, веки прикрываются: он был сильным слишком долго. Прежние убеждения разбиваются о хрустальный голос.       Парни прекращают играть, тот, что со скрипкой, подбегает к толпе под громкие аплодисменты, подсовывая шляпу, низко кланяется каждой купюре и монете. Намджун толкает Седжина в бок локтем и говорит:       — Подойди к ним и спроси, смогут ли они так играть для меня каждый день.       — Каждый день?! Они?! — громко изумляется мужчина, выпучив глаза. Намджун, пытаясь смирить его взглядом, приподнимает брови. — Вы нанять их хотите, что ли? Так они же уличные музыканты, попрошайки, шуты! Давайте лучше отправимся в театр, в оперу! Вот там настоящие артисты, а не эти... эти...       — Не принимаю никаких возражений. Я тебе приказал – твоё дело исполнять. Хоть умри, но выполни.       И Седжин до того теряет дар речи, что целую минуту стоит на одном месте и глядит на музыкантов. Губы превращаются в тонкую полоску, руки одёргивают подолы пиджака, спина выпрямляется, в глазах блестит сталь.       Из-за шума толпы Намджун не может услышать то, о чём они говорят. Он с нетерпением, как у пятилетнего ребёнка, разглядывает то Седжина, твёрдо держащегося перед музыкантами, несмотря на своё пренебрежение к ним, то низкого и высокого. Выражения их лиц не прогнозируют хорошие новости. Намджун видит, как низкий в солнечных очках отрицательно мотает головой, прикусывает нижнюю губу – он словно вынужден не по собственной воле дать отказ. Окружающие люди поднимают телефоны, узнав Намджуна, начинают фотографировать, а дети, задрав головы, с интересом смотрят на него. И тогда Намджун встревает в разговор.       — Вы отказываетесь? — с близкого расстояния они выглядят иначе. От них разит подростковыми замашками и юношеским максимализмом. Сколько им лет? Одеты они на слабую тройку, материал – очевидная дешёвка, швы кривые. Реплика? Не отталкивает Намджуна от них только талант, и его упускать он не собирается. Его голос – острие скальпеля, препарировавшего нечто сакрально-личное, ещё никому в жизни не удавалось достичь этого мягкого места, даже самому Намджуну. — Вас не устраивает цена? Условия? Что?       — Мы просто не хотим делать это лично для кого-то, — высокий скомканный голос, Намджун смотрит на низкого, но натыкается на собственное отражение на поверхности очков. Интересно, выдержит ли он зрительный контакт? Намджун самодовольно ухмыляется. Невозможно. Голос выдаёт его несформировавшуюся личность. Значит, если слишком юны. — Поймите, мы подаём нашу музыку в массы, а не-       — Ким Намджун, — он подаёт руку, её жмут в ответ.       — Чон Чонгук, — отзывается высокий, он держит скрипку, на чёрных лакированных изгибах выделяются его покрасневшие пальцы.       — Чимин, — низкий руку не подаёт, и для Намджуна это своеобразный знак, оскорбление, вызов. Он просовывает кулаки в карманы брюк – поступает так только в исключительно враждебных ситуациях.       — Я готов заплатить любые деньги, потому что такой талант... — Намджун, в надежде расположить к себе Чимина, с фальшивым восхищением разглядывает его с ног до головы. Одним только взглядом можно смутить человека и затем начать манипулировать им. С таким, как Чимин, этот трюк легко можно провести. — Разве можно пропадать на улице такому таланту? Такому голосу? Сколько вы зарабатываете здесь? Двадцать тысяч? Тридцать? Я дам вам в сотню раз больше.       Седжин ещё шире раскрывает свои глаза, крутит ими, глядя на Намджуна, и крепко смыкает челюсти, складывая руки спереди.       Да что происходит вообще?       — Мы же сказали вам, что не готовы работать лично на вас. Можете приходить сюда, как и все остальные, и наслаждаться нашей музыкой. Пожалуйста, нам не жалко! Мы будем только рады вашему присутствую!       — Слушай, парень, — Намджун, устав от безмолвного возмущения Седжина, грубо отталкивает его в сторону, крепко обхватывает плечо Чимина, надавливает на ключицы большим пальцем и чуть наклоняется, чтобы глаза были на одном уровне. Старая джинсовка с радужными заплатками. Он чует запах страха. Втягивает носом. Наслаждается. Когда вторгаешься в личное пространство ничтожества, получаешь контроль над его волей. — Думаешь, такой ты нужен кому-нибудь за такое количество денег, которое я могу дать вам? Ты совсем с головой не дружишь. Взгляни на себя в зеркало – увидишь жалкого пацана в дешёвом тряпье без твёрдого настоящего за плечами и без светлого будущего впереди. За то время, что я говорю с тобой, я успел бы заработать уже несколько сотен тысяч. Но я стою и церемонюсь тут с тобой! Эй, ты кем возомнил себя? — пальцы второй свободной руки сжимают подбородок, как добела раскалённые тиски. Чонгук тянется стряхнуть с Чимина чужое давление, но Седжин не позволяет и без слов отодвигает подол пиджака, демонстрируя пистолет в кабуре.       Чимин дёргает плечом, отрывает от лица властные пальцы, сжимающие крохотное сердце и крошки перепуганной души, втягивает щёки и громко дышит. С усилием. Со страхом.       — Что, хочешь что-то вякнуть? Говори мне!       — Если вам деньги дороже человеческого общения, то я не смею занимать у вас ни минуты!       Чонгук и Седжин одновременно переглядываются. Обстановка накаляется. Седжин адаптируется быстрее, потому что изучение поведения Намджуна за эти несколько лет выковали в нём привычку и реакцию. Он всё ещё продолжает слегка удерживать Чонгука вытянутой рукой.       — Чимин, давай лучше собираться. Я сейчас уберу в чехол инструменты, и мы пойдём.       — Сколько вам надо? — не унимается Намджун, вставая перед Чимином, до мозга не может добраться осознание того, что манипуляция не удалась. — Сто тысяч? Пятьсот? Или, может, миллион? Назови цену – и я дам вам столько, сколько надо. Поверьте, я могу позаботиться о том, чтобы вы больше никогда не смогли играть на улицах. Будете бегать по переулкам от моих людей и прятаться в доме за диваном. Будете дрожать только от одного моего имени.       — Знаете!.. — Чимин повышает тон, разглаживает сгибы своего помятого голоса. — Я могу догадаться, что вы, кажется, не очень хороший человек! Нечестный. Я прав? Отстаньте от нас, мы ничего плохого не сделали вам! А вы хотите своими деньгами, которые в гробу я видал, уничтожить искусство! Шантажируете?! Людей без власти? Как это... низко! Боюсь представить, каким путём вам удалось достичь своего положения в обществе. Да от вас же несёт ненавистью ко всему живому. Что думаете, вы тут царь и бог? Что вы строите царство божье на Земле? Ваши идеология и действия — рак общества! Вы — гнилое яблоко, заражаете всех окружающих страхом перед деньгами!       — Ч-Чимин, пойдём. Пойдём, — Чонгук дёргает Чимина за рукав, прерывает его тираду. Он вешает чехол со скрипкой на плечо, собранное пианино пихает под мышку и уводит Чимина за собой, время от времени оглядываясь на Намджуна – боится, что они проследуют за ними.       Когда музыканты скрываются за углом, Намджун не сдерживается, стягивает с себя шляпу, бросая под ноги, и срывается с места. Ярость возрастает прямо пропорционально ускоряющемуся шагу, из-под каблуков летят искры, плечи, словно таран, сносят толпу, а взгляд сковывает каждую захваченную в поле зрения душу во льды. Сволочь. Он не признаёт, что кому-то удалось задеть его, оскорбить или унизить честь и достоинство. Это невозможно. Низшее существо. Намджун слишком сильный для того, чтобы чьи-то слова имели вес против него. Падаль. Эти проклятые музыканты не нуждаются в его деньгах? Ничтожество. Отлично, думает Намджун, если они не поняли его с первого раза, то нужно в этом их убедить.       По возвращении домой он грубит швейцару, за ужином критикует мясо и бросает блюдо в стену, сворачивает посуду со стола, пинает прислугу, переносит все звонки на следующий день, до изнурения занимается в зале и не слышит, как скакалка щёлкает по коже, вздувая борозды.       Сегодняшний вечер отдаёт горечью. Словно пепел лизнул.       И мысль негодования не даёт покоя. Словно жвачка, прилипшая к нёбу.       Он зовёт к себе в кабинет Седжина, приказывает позаботиться о музыкантах с Хондэ, но, задумавшись, отменяет приказ. Его голос ему нужен. Не позволит голосу, вскрывшему его слабости, попасть в открытый мир.