Тебя выдают глаза

      О своём прошлом Чимин вспоминать не любит, а обсуждать его – тем более. Единственная отрада, которую он оберегает за семью печатями, – это Чонгук и связанные с ним воспоминания о встрече спустя долгие годы разлуки. Слова бессмысленны, но душа вибрирует от прикосновения к гербарию, наполненного прошлым. Когда Чимину морально тяжело, он неизменно вспоминает о том дне, когда побег стал ознаменованием начала новой жизни, где будет только он и Чонгук. В моменты припадка, истерики, панической атаки, осознания собственной ничтожности или беспокойного сна Чимин немедленно хватается за этот обрывок воспоминания и убаюкивает себя им. Если бы не Чонгук, то он погиб бы. Пропал бы. Растворился. Если он умрёт, Чонгук будет держать траур до своего самого последнего дня, если Чимин пропадёт, Чонгук перероет весь мир. Чимин боится потерять его, потеряет Чонгука – потеряет себя. Он его тень, его сердце, его кожа, его дыхание. То, что они пережили, укрепляет их, то, что создаёт брешь в отношениях между ними, улучшает и заставляет переосмыслить.       А Чонгук способен найти выход из любого положения. Как и сейчас.       Чонгук это наполовину заполненная кружка, а Чимин – её пустота.       Уже полдень. Дом разрывается от вспыхнувшего разногласия. Чимин раскрывает балкон, лицо тут же обдаёт тёплым ветром, он слышит треск цикад и пытается вспомнить, насколько изумрудной была трава в последний раз, когда видел её. Чимин хочет ступить на лужайку, упасть на колени и рвать траву руками и зубами, чтобы почувствовать, какая она по цвету и насколько горячая. Какой же у неё цвет? Какой цвет у власти? Какой цвет у денег? Какой цвет у костей Намджуна?       — Чимин, если он ставит такое условие, то почему не согласиться? Я тебя ваще не понимаю! — настаивает на своём Чонгук, подающий с дивана голос, он уныло свешивает голову. — Этот чертила предлагает нам деньги на два года вперёд! Да ты понимаешь, что даже банк, который досконально перерыл кредитную историю вплоть до анального отверстия моего прадедушки, отказал мне в кредите. Чуть ли не мне в задницу залезли! А какой-то напыщенный индюк в костюмчике готов засыпать нас миллионами только за то, что ты умеешь петь! — Чонгук потирает ступню правой ноги – она ещё не до конца зажила после попытки вынести стекло. Кто же знал, что оно пуленепробиваемое? — Ты, главное, у него побольше попроси! У жадности нет границ, как и у его великого самолюбия. Так что в этом плане мы будем квиты, не ссы!       Чимин раскрывает рот, чтобы высказаться, но Чонгук продолжает:       — Ты ведь и жить у него будешь, так к чему тебе деньги? Пусть он мне их отдаст, а я оплачу все задолженности и заплачу той противной семейке Чхве наличкой. Будь проклята та старуха!       — Не говори таких слов, Чонгук! Она ведь не специально...       — Но платить-то и страдать в итоге должен я! Нехрен было под колёса лезть, — кричит с дивана Чонгук, спрыгивает и, прихрамывая, в несколько шагов добирается до Чимина, застывшего на пороге балкона под солнцем. Он хватает его за плечи и поворачивает к себе. Наверное, для того, чтобы звучать более убедительно. — Послушай, Чимин, мы ведь не согласились в первый раз потому, что не верили, что в мире существует такой сумасшедший человек, как он. Какой придурок готов отвалить бабки двум музыкантам? Помнишь, как мы шли с тобой в тот вечер и обсуждали, как было бы круто, если этот чепушила и вправду стал бы платить нам деньги за наши выступления. Ты тогда так сильно обрадовался, что даже смеяться начал. А сейчас заднюю даёшь. И в чём проблема?       — Ни в чём, думаю... Если только не учитывать, что ты останешься здесь один. Как ты будешь выступать без меня?       — Выступать? Зачем мне выступать, если у меня будут деньги?       Не найдя подходящих аргументов, Чимин замолкает и задумчиво закусывает нижнюю губу. У него нет никаких доводов, а тёплые руки Чонгука такие убедительные и обнадёживающие, в них можно верить. Чимин хочет увидеть блеск в его глазах, почувствовать звучание его улыбки, он дрожащей ладонью накрывает его лицо, улыбается. Он всё тот же.       — К тому же, я буду навещать тебя, договорились?       — Обещаешь?       — Обещаю.       Чонгук вглядывается в сосредоточенное лицо напротив и наслаждается его прикосновениями.       — Мы можем стрясти с него столько денег, что нам спокойно хватит на десять лет вперёд!       — Чонгук!       — Что «Чонгук»? Я уже знаешь, сколько лет «Чонгук»? Ты думаешь, вот эти богачи на каждом куске хлеба экономят? Они же швыряются баксами друг в друга. Наша месячная зарплата – его чаевые в ресторане! Да они же на попе мирно сидят и купаются в деньгах! Они не знают, что такое настоящий физический труд. Который ломает тебя, пережёвывает, проглатывает и смывает в унитаз! Они дрочат на свой капитал и думают о том, как бы разбогатеть ещё больше! Я таскаю тяжести на спине, по ночам кручусь на кровати от температуры, а потом выхожу на работу на следующий день – и так по кругу. Суки. Суки. Суки!       — Чонгук...       — Прости, Чимин, но ты и вправду не понимаешь, сколько я уже болезней себе заработал, пытаясь прокормить нас. Я тебя не обвиняю, но эти богачи у меня уже поперёк горла. Я пытался узнать ещё какую-нибудь информацию об этой плесени, но мало чего нашёл. Скорее всего, что-то личное он уже заставил удалить со всех просторов. Но вот что нашёл: он из провинции – прикинь, да? – долгое время учился в Новой Зеландии, до жопы образованный, с занебесным айкью, владеет несколькими языками и даже имеет двойное гражданство и несколько участков в Швейцарии. Не женат. Вроде. На каких-то сайтах писали о том, что была какая-то невеста, но последним таким статьям уже пять лет, и теперь про это ничего не видать. Может быть, она его просто развела и сбежала? И про детей тогда уж вряд ли можно будет что-то найти, даже если и обрюхатил кого-то, то либо заставил аборт сделать, либо утопил, либо увёз на другую планету. И вот весь-то он из себя такой идеальный, а лично поговоришь – так в лицо харкнуть захочется. Чем глубже человек заталкивает свои секреты, тем они уродливее и тяжелее. Он больной ублюдок, но ты сильный парень, Чимин, очень сильный. Ты сильнее него.       Чимин, приоткрыв рот, чтобы возразить, отрицательно качает головой, но Чонгук трясёт его за плечи.       — Нет, Чимин. Сильный. Ты сожрёшь его с потрохами. Покажешь ему, что мы, дети Пусана, кому хочешь задницу надерём. Нас воспитал жёсткий физический труд и несправедливость мира. Он против нас двоих ничто. Он нас не одурачит. Как он раздобыл денег для своего бизнеса – не велика загадка, но нас это не волнует. Пусть что хочет говорит. Мы выдоим из него все бабки, без трусов оставим. И не вздумай больше переживать, что я не смогу выступать без тебя.       — Но ты ведь столько раз говорил, что любишь играть на своей скрипке...       — Так это было два года назад! А сейчас терпеть не могу, в печёнках сидит, слышишь? Выкину уже скоро. А как же меня тошнит от этих червей жадных. Стоят, смотрят, слушают – и всё это бесплатно. Скупятся на пару сотен вон!       — Ну... что же, если ты видишь в этом наш выход, то почему бы не согласиться, правда? — Чимин улыбается из последних сил, задыхается от настойчивых рук, которые верят в него, и от его непоколебимой веры. Почему он так уверен, что Чимин сильный? Если бы не Чонгук, он вскрыл бы себе вены в тот же вечер.       — Конечно. Давай, звони ему, скажи, что ты согласен. А хотя нет, — Чонгук прерывается, заглядывая на потолок и задумывается, – надо решить по поводу денег. — Он отходит, принимаясь наворачивать круги по комнате и считая что-то на калькуляторе.       — Что ты делаешь?       — Смотри, за ту старуху нам надо отстегнуть им ещё около двух миллионов. За кредит около... — Чонгук быстро набирает нули, — двухсот тысяч. В неделю у нас с тобой на всю еду уходило около дватцатки. Уможним на четыре, потом на двенадцать. Выходит около миллиона. За два года, естественно, два миллиона. Если учесть за дом, — Чонгук достаёт из шкафчика квитанции и считает по ним. — В месяц уходит около семидесяти тысяч. За год около девятисот. Округлим до ляма. Чего мелочиться. За два года, естественно, два миллиона, — Чонгук впервые в жизни чувствует себя настолько осчастливленным при виде нулей. Он измеряет не сумму своего долга, а сумму их будущего капитала. О таких деньгах он слышал только в фильмах или на телешоу. Кружит голову. Глядя на итоговое число, Чонгук заходится в задорном смехе и принимается танцевать, утягивая Чимина за собой.       — Что? Что такое, Гугу? — губы невольно расцветают в улыбке.       — Ты только послушай! Шесть миллионов двести тысяч вон! И это только за дом, кредит и мерзкую старуху! А ещё нам надо учитывать деньги на покупку нового жилья, нашего с тобой обучения в университете, на подушку безопасности, на развлечения, на отдых и полёты заграницу, а ещё на то, на что мы собираемся прожить с тобой безработными ещё ближайшие несколько лет! Попытайся срубить с него пятьсот миллионов! — он взрывается в хохоте, складываясь пополам.       — ПЯТЬСОТ?! — вскрикивает Чимин и вырывает свои руки, отходя к балкону. Снова дышать тяжело. — Ты сумасшедший! Пятьсот миллионов! Чонгук, да он же ни за что не согласится! Я не настолько бесчестный, как он! Даже весь я, все мои органы не стоят таких денег!       Их голоса – возмущённый и оглушённый счастьем – вылетают из раскрытого балкона, растекаются по изумрудной лужайке, а Чимин всё так и не вспомнил цвет травы.       — Он сам сказал, что заплатит сколько угодно, — Чонгук пытается совладать со своими эмоциями. Эти деньги, которые ещё даже не лежат на его счету, уже щекочут нервы. Он избавится от страха прожить остатки недели на десять тысяч вон. — К тому же ему не органы твои нужны, а талант, дурак. Этот Намджун редкостный идиот, так чего упускать шанс? Раз он сказал, что заплатит столько, сколько нам захочется, то мелочиться не стоит. Проверим, насколько он уверен в себе. Если у него не окажется таких денег – в чём я сильно сомневаюсь, – тогда он развернётся и пошлёт нас. А мы с тобой останемся здесь вдвоём. Обречённые проживать на гроши. Без шанса поступить в университет и работать за большие деньги. Я не хочу такой жизни. К тому же, — Чонгук обхватывает миниатюрные ладони Чимина, пытаясь согреть их. — Ты только подумай: мы за раз сможет избавиться от этих проблем с деньгами. Больше не будем переживать и бояться. Я именно о такой жизни мечтаю. Мы с тобой мечтаем о такой жизни.       — Хорошо... — спустя долгие минуты молчания отвечает Чимин, — если ты будешь так счастлив, то я предложу ему цену.       И похороню свободу.       И пожертвую принципами.       И загнусь под деспотичным кулаком.       И погибну во имя твоего блага, потому что ты этого заслуживаешь.       Мои принципы в обмен на твоё счастье.       — Не предложишь, а поставишь перед фактом, договорились? Вот прямо так и скажешь ему всё в лицо: хочу пятьсот миллионов – и не меньше!       Чимин проталкивает ком в горле. Он не ожидал наткнуться на такую наглость от Чонгука, не ожидал давления жадности. Но если взвесить его слова, то в этом есть смысл.       И это первый раз, когда Чимин полностью сдаётся перед властью денег.       Но что впереди?       Предчувствие грозы за раскрытыми дверями балкона.       Тошно.