Тебя выдают глаза

      Именно поэтому он не подал руки. Именно поэтому он растерялся на пешеходном переходе. Именно поэтому он не заметил такси. Именно поэтому он дрожал от толпы. Очки – единственное спасение. Что стало бы с ним, сорви Намджун с него очки? Его скелет развалился бы, как старое, высушенное дерево. Дверь раскрывают. Чимин приглашает Намджуна пройти в дом, улыбка возникает на смущённом, покрытом румянце лице. Он ощущает смятение и дискомфорт. Он знает, что Намджун знает?       — Не пройдёте? — интересуется он, когда Намджун даже с места не сдвигается.       С сопоставлением всех фактов в душе возникает брешь, сквозит. Это что, воют остатки совести? Секундное сострадание к Чимину. Типичная, необоснованная жалость, проявляющаяся у всякого человека, встретившего инвалида. В горле возникает ком. Он проходит через порог, не произнося ни слова. На лбу от жары выступает пот. И наступает облегчение: воздух чистый и прохладный, дом светлый и убранный. Обувь аккуратно расставлена по полочкам напольного шкафчика, на полке под зеркалом ни одного лишнего предмета – только купюры, проездные и запасные ключи, – на крючках на стене висит по одной куртке или ветровке; Намджун заглядывает в проход комнаты напротив и видит шкаф, полностью заполненный книгами, на всём пути отсутствуют стулья, пуфики, коробки или другие любые крупногабаритные вещи, которые могут помешать свободному перемещению. Он вглядывается: кажется, даже книги расставлены по размеру и толщине.       Его приглашают на кухню. Здесь каждый прибор занимает своё место, всё убрано, пустая раковина, утварь висит на стене, ножи вставлены в ножны, дверцы и полки закрыты. Возможно, Намджун и не подметил бы всех этих деталей без самого главного нюанса. Но это не точно.       Чимин проводит рукой по буфету и, озадаченный, проводит снова и снова, он беспрерывно двигает рукой по пустому пространству и, убеждаясь в чём-то на десятый раз, начинает взволнованно дышать. Ему становится не по себе: на привычном месте он не находит кружки, а вода в чайнике уже кипит. Он ощущает резкое давление, в ушах возникает шум, отсутствие необходимых вещей будит панику, и в этот момент на помощь приходит Намджун, заметивший кружки возле раковины.       — Это потерял?       — Ах, да... не люблю, когда Чонгук переставляет их после мойки. Не заметил, простите.       «Не заметил».       Намджун, тихо удивившись и приподняв одну бровь, усаживается на стул, чуть раздвинув ноги. Чимин упорно отказывается признаваться в своей слепоте, в этом случае Намджун стал бы вести с ним разговор иначе. Может быть, он вообще просто схватил бы его на Хондэ и увёз бы в свой особняк. Движения Чимина скованные, дрожащей рукой он хватает тяжёлый чайник и, не сумев удержать, с громким стуком опускает на буфет, задевая кружки. Ох, проклятье... От неожиданности Чимин вскрикивает. Подступает тошнота. Он хочет выбить криком стёкла в доме. Одна из кружек падает, катится к ногам Намджуна. Они оба поворачиваются на звук, Чимин слышит падение, но не успевает запомнить местоположение.       — Не могли бы вы мне подать её? Поясница болит.       — Сними очки.       Намджун падает на спинку стула, упираясь локтем в столешницу, и, приоткрыв рот и упираясь языком в щеку, оглаживает подбородок. Торжественный момент. Триумф от раскрытой тайны. Ничто не скроется от Намджуна.       — Зачем? — испуганно спрашивает Чимин. Он всё ещё думает о кружке. Страх окольцовывает рассудок.       Кружка.             Кружка.                   Кружка.                         Кружка.                               Кружка.       — Сними их. Ты же в помещении.       — Они мешают вам?       — Сними.       — Но зачем? Я... мне... мои глаза следует уберегать от солнца, потому что они такие чувствительные, доктор-       — Здесь нет солнца.       Не шевелится.       — Я приказываю тебе в последний раз: сними. Иначе сорву.       Виснет немая пауза. Рука поднимается к лицу, лишая последней защиты. Без очков он – ничто. Инвалид, калека, беспомощный, а судьба его – умереть во мгле разума. Глаза неподвижно уставляются вперёд, Намджун поднимает ладонь второй руки вверх и машет ей. Его глаза никак не реагируют на движение. Взгляд у него тусклый, туманный –перегоревший предохранитель.       — Вы хотите отказаться? — сокрушённо шепчет он. — Если это так, то не переживайте. Я не расстроюсь, правда. Мы ведь все здесь люди.       И чётко, как чернилами, обозначается разница между Чимином в очках и Чимином без очков. Когда он поёт, он живёт, когда он смотрит тусклым взглядом в пустоту, он мёртв. Он живёт пальцами, прыгающим по зубастой улыбке пианино, и пока на нём очки, он в порядке.       — Меня не волнует... твоя слепота. Мне нужен только твой голос. — И твоя личность, мысленно дополняет Намджун. С этими словами он возвращает кружку на место, заливает заварку кипятком и, помогая Чимину, усаживается за стол напротив него. Он забирает очки и убирает во внутренний карман пиджака. Вдруг у него снова появится нужда прятаться? Намджун смотрит в его глаза и отчего-то смущается. Интимный момент. Он ещё никогда не проигрывал в зрительном контакте. — Ты хотел обсудить сумму. Сколько в день вы зарабатываете?       — Бывает... по-разному. Это сезонное дело, знаете ли. Бывает, что и всего лишь пятнадцать тысяч. Бывает и тридцать. Всё зависит от публики и времени года. От политического настроения в стране. От финансового климата. А сейчас с этим, ну... сами понимаете.       — Ага, то есть, в среднем где-то триста тысяч вон в месяц, — моментально считает Намджун и упирается локтями в стол, домиком складывает пальцы перед лицом и глядит сквозь них на Чимина, как через решето. — Я готов согласиться на любую цену, какую ты назовёшь.       — А какие условия? К чему всё это? И кто вы такой, если можете позволить себе всё, что захотите?       — Я просто знаю, чего хочу от жизни. А такие люди всегда обладают деньгами.       — Но какой толк? Зачем мы вам нужны? Уверен, в этом городе есть сотни чудесных артистов, которые поют более профессионально.       — Профессионально не равно откровенно. Голос может быть хорошо поставлен, но души в нём не будет. Вообще, если ты всего лишь уличный музыкант, то могу предположить, что обо мне ты совершенно ничего не знаешь.       Чимин умалчивает о том факте, что после первой же их встрече он заставил Чонгука найти в интернете про него любую доступную информацию. У него было предчувствие, что это их не последнее столкновение.       — Не буду углубляться в свою биографию, ибо она слишком большая и динамичная. Но скажу кратко: земля – моя страсть. Бизнес отличный, но опасный. Как раз под стать мне. Мне понравился твой голос, но я не готов выезжать три раза в неделю в город и отменять ради вас, парочки балбесов, свои планы. Условия просты: вы, нет, ты находишься в моём доме и радуешь своим пением.       — У вас? Разве это необходимо?       — Я живу далеко отсюда. Я могу захотеть этого в любой момент. И у меня не будет времени дожидаться твоего приезда. Вся моя прислуга живёт в моём доме, начиная от швейцара и заканчивая чистильщиком окон. Они не платят за жильё, только работают на меня и получают деньги.       Чимин замолкает, обхватывая кружку ладонями, и всрьёз задумывается. В это время Намджун бесцеремонно разглядывает его, ту часть лица, до этого надёжно скрытую за очками. Подумать только: такой талант, а жизнь отняла у него самое ценное. Но оно и правильно, за всё приходится расплачиваться, и чем выше талант, тем выше цена. Они вдвоём молчат, Чимин не решается первым прервать тишину, звенящую в его ушах, и отпивает чай с громким хлюпаньем в попытке разбавить молчание хоть каким-нибудь звуком. Сейчас он понимает, что его бесстыдно прощупывают и исследуют глазами, которые видят. Чимин же привык видеть руками, и ему жутко сильно хочется узнать, как выглядит обладатель власти и уверенности в каждом своём слове или жесте. Намджун же стойко выдерживает это молчание, – даже не замечает его – он занимается более важным делом: прислушивается к своей интуиции. И в эту секунду приходит идея. Он обязательно поработает над ним, подлатает его, настроит под себя, под бизнес и сделает своей правой рукой, своим преемником. И не будет у него более надёжного преемника, чем человек, которого он вырастит собственными усилиями, которого спасёт от неминуемой гибели, который будет зависеть только от него. Намджун уже несколько лет нуждается в том, чтобы кто-то прикрывал его спину своим телом. Отличная мишень.       — Так что, ты согласен? — нетерпеливо выдаёт Намджун, свой чай он не пьёт – просто из жалости принял предложение Чимина.       — Но мне надо обсудить это с Чонгуком... Где он? Почему он ещё не пришёл?       — Я отпущу его, как только мы сойдёмся на обоюдном согласии.       — То есть выбора у меня нет? — догадывается Чимин и неловко ухмыляется.       — Почему же, есть. Либо остаться здесь и выживать на копейки своей никчёмной «работы», — Намджун показывает пальцами кавычки, а затем, опомнившись, кашляет в кулак. — Либо находиться в достатке и под моим покровительством. Я прекрасно понимаю, нет, — исправляет себя Намджун, — я знаю точно: вы нуждаетесь в деньгах. Все малоимущие нуждаются в деньгах. Тебя выдал твой вопрос. И тебя волновала только сумма, а не условия. И ещё что-то про свободу вякал.       — Вы что, такой проницательный, или это я слишком очевидный?       Намджун издаёт смешок, заворачивая ногу на ногу, и замком скрепляет пальцы на колене.       — Да это видно только по одной твоей способности держаться на публике. И выглядите вы соответствующе. Хотя дом у вас, — он оглядывает скромную, но уютную кухню, — приличный. Откуда? Родственники?       — Родная тётя Чонгука оставила в наследство, — Чимин говорит осторожно, параллельно пытаясь понять, можно ли вести с Намджуном откровенные беседы. Он допивает остывший чай, на дне остаётся горстка чаинок. В этот момент Намджун думает, что Чимин слишком наивный, а все наивные люди – простодушные и бесхребетные. Будет сложно, но трудности закаляют. — Почему вы не пьёте свой чай? Вам не нравится? Вам налить новый? Или вы боитесь, что я вас отравлю?       — Да нет, я пью, — смутившись, оправдывается Намджун, потирает плечи и опускает обе ноги на пол.       — Я же слышу, что вы не пьёте. Не пытайтесь одурачить меня.       — На самом деле, я уже недавно ел.       — Господин Намджун, я дам вам точный ответ только тогда, когда поговорю с Чонгуком. И точка. Я многим обязан ему, от него зависит окончательное решение.       — Мне потребуется только твой голос. Музыкантов можно легко найти, как и необходимые инструменты. Твой дружок мне ни к чему. Или вы что?... — Намджун поднимает вверх руку с оттопыренным мизинцем , а затем снова опоминается. Тяжело перестроиться на общение со слепым.       — Что «что»? — не понимает Чимин.       — Вы с ним в отношениях?       — Господи, нет!       — Тогда он тем более мне там не нужен. Хотя я в любом случае даже не задумывался о том, чтобы платить ещё и ему. Таких скрипачей, как он, ещё тысячи по миру ходит. А ещё он действует мне на нервы. Вы с ним разного поля ягоды. Ненавижу людей, которые из кожи вон лезут, чтобы что-то из себя показать. В нём ничего нет. А в тебе я чую то, что мне так нужно.       Лицо Чимина, обнажённое удивлением, вытягивается, он пытается обдумать услышанное, слова Намджуна смущают его.       — Да как же... Я же с ним только и работаю! Нет-нет, я не могу оставить его здесь, даже не просите! Как он сможет зарабатывать сам? Мы с ним уже столько лет вместе! Столько всего пережили, а теперь хотите деньгами раскидать нас по полюсам! Нет.       — Он и сам отлично справляется. У него есть только внешность. Знаешь, на один раз.       Мерзко.       — Избавь себя от таких товарищей, мой тебе бесплатный совет.       — Вы его совершенно не знаете!       — Это лишнее. Мне это без надобности. Как знаешь. Но я никогда не ошибаюсь. И вообще, думаешь, после того, как я заплачу вам, он будет работать? Да он до седьмого колена своё семейство прокормит. И не забывай – он в моих руках. Как и ты. Ты только скажи то, что я хочу услышать, – и я отпущу его целым и невредимым. Захочу – сверну шею, не захочу – не сверну. А захочу – пристрелю и тебя. Конечно, с собой у меня пистолета нет, но подожди пару минут, и разлетишься мозгами по стене.       Всё же, думает Намджун, для пущей убедительности стоит начать носить с собой оружие, даже если его будет осаждать Седжин. Звук курка выявляет поднаготную и перестраивает ход мыслей на нужную октаву.       Кровь отливает от лица Чимина, он безмолвно раскрывает рот. Как хорошо, что он не был слишком откровенным с Намджуном. Кто знает, насколько он бесчестный человек?       — Эт-то... это шантаж! Грязное, подлое дело! Я в полицию пойду, — если успею, — думает Чимин.       — Попробуй. И кто тебя станет слушать? Я к тебе по-хорошему пришёл, — Чимин возмущённо ухмыляется, складывая руки на груди, — денег предложил. Жильё. Условия. А ты мне в лицо полицией тычешь. Какой ты жалкий. Да они тебе только в лицо рассмеются, когда узнают, против кого ты идёшь.       Против кого?       Чимин знает.       И боится.       Сердце колет в груди. Чимин накрывает его рукой, сжимая мягкие мышцы. Он поднимается со стула, взволнованно и учащённо дыша. Он хочет вылить Намджуну в лицо чай, разбить о его голову кружку, избить его и пригвоздить к холодильнику. Он хочет завопить, расплакаться, броситься под машину, внезапно исчезнуть, лишиться голоса – только бы не достался Намджуну. Чимин хочет умереть. И желание это искреннее и сильное. Такое, какое случилось с ним ещё в детстве. Останавливает только одно – Чонгук всё ещё у них, Намджун не может блефовать, не в его стиле (это Чимин выучил за время их диалога). Чимин жалкая, нетрудоустроенная личность без высшего образования. У него нет ни единого шанса против костюма, набитого деньгами. Самоуверенный, надменный, избалованный и безжалостный. Такие люди доживают до самого победного возраста и не раскаиваются даже на смертном одре. До последнего своего вздоха они будут уверены, что были правы в абсолютно каждом своём решении. Карма до них никогда не дотягивается. Убьют – возомнят себя Богом. Лишат человека воли и свободы – будут думать: заслуженно. Лишат человека счастья – скажут: «Божья кара».       — Хорошо... хорошо... — еле слышно выдыхает Чимин. Он морщится от усиливающейся боли в груди, начинает двигаться, совершая неуверенные шаги по кухне и что-то обдумывая. И Намджун точно знает, что именно не даёт ему покоя. Он всё ещё верит в иллюзию своей свободы и принципов. Когда же он прозреет, поймёт, что никогда в нём этого и не существовало? Чимин не находит себе места. — А если... возможно ли... могу ли я у вас поработать какое-то длительное время? Ну, скажем, год или два. А вы бы сразу отдали деньги?        «На кой чёрт согласился?! Почему не отказал так же настойчиво, как и в первый раз?! Почему запустил в свой дом?! Почему заговорил с ним?! Господи, убейте меня, избавьте меня от его присутствия, как же тошно, чем я всё это заслужил?..»       Намджун, задумчиво вытянув губы, хмурится, не понимая, в чём состоит подвох, и пытаясь предугадать ловушку. Чимин слишком прост для гениальной игры, он слишком честный для подлости. Ничего, Намджун в нём это воспитает.       — Да. Но в этом случае ты даже заикаться не станешь о том, чтобы возвращаться сюда. Понял? Месяц поработаешь, а там видно будет. Как стажёр. Договор оформим. Мало ли у тебя голос пропадёт? Или ты умрёшь. Случайно, конечно. — Понимая, что их беседа подходит к концу, а Чимину требуется время на обдумывание, Намджун встаёт со своего места, дёргает воротники белоснежной рубашки, выпрямляется, поправляет ремень. Он всегда был и остаётся королём ситуации. Он щурится, разглядывая сжавшегося Чимина.       Чимин стоит рядом с ним, повернувшись спиной, и состояние у него такое неясное, туманное. Хочется то ли расплакаться, то ли захлебнуться в ванне. Он нервно грызёт ногти. Этих миллиардеров он никогда в жизни не поймёт. Разве так можно шутить? Разве можно так с живым человеком? Он – гордый патриот своей страны, но впервые в жизни ощущает себя беспомощным здесь, не может надеяться на защиту своего государства. Намджун – это город, это власть, это полиция, это политические выборы, это ценник на продуктах, это заголовки в новостях, это уровень безработицы, это динамичность настроения общества. Чимин страшится жить там, где закон уступает деньгам. Настолько сильно презирает и ненавидит деньги, что буквально живёт в зависимости от них. Столько лет, а обеспечить себя не в состоянии. Он ненавидит себя. Как только Намджун уйдёт, он убьёт себя. И его голос никому не достанется. То, что приносило надежду, доставляет боль и отчаяние.       — Но только подумай сбежать от меня или сделать что-то такое... глупое. Ты ведь понимаешь меня? Я чую все копошащиеся в твоей голове крохотные мысли. — Он, наклонившись к шее Чимина, шумно втягивает воздух. — Они пахнут страхом. Сбежать. Сбежать. Сбежать. Перерезать горло. Вырезать кадык. — Намджун подходит ещё ближе, не дотрагивается, но давит голосом. — Я везде найду тебя и прострелю тебе ноги.       — Не угрожайте мне, иначе я откажусь, — Чимин хватается за остатки здравого сознания и тешит себя мыслью о том, что ещё в состоянии противостоять ему. Ведь у него есть выбор, правда? Его маленькие брови сводятся на переносице. Он поворачивается лицом к юноше, чтобы что-то доказать.       — Да? И что же тогда? Думай, Чимин, думай. Я не особо тороплю, но и не люблю, когда люди медлят. И ещё вопрос, — Намджун уже планировал уйти, но, вспомнив, останавливается, — как долго ты планировал морочить мне голову? Как ты планировал обманывать самого Ким Намджуна? Хочешь сказать, что я тупой?       — Это ваши домыслы.       — Понимаешь, Чимин, по поступкам судят о людях. А ты пытаешься обмануть меня уже второй раз, — и в ответ на удивлённую мину поясняет: — Из кожи вон лез, чтобы доказать, что твои принципы чего-то стоят, а сейчас чуть ли не в слезах стоишь передо мной. А теперь фокус со зрением. Так что уровень моего доверия постепенно падает. Вернуть его невозможно.       — Это всего лишь меры предосторожности и способ защиты.       — Это неспособность принимать себя таким, какой ты есть. Ты слабый. И никому не нужный, кроме меня, пока у меня есть такое желание.       И с этими словами Намджун покидает дом. Стоя на веранде, он набирает Седжина и велит отпустить Чонгука. Ему докладывают, что тот не переставал сопротивляться и даже дал трещину ногой в пуленепробиваемом стекле автомобиля. Удивительно. Намджун наслаждается воздухом вокруг этого дома и, запустив руки в карманы брюк, расслабленно улыбается. Всё идёт по плану. У Чимина нет ни одного шанса.       Морально разбитый Чимин посреди кухни собирает остатки гордости, он не перестаёт верить в свои принципы, думает, что жертва достоинства – это ещё не конец. Он проработает у него год, а затем снова обретёт свободу. Он стоит напротив окна и не подозревает, что Намджун всё ещё следит за ним.       Чимин брезгливо выливает в раковину холодный чай, к которому Намджун так и не притронулся, и замирает над раковиной, уронив лицо в ладони.