Тебя выдают глаза

      Намджун отменяет вечерний покер, полёт на Карибы, встречи по вложениям капитала в торговый комплекс, отказывается от запланированного активного отдыха в Марокко, переносит собрание акционеров. Он идёт на крупные жертвы ради одного заносчивого музыканта с Хондэ, обладателя хрустального голоса. От мыслей о том, что он вынужден подстраиваться под кого-то, у Намджуна начинает болеть голова.       Седжин отвозит Намджуна на Хондэ по расписанию, которое он составил исходя из частоты выступления двух музыкантов (вторник, четверг и воскресенье – настолько невыносимо невыгодные для миллиардера дни, что старые борозды на коже не успевают заживать). Седжин серьёзно пытался вразумить Намджуна, выводил его на дискуссии, приводил аргументы. Да разве он не знает Намджуна наизусть? Всё было бессмысленно.       Они занимают своё привычное место на краю полукруга, Намджун стоит с выражением отрешённой сосредоточенности на лице, и такие метаморфозы всегда пугают его, потому что он ненавидит обнажать свои уязвимые места. Седжин, заметив безжизненно-каменное лицо, напрягается, потому что помнит, к чему всё в конечном итоге это приводит. Со стороны Намджун походит на предмет в комнате, который совсем не вписывается в общий интерьер – что-то вычурное и хитровыдуманное на фоне голых стен с заплесневелыми подтёками. Вырезка из глянцевого журнала, приклеенная на страницу газеты. Намджун всё глубже погружается в себя и объедки терновых воспоминаний. Больно. Глаза уставляются на пухлые пальцы, тискающие пианино, Намджун пытается напрячь зрение и слух, – бесполезно – и он не может совладать с собой. Маячат чёрные очки. Они выводят Намджуна из себя, но хрустальный голос снова заталкивает внутренности обратно, мнёт их, толочет до крошки. Его очки не дают покоя, большую часть выступления Намджун неотрывно глядит на них и задерживает дыхание – как снайпер для точного выстрела. Чимин одновременно вызывает ненависть и восхищение. Если сорвать с него очки и заглянуть в соты его души, он непременно сдастся. Его очки – иконостас. Единственная преграда, барьер, Нурикабэ, вьюшка. Они мешают Намджуну.       — Может, у него маленькие глаза? — предполагает Седжин, пытаясь успокоить Господина.       Намджун опускает на мужчину ничего не выражающий взгляд и молчит.       — Или глаза нет? Или шрам? Или..       — Хватит. Ты мешаешь.       Догадки Седжина – завуалированный укор беспомощности. Но Намджун знает, что эти очки как признак подавленной личности. Низкой самооценки. Страха перед обществом.       Сорвать очки.       Сорвать очки.       Сорвать очки.       Схватить за волосы.       Закричать в ухо, добраться до низкосортной души и вывернуть наизнанку. Чтобы его стошнило собственной слабостью перед взглядами и обществом. Глаза не зеркало души, они сейсмограф личности, комплексов и особенности пережёванного опыта. Краткое содержание. Обобщение пережитых годов, умещённых в один обезоруживающий взгляд длительностью в секунду.       Боится толпы. Защищается. Отражает удары.       Сорвать очки.       Сорвать очки.       Сорвать очки.       Неуверенный. Закомплексованный. Намджун видит его насквозь. Чует, что кости его выкованы не из стали. Такими людьми очень легко и аппетитно манипулировать. Намджун облизывается. Если взять под свой контроль, распространить власть на живого человека и полностью подчинить себе. Одно дело – владеть землёй и сотрудниками, другое дело – лепить чужую личность под себя. Владеть человеком, его волей, его разумом.       Чимин качает головой в ритм мелодии, пока Чонгук аккомпанирует на скрипке, смычок стонет, он посылает зрителям хитрые взгляды. Мелодия замедляется, звучит тише, скрипка начинает мятежно и жалобно стенать, и тогда вступает Чимин, голос его, безбрежный, начинает распространять свою исполинскую власть, чувственная гамма нот закапывает под морской пеной. Голос наполнен таинственной глубиной. Лучи закатного солнца застревают в его волосах. Крики птиц наполняют вечернее небо. Окружающий мир отходит на задний план, словно картинка.       На каждом выступлении они играют только вдвоём, Чонгук часто взаимодействует с толпой, танцует, выдаёт фокусы и постоянно крутится вокруг Чимина, направляя заискивающую улыбку на него, словно пытается спровоцировать на контакт с публикой. Но тот, непреклонный, остаётся верным только себе и пианино. Намджун не знает ни одной песни, которую они исполняют еженедельно, но, сидя в автомобиле, вдруг ловит себя на том, что под нос напевает мелодию, отстукивая пальцем ритм по кожаной обивке.       И ещё ни разу он не подал им деньги.       Дело не в скупой душе, не в принципах, дело в горделивых костях, и если только одна благородная мысль протиснется сквозь бастионы его души, кости покроются трещинами, скелет накренится внутри кожаной оболочки, и Намджун останется хромым до конца жизни.       Музыка становится торжественной, голос звучит с живой таинственной страстью, Чимин поёт высоко и чистосердечно, он – энергия, он – взрыв искусства. Он достигает фальцета, старательно вытягивает каждую ноту, пальцы сокрушённо давят по клавишам. В особо чувственные кульминационные моменты Чимин ненадолго избавляется от своего образа юнца, задавленного вниманием толпы и суровостью жизни, лицо его приобретает живые оттенки, брови активно двигаются, на губах может блеснуть скромная, но очаровательная улыбка. Каждую песню он пропускает сквозь себя, живёт ею, становится олицетворением композиции. Как только мелодия заканчивается, его потряхивает, как при ознобе. Психологический дискомфорт, думает Намджун, не иначе. Он отвлекается на рядом стоящего мужчину и по запаху понимает, что тот пьёт невыносимо дешёвое пиво. Настолько дешёвое, что Намджун готов подарить ему завод отменного немецкого бренда.       Намджун внешний вид не смягчает ни на секунду, он – несокрушимый монолит стоической гордости; глаза сохраняют ледяную сталь, губы, вырисованные тонкой кистью, превращаются в некрасивый изгиб, лицо выражает презрение на грани слепой ненависти. Седжин, глядя на Намджуна, понимает, что впервые видит, чтобы Намджуна на подобные эмоции выбивало нечто чувственное и человечное. В нём с каждым годом отмирает что-то святое. Седжин думает, что их выступление вызывает в Намджуне разрушительную ярость, именно по этой причине он никогда не позволяет Господину носить с собой оружие (даже в целях самозащиты). Настолько безобразен его гнев. Ради чего он мучает себя и свою душевную конструкцию?       Однако голос Чимина возрождается и обостряет в Намджуне все самые живые и миролюбивые эмоции, солнечным затмением перекрывает цитадель его вражды. Так много лет прошло. Намджун уже решил, что у него зачерствело сердце. Состояние перманентного желания завладеть и подчинить едва не сводит с ума.       — Знаете, хорошо парень поёт. Вы, как всегда, были правы, отменное у вас чутьё, — признаётся Седжин, подмывая Намджуна лестью. — Не голос, а мёд! Но вам, кажется, это перестало нравиться. Может быть, стоит вернуться?       Неожиданно Чимин заканчивает. Протянув ноту, он словно подкидывает её к небу, вбивая в облака, и обрывает, закрывая рот. Вместе с ним замолкает и музыка. Толпа, оглушённая, растерянно глядит на музыкантов, а потом взрывается в аплодисментах. Чонгук поворачивает микрофон к себе и объявляет, что сегодняшнее выступление окончено. Дальше Намджун пропускает всё мимо ушей (что-то о пожертвованиях, расписании и социальных сетях для связи), взгляда не отрывая от Чимина, который, несмотря на вечернюю духоту, дрожит – скорее всего, от волнения – и беспорядочно улыбается. Он не кланяется при звоне и шуршании денег, не пытается заговорить с ними или поблагодарить, держится обособленно, делает вид, что занят своим пианино.       — Седжин, автомобиль готов? — музыканты начинают собираться, и Намджун обращается к мужчине, скучающему у него за спиной, тот оживляется.       — Так точно, Господин, всё готово.       — Тогда всё по плану. — Намджун выбирается из полукруга восхищённых людей, принимает из рук Седжина пиджак. — Чонхён берёт на себя Чонгука. Возмущается только один этот Чимин, но мне кажется, в его отсутствии он будет более мягким в своих выражениях, не думаешь? Особенно за закрытыми дверями, — ухмыляется. — Оставайся здесь. Проследи за ними, но только не показывайся им на глаза. И предупреди нас, как только они приблизятся к нам.       Мужчина безропотно кивает головой, говорит, что обо всём позаботится, и Намджун покидает его, отправляясь к автомобилю. Когда он садится в салон кабриолета, солнце уже затекает за горизонт, воздух снаружи, пропитанный зловонным запахом канализации и пылью, вызывает нестерпимые головные боли. Вот бы изобрести гигантскую машину, способную профильтровать весь Сеул.       Через зеркало заднего вида он пересекается взглядом с охранником за рулём и, тяжко вздыхая, откидывается на кожаное кресло, прикладывает пальцы правой руки к губам и задумывается. Всякий раз после посещения Хондэ Намджун ощущает наступление умиротворения, смысл жизни, заострённый стремлением зарабатывать деньги, исчезает, агрессия, потухнув, сменяется на душевное спокойствие, и нервы – не оголённые провода, а строение соцветий.       — Они вышли, — осторожно объявляет Чонхён, обращаясь к Намджуну и поворачиваясь к нему корпусом, не отрывая руки от руля. — Через пару минут пройдут мимо нас.       — Отлично, — безэмоционально отвечает Намджун, выплывая из размышлений. Взгляд, затуманенный, он направляет на тонированное окно.       Беспрерывные воспоминания, переплетающиеся с графиком работы на месяц вперёд, вызывают дикую сонливость. Ослабленные руки безвольно свисают с колен. Как только Чонхён покидает водительское кресло, хлопая дверцей автомобиля, Намджун получает сигнал – следует очнуться.       Намджун поспешно выбирается наружу, ударяясь затылком о раму. Он ловит взглядом две знакомых спины в нескольких метрах от себя, ждёт, когда они перейдут дорогу, даёт знак охранникам и следует за ними, отряхивает рубашку от невидимой пыли и разум от усыпляющих мыслей. От пыли ему снова становится дурно: она снаружи него, она внутри его лёгких, она часть кровеносной системы, она марает его сознание. Среди людей следует сохранять трезвость рассудка, бдительность должна быть закручена до предела, а солнце и пыль обезвреживают Намджуна. Чонхён в команде с двумя охранниками уверенным шагом приближаются к музыкантам, в правой руке сжимая платок, смоченный хлороформом, ловко огибает прохожих. Когда люди, надвигающиеся динамичной стеной, отталкивают Намджуна назад, он теряется на месте, озирается по сторонам, боясь, что уже потерял музыкантов из вида, и, грубо отталкивая всех на своём пути, выбегает вперёд. На мгновение он тушуется, стрелка внутреннего компаса истерично дрожит, пока перед глазами не появляется Чимин: тот продолжает свой ход, но уже в одиночестве. Торжествующий оскал растягивает лицо в обе стороны, Намджун ускоряется и уже вскоре оказывается справа от Чимина, косится на него, уверенно поднимая подбородок и подмечая разницу в росте. Тот, почувствовав присутствие поблизости, ладонью проводит по локтю Намджуна и хватается за него, толпа сжимает их по бокам.       — Вот ты где, думал, нас разъединили. Сегодня так много людей. Знаешь, Чонгук, думаю, мой Чарльз уже неисправен. Посмотришь его дома хорошенько? — тараторит Чимин и охает каждый раз, когда в него грубо врезаются плечами. Лицо не выражает ни единой эмоции, чистый лист, тон безграничного безразличия.        «Чарльз?!»       А Намджун сильнее смущается, потому что в очередной раз планы против Чимина скрипят и превращаются в руины. Такой исход он не прогнозировал. Чимин продолжает идти, крепче сжимая локоть.       — А ещё в малой октаве не до конца прожимается «ля». Интересно, почему это? Как думаешь, если нам не удастся его починить, новое обойдётся нам дорого? Ума не приложу, как можно играть без целой ноты. Всё равно что писать на печатной машинке без буквы «А».       От асфальта поднимается жар, Намджуна окутывает кокон из запахов дешёвых автомобилей и масел. Тошнотворно. До звона мыслей.       — Ты чего молчишь, Чонгук? Что-то происходит? Или ты всё ещё в обиде, что я поломал твой ноут?       Они продолжают ход. Толпа постепенно рассеивается.       — Я ведь не специально, ну, опрокинул кувшин, с кем не бывает... — Чимин тихо вздыхает, почёсывая макушку. Он расстроен. Звучит слабо и неуверенно. — Давай... давай мы лучше вместо пианино купим тебе новый ноутбук. Думаю, если мы переберём пианино, то найдём проблему, а вот с ноутбуком так не получится, да? Тем более он так нужен нам. От моего кнопочного телефона толку нет. Мы прилично зарабатываем сейчас, пока лето. Давай купим тебе, а, Чонгук? — уголки губ дёргаются в радушной полуулыбке, жалкой, пронизанной раскаянием. Но Чимин быстро сдаётся. Улыбка увядает. — Прости, я не хотел.       — Хорошо играешь, — без доли сарказма признаётся Намджун.       И Чимин тут же останавливается, резко отрывая от Намджуна руки, он, ошарашенный, замирает и прислушивается. Он напуган. Крутится в сторону Намджуна, раскрывая рот от удивления.       «Как?!»       — Вы?! — дрожь завладевает его голосом, он крутит головой по сторонам, поправляя солнечные очки. — Где Чонгук?! Чонгук! — Чимин дёргается, не зная, в какую сторону ему сбежать. Рядом с ним нет Чонгука. Почему сразу не обнаружил?       — Совсем уже зазнался?! — вскрикивает Намджун, сгорает последняя нервная клетка, от умиротворения остаются только осколки. — Как ты смеешь вести себя со мной так?!       Люди оглядываются на них и обходят стороной.       — Вас ведь Ким Намшун зовут?       Намджун искажает лицо в гневе.       — Вы приходите к нам на каждое выступление, Чонгук заметил вас. Вы сумасшедший, да? Куда вы дели Чонгука? Куда?       — Во-первых, Ким Намджун! Во-вторых, прекрати свою истерику, в-третьих, мои люди не причинят ему вреда, если ты согласишься обговорить всё со мной, — Намджун, совладав с эмоциями, вежливо указывает рукой в сторону, призывая Чимина уйти из шумного места. Тот не доверяет ему. — Значит, не желаешь говорить? В прошлый раз ты звучал недостаточно убедительно. Мне кажется, этот Чонгук влияет на твоё решение. Но я хочу услышать твои настоящие мысли. Я говорю тебе это в последний раз: я действительно восхищён и тронут твоим талантом. Давай обговорим это вдвоём. И я уверен, ты поменяешь своё мнение.       — Если вы и вправду хотите услышать мой окончательный ответ, то я скажу вам его прямо сейчас: нет. А теперь отпустите Чонгука! — Чимин поправляет лямку чехла, подбрасывая пианино плечом.       — Почему?!       — Мы не какие-то артисты с вызовом на дом или шуты на час. Я петь люблю, но не имею ни малейшего желания быть чьим-то личным певчим и делать это по чужой прихоти. Пение – это искусство, оно динамично, оно не любит ограничений, оно – плод эмоционального состояния. Я хочу петь то, что мне нравится, то, от чего загибается моя душа, то, в чём я нахожу отраду, то, что спасает меня. Мне нравится свобода. И вы не посмеете забрать это у меня. Не посмеете.       — Я предлагаю вам огромные деньги, шикарное жильё, безопасность! Я смогу защитить вас от страха сдохнуть от голода! Поверь: деньги решают очень многие проблемы, просто ты этого ещё не знаешь.       Чимин, крепко задумавшись, замолкает, его губы растягиваются, в уголках появляются две ямочки, пальцы постукивают по лямке. Наконец, решается:       — А сколько денег мы можем получать за месяц?       Звук надломленной гордости – треск его безвольных костей – защёлка капкана. И в какую же цену обойдутся его принципы и свобода? Человек – безвольное существо перед деньгами, Намджун имеет безграничную власть в своём кошельке.       — Предлагаю обсудить это где-нибудь в спокойной обстановке, а не посреди улицы. Можем отъехать в ресторан, если хочешь.       — Мы могли бы добраться до нашего дома, — Чимин поправляет очки.       «Ну конечно, моя куколка, где же ещё, кроме как дома. Твоё единственное безопасное место, когда рядом нет единственного человека, способного тебя защитить».       — Вы только скажите: с Чонгуком точно всё в порядке?       — Я даю тебе слово. А оно очень дорого стоит.       — И скажите ещё: здесь есть где-нибудь такси поблизости? Хочется поскорее покончить с этим.       — Мы можем взять мою машину.       — Нет. Я вам не доверяю. Так здесь есть такси?       Намджун оглядывается и вдалеке замечает ярко-жёлтые пятна.       — Да вот же, — и указывает рукой Чимину за спину, — через дорогу.       —Отлично. Пойдёмте.       Чимин не шевелится ещё несколько секунд, будто ожидая первых шагов от Намджуна, а после мгновенно крутится на месте и следует в направлении к такси. Намджун присоединяется к нему и всё ещё недоумевает от его поведения. Уже в такси он отправляет Седжину сообщение и указывает адрес. Вдруг Чимин со спины накинется на него и продырявит вилкой? Вот сколько раз он спорил с Седжином по поводу ношения огнестрельного, было бы гораздо проще и защищаться, и убеждать.       — Всё в порядке, Господин Намджун, я заплачу за такси, — спокойно говорит Чимин, оплачивая проезд быстрее Намджуна.       — Ты даже не представляешь, какие это мелочи для меня, — высокомерно отмахивается он и покидает машину.       Его тошнит. Будь его воля, он немедленно сжёг бы этот автомобиль. Приедет домой и тут же выкинет костюм.       Они стоят напротив старого и скромного домика, абсолютно никак не отличающегося от ряда остальных. Отштампованные дома. Тихий ужас. Стоя возле дверей, Чимин долго шарится по джинсовым карманам. Намджун, стоя у него за спиной, снова разглядывает его с ног до головы и думает, вырастет ли он ещё когда-нибудь? Рост мужчины завершается в двадцать лет. У Чимина ещё узкие, не до конца сформировавшиеся плечи, он вечно норовит сжаться, словно защищаясь от мира. Чимин ещё слабый как морально, так и физически, но Намджун знает: сильная личность не защищается, а нападает первой. И каким, интересно, сформируется Чимин? Заготовкой для мира клерков. Если он постарается и поработает над собой, то из него могут получиться неплохие задатки для профессиональных рук Намджуна. Он умеет ковать сталь.       — Ох, неужели ключи потерял?       В целом Чимин худой, Намджун даёт ему пятьдесят пять килограммов. Но если он нигде не работает и занимается игрой на Хондэ за деньги, то чем он занимается всё оставшееся время? Деградирует? Ходит на бесполезные политические митинги? Занимается деятельностью в благотворительном фонде? Руководит анонимным клубом зависимых? Подрабатывает донором? Работает в медицинском учреждении? Намджун успевает предположить только такой исход – под стать закомплексованной личности, пытающейся почувствовать себя полезной хоть в каком-то аспекте жизнедеятельности. Музыка – это проявление эгоизма. Музыкой травмы не решишь. С травмами стоит бороться лицом к лицу. В армии. В экстремальных ситуациях. В спорте. В путешествии по всей планете с одним рюкзаком за спиной. В голоде. Музыка бесполезна.       Гремит брелок на связке ключей. От волнения Чимин не попадает в замочную скважину, чертыхается, каждый раз натыкаясь ключом на преграду, и в этот момент у Намджуна всё сходится в голове. Великое озарение. И как он сразу не понял?