Тебя выдают глаза

«Для полного завершения моей судьбы, для того, чтобы я почувствовал себя менее одиноким, мне остается пожелать только одного: пусть в день моей казни соберется много зрителей и пусть они встретят меня криками ненависти».

      В какой момент жизни приходит то самое осознание упущенного и невозвратимого? С первым приступом? В какой момент приходит осознание того, что всё то, что прежде не обладало значительной ценностью, теперь имеет свой значительный вес? С первым ножевым? В какой момент приходит осознание того, что не стоило растрачивать впустую шансы, чтобы понять, что один из них стал последним? С первым выстрелом?       Намджун всегда остаётся реалистом до самого победного, он знаком почти со всеми гранями реальности, с её углами, об которые отшиб себе всё тело. Но чаще всего Намджун предпочитает оставаться сильным, чем выражать свои настоящие эмоции, которые потонули в нём и застряли, как в трясине. Но момент осознания и принятия того, что больше нет причин оставаться сильным, приходит с болезненной истиной. Которую, чтобы и дальше жить в глухом неведении, совсем не хотелось знать. Как оглашение диагноза или судебного приговора.       Долголетнее самопожертвование, гибель собственного «Я», крах всех трудов, потеря самых близких. Намджун больше не в состоянии мириться с этим. Он больше не может выдержать, как долго не пытался бы обманывать самого себя. Он чувствовал, что ему всё тяжелее заниматься самовнушением, и только один человек был способен подпитывать его жизненной энергией.

«И вы ведь отпустите меня, когда наш контракт подойдёт к концу?»

      Сознание постепенно загорается, как старая лампочка в подземном туннеле: сначала она помигивает, издаёт щелчки, а затем, вспыхнув, из-под пыльного стекла освещает пространство в нескольких метрах вокруг себя. Пахнет сыростью и безысходностью – на другом конце тоннеля нет никого, кто мог бы направить, нет указателей, только бесконечная мгла, и путь придётся преодолевать в одиночестве, шлёпая по лужам. Что-то истошно воет, и сердце замирает от страха.       Руки безжизненно покоятся на белоснежной постели, они лежат вдоль тела и кажутся Намджуну чужими. Он открывает глаза (лампочка, наконец, загорается полностью), медленно оглядывается и понимает, что находится в больничной палате. Без катетеров, без кардиомонитора, без крови для переливания, без кружащей толпы медсестёр. Светло-голубые стены, телевизор, тумбочка, белоснежный столик в дальнем углу, металлический светильник, прикрытое жалюзи окно и небольшая картина с рисунком горы Чирисан. Намджун помнит, что синий цвет вызывает снижение активности всех систем организма и оказывает успокоительный эффект на нервную систему. Он что, в отделении психиатрии?       И осознание этой хрустальной истины ощущается как пробуждение после кошмаров. Когда не можешь понять, остался ты ещё в том кошмаре или оказался в реальности. Потерянное состояние, дезориентация, глухота. И верить в такую реальность, к которой не был совсем готов, хочется меньше всего. Может, стоило остаться в том кошмаре и больше никогда не просыпаться?

«Справедливость проявляется в воздаянии каждому по его заслугам».

      И Намджун принимает тот факт, что он ничего в этом мире не заслужил.       Он молчаливо разглядывает свои пальцы, приподняв руки. Заполнивший голову голос Седжина подталкивает к мысли о том, что всё было напрасно. Потому что то, к чему стремился долгие годы Намджун, больше не имеет смысла. Толку от чьей-то совести? Толку от мировоззрения? Толку от принципов? Толку от выстроенной крепости? Если в конце концов все уходят от него и оставляют одного. И это повторяется из раза в раз. Из раза в раз.       Мысль прерывается на хлопке двери. Седжин с виноватым выражением лица застывает на месте, в его руках стакан с дымящимся кофе, а затем его лицо расчерчивает улыбка.       — Вы пришли в себя! — констатирует Седжин, поставив стаканчик на тумбочку, хватается за стул, приставляет его к койке и садится, с нетерпением глядя на Намджуна.       Намджун слепо глядит в пространство перед собой. Если в конечном итоге он останется один       — Вы, наверное, до конца в себя не пришли, но врач говорит, что это нормально. то нет смысла удерживать его рядом с собой. Намджун только будет оттягивать момент наступления боли, и чем дальше – тем страшнее. Будто готовишься к щелчку по коже оттянутой резинкой. Седжин говорил, что нужно уметь меняться. Но смысл меняться, если он всё равно уйдёт? Намджун натворил слишком много ошибок, разбираться с последствиями тяжелее с каждым разом, и они продолжают вываливаться, как из шкафа, забитого вещами до краёв.       — И что я здесь делаю? — больше с раздражением, чем с недоумением спрашивает Намджун. Он ведь не умер. Он не болен. И он чувствует себя превосходно.

«Вы соврали уже в третий раз».

      Намджун поднимается на постели, подложив подушку под спину, и вспоминает, что было до того, как он очнулся. Седжин, вспомнив о кофе, сначала предлагает парню, но, поняв по его взгляду, что это была плохая идея, отпивает и немного обжигается. Отвратительный запах дешёвого кофе. Намджун долго приглядывается к Седжину, пока не понимает, что конкретно кажется ему непривычным в нём: сейчас он сидит в костюме, но без пиджака. Обычная белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и закатанными рукавами. Пиджак висит на спинке стула. И это немного бодрит Намджуна. Он всегда видит его только в костюмах, последний раз, когда он видел его в повседневной одежде, был тогда, когда Седжин ещё не заступил на службу к нему.       — Ничего особенного, но я посоветовался с врачом, и... так, ради безопасности решил вас разместить в палате. Чтобы вы отдохнули, пришли в себя. Смена обстановки должна вас растормошить.       — Я что, похож на больного или умирающего? На психа? — возмущается Намджун. Его оскорбляет тот факт, что кто-то считает его достаточно слабым, чтобы закинуть в палату. Он не болен. У него нет никаких проблем.— Что за бред? Я чувствую себя превосходно.       — Но Господин Намджун, здоровый человек не может из-за... как же это называется? — Седжин отводит взгляд к потолку, вспоминая слова врача. Что-то связанное с лёгкими, но у Седжина, если быть честным, отвратительная память на всякие заболевания. Они всегда бывают слишком длинными и сложными. — В общем, не может человек начать задыхаться и терять сознание просто так!       — Ничего я не задыхался, чёрт возьми, просто перетрудился. И если ещё раз ты вытворишь что-то подобное! Ещё, мать твою, раз!..       — Я вас понял, — виновато. — Но если бы с вами случилось что-то непоправимое? Если бы вы вдруг умерли?       — Да уж лучше!.. — запинается. Нет. Он не настолько слаб. — Всё. Я не собираюсь здесь больше оставаться. Немедленно подай автомобиль.       Седжин, пристыженный и огорчённый, отставляет недопитый кофе, говорит: «Слушаюсь» и уходит из палаты за врачом, оставляя Намджуна наедине с правдой. Фантомная боль возникает в районе сердца, пульсирует несколько секунд, а затем исчезает – и это как напоминание о том, что было с ним до потери сознания. Они сидели на лавочке, и Намджун чувствовал себя в его присутствии почти счастливым. А потом его фраза всё сломала. Ты больше не можешь врать, Намджун, ты оказался не таким сильным, каким хотел быть. А всё из-за своего страха остаться в одиночестве. От дымящегося кофе всё ещё отвратительно пахнет, и Намджун, разозлившись на самого себя, хватает стаканчик и бросает его в самый дальний угол.       — Где Чимин? — лицо Намджуна не выражает ни одну эмоцию (будто ничего этого всего не происходило), он слушает тихое пение мотора, машина отдаляется от больницы, стоит глубокая ночь, они проезжают по мосту. Он пытается обмануть самого себя, но после больницы чувствует себя потрёпанным и изнурённым. Жить и двигаться хочется меньше всего.       — В особняке.       — А какой сейчас вообще день?       — Суббота.       — Я что, неделю в отключке провалялся? — не может скрыть своё сильное удивление в голосе.       — Нет, что вы, всего лишь час. Даже меньше. Мы экстренно доставили вас в больницу, так было бы быстрее, мы думали, что с вами случилось что-то очень серьёзное. Но вы быстро пришли в себя. Господин Чимин рассказал, как вам резко стало плохо, когда вы были в саду.       — Почему он там?       А не здесь, рядом со мной.       Намджун не знает, зачем задаёт этот вопрос, и ответ на него слышать не хочет – всё равно будет болезненно.       — Я убедил его остаться там, сказал, что с вами обязательно всё будет в порядке. Да и что ему делать в больнице?       И я был бы в десятки раз счастливей и в сотни раз несчастливей, если бы тогда в палате увидел его лицо. Но, возможно, так даже лучше, Чимин хотя бы не застал его в слабом состоянии. Намджун помнит свои эмоции, когда увидел урода в палате, это подарило ему мысль о том, что все мы – всего лишь люди и что мы подвержены одинаковым слабостям.       — Мне кажется, он, наоборот, мешал бы вам своим волнением. Хочется ведь в тишине и спокойствии прийти в себя. Он так сильно разнервничался, что начал заикаться, и думаю, он наделал бы тут дел. Я связывался с сотрудниками, они сказали, что ему сейчас объясняют правила по оказанию первой помощи.       — Зачем?       — Но он сам попросил. И всё правильно. Он такой же сотрудник, как и все остальные, и обязан знать это. Если вы снова пострадаете, а он будет рядом и не сможет вам помочь, то всё может закончиться печально. Вы всегда должны чувствовать себя под защитой.       Проклятье.       Даже не осознавая этого, Чимин своей заботой снова наносит удар Намджуну, болезненный, такой, от которого ноет душа из-за собственной низости. Несмотря на то, как Намджун относился к нему всё это время, Чимин всё ещё пытается заботиться о нём. Или о себе? Чтобы не испытывать муки совести от собственной беспомощности. Намджун хочет, чтобы Чимин искренне стремился переживать и заботиться о нём, но вместе с тем понимает, насколько эгоистично его желание. Как можно сохранять благородство после стольких унижений? Какое же ты ничтожество, Ким Намджун. Он всё ещё чувствует лёгкое недомогание, но той боли, которая забетонировала его лёгкие, больше нет. Вспоминая об этих минутах, Намджун немного дрожит и вдруг начинает понимать урода, когда он составил завещание после первого несчастного случая. Но если Намджун и вправду бы умер, то куда это всё ушло бы? В копилку урода, больше некому. Теперь Намджуну придётся задуматься над этим. Близких людей у него больше нет, товарищей на работе не имеет, есть только Седжин, который хоть и не обладает всеми необходимыми знаниями для управления компанией, но, по крайней мере, сможет достойно распорядиться остатками Намджуна. Наверняка Седжин уйдёт на некое подобие пенсии. Он ведь, сколько Намджун себя помнит, никогда не был в полноценном отпуске, он мог взять себе несколько выходных, но не больше. Вот Намджун умрёт (из-за болезни или из-за чужой мести), Седжин получит всё заслуженное и улетит в Японию. Вряд ли он отправится туда на поиски своей жены, но его всегда тянуло на Хоккайдо. А что будет с Чимином?       — Никто из СМИ не крутился возле больницы?       — Нет. Ни одна лишняя душа не узнала о том, что вы были здесь.       — И если промелькнёт хотя бы одна статья…       — Я вас понял.       Если бы Намджун внезапно умер этим вечером, то что было бы с ним? Намджун сжимает пальцы, сминая брюки. Перед глазами проносится город. Новостройки, вышки до самых облаков, тротуары, цветные витрины, толпы счастливых людей. Динамичная жизнь никогда не остановится, несмотря на чужие смерти. В каждом мелькающем лице он видит предателя. Чимин собрал бы свои вещи и ради приличия и из-за собственной совести посетил бы его похороны, а потом отправился бы к себе домой. Но как бы он с этим разобрался? Как Чимин сможет выжить в этом мире в одиночестве? Он не нашёл бы поблизости Чонгука. И что он сделал бы?       Намджун представляет эту страшную картину: Чимин возвращается в пустой дом, и в ответ на его счастливый голос раздаётся пыльное эхо. Он не смог бы вернуться назад, в особняк, чтобы попросить о помощи. И вот он остался в полном беспросветном одиночестве. Сердце кровью обливается. Чимин ведь не заслуживает этого. Чимин бы звал, звал, звал, звал – звал бы до хрипоты.       Нет, Намджун не может этого допустить. Нужно постараться сделать так, чтобы Чимин в случае внезапной смерти Намджуна не стал заложником собственной травмы. Но как? Приставить к нему сиделку? Распорядиться, чтобы его отправили в реабилитационный центр? Или попросить Седжина приглядеть за ним, пока он не привыкнет к жизни, которая будет наполнена одиночеством до тех пор, пока он не сможет переступить через собственные страхи? А может быть... стоит и его вписать в завещание? Но что он отдаст Седжину, а что – Чимину? Чимин сможет принять такое баснословное богатство? Или отдаст на благотворительность? Машина въезжает в тоннель из деревьев, она тонет в ночных тенях, фары поджигают падающих снег, скоро они уже должны подъехать к особняку. А кому уйдёт особняк? Чимин наверняка откажется от него, потому что он слишком маленький для гигантского дворца (о чём речь, если он едва ли выходит из своей спальни?). Седжин, конечно, сможет забрать особняк и ухаживать за ним, но совсем скоро он потеряет к этому интерес. Наверное, Намджун разделит весь свой капитал между Седжином и Чимином поровну. Так будет проще. Но кому уйдёт компания? Седжин слишком прост для этого, а Чимин – слишком юн и добр. К тому же, обмануть незрячего гораздо проще. Как же ему подготовиться к этому моменту?       — Седжин, — с тревожным волнением обращается Намджун к мужчине, тот откликается с переднего кресла. — Назначь на ближайшие дни встречу с нотариусом и запиши в график.       Седжин всё понимает, он смотрит на Намджуна через зеркало заднего вида, замечает его растерянное лицо и расфокусированный взгляд, а затем смотрит на водителя. Господи. Им двоим нужен длительный отпуск. Если Намджун не прекратит истязать себя, он полностью уничтожит все свои ресурсы. Но он полностью согласен с этим осознанным шагом. Это не означает, что Намджун уже ставит на себе крест, это означает, что в его жизни есть люди, которым он хочет что-то оставить после себя. Но кто те люди, думает Седжин, ради кого он совершает этот шаг?       Намджун, ненадолго задремавший в машине, пробуждается от мягкого прикосновения к плечу, Седжин открывает перед ним двери. Вот он, гигантский дворец, в котором он загнётся от одиночества уже через год.       Все сотрудники, столпившиеся возле парадной двери, встречают Намджуна и семенят за ним, как стадо ягнят, и только после приказа Седжина они расходятся по всем местам. Если бы Намджун сегодня внезапно умер, то они все лишились бы прибыльной работы, и вряд ли они смогли найти бы себе место лучше. На втором этаже раздаётся хлопок двери, а затем – топот ног. Это выбегает Чимин, он спотыкается, врезается в стену, нащупывает перила и, почти пролетая над ступеньками, несётся в сторону Намджуна. Но немного промазывает и проходит мимо него несколько метров.       — Вы в порядке, Господин Намджун? Вы так быстро вернулись?! — Чимин оглаживает руки удивлённого швейцара, щупает худые плечи, не чувствует знакомого запаха (наверное, больничный запах перебил его одеколон). — Боже, вы так похудели!       — Кхм, — Намджун прочищает горло кашлем, и Чимин, смутившись, отходит от швейцара, извиняется и крутится на месте.       — Господин Намджун! Почему вы так быстро вернулись?!       — Господин Намджун потребовал немедленного возвращения домой, — отвечает вместо парня Седжин. — Он не стал слушать рекомендации врача.       — Что?! Вы же так здоровье погубите! Господин Седжин, я думал, что вы его так просто не отпустите! С вами всё в порядке? Это ведь ненормально! Может, вам всё же стоит вернуться? Ну что вам? Компания без вас не развалится!       Намджун криво ухмыляется, наблюдая лёгкую растерянность Чимина. Он будто хочет накинуться на него с объятиями, но субординация удерживает его. Переживает, как и все остальные, что лишится прибыльной работы, или действительно заботится? Проклятый Седжин, если бы он не смотрел сейчас на них, то Намджун первым пошёл бы навстречу к Чимину. Такой маленький, встревоженный, взъерошенный, впечатлённый. И от того, насколько он очарователен в своей заботе, становится больно. Снова это напоминание о произошедшем на лавочке.       — Седжин, мне кажется, сотрудники не смогут разобраться без тебя, — намекает он Седжину, чтобы тот ушёл отсюда, и, когда они с Чимином остаются вдвоём, приглашает его за собой, провожая до своей комнаты.       Они молчат. Намджун включает свет, затем уменьшает яркость, но, ощутив боль в глазах, передумывает и отключает полностью, Чимин остаётся стоять возле дверей.       — Расскажите? — начинает он неуверенно.       — Не стой там, присаживайся, — говорит Намджун, а потом опоминается. Точно, Чимин ведь был тут только один раз, не мог же он идеально запомнить расположение всей мебели.       Чимин устало падает в кожаное кресло изумрудного цвета, и Намджун думает, что этот цвет ему к лицу. Он зажигает светильник на столе, подходит к шкафу, вынимает оттуда два гранёных стакана и початую бутылку виски, откупоривает, наливает немного на дно и подаёт один Чимину.       — Что это?       — Macallan. Очень благородный виски, — объясняет Намджун мягким голосом и отпивает, глядя на Чимина, лицо его, покрытое мазками глубоких теней и пятнами света настольной лампы, выглядит превосходно. Интимная атмосфера. — Этому виски, между прочим, лет больше, чем нам двоим вместе взятых.       — А зачем вы мне даёте?       — Потому что выглядим мы с тобой сейчас как раз для алкоголя. Нам сейчас двоим необходимо это.       — Но я... я не хочу пить.       — Тебе так кажется. Попробуй. Этот виски можно и без закуски пить.       Чимин пробует и морщится.       — Кисленько, — комментирует он и отставляет стакан.       Намджун, возвращаясь за стол со стаканом и бутылкой, садится и расслабленно откидывается на спинку стула. Ему кажется странным факт того, что прямо сейчас он находится в своей комнате. Слишком насыщенный день выходит. И вот как его перемалывать? Несколько часов назад он валялся на земле, прощаясь с жизнью, потом потерял сознание, очнулся в больнице и тут же отправился домой. Какая-то демо-версия американских горок. Он чертовски устаёт, уже два часа ночи, но Намджун так сильно не хочет, чтобы новый день начинался. Морально ещё не готов к нему. Наверное, ему всё же стоит... нет. Не имеет права. Если он позволит себе остановиться и передохнуть, то вставать и продолжать путь потом будет просто невозможными вещами. Этот выходной, на который Намджун чуть не решился, – как резкая остановка после бега на скорость. Чимин снова пробует виски, снова морщится.       — И что ты хотел узнать? — спрашивает Намджун. Чимин идеально вписывается в его комнату. А как он будет выглядеть на фоне его спальни? Он облизывается. Если бы Намджун не нашёл его на Хондэ, то что он делал бы после произошедшего? Намджун ведь мог и в любой другой день свалиться с ударом, так Чимин – спусковой курок или нет? Может быть. Но Намджун чувствует себя менее одиноким, когда Чимин рядом. В его отсутствии перемалывать было бы тяжелее.       — Что это было? — он полностью выпивает свою порцию виски, и Намджун подливает ему.       — Когда? — прикидывается.       — Когда вы завалились на землю. Я... я очень сильно испугался тогда. Честно.       — Хах, уже представляю, как ты там стоишь, размахиваешь руками, носишься по всему саду и пытаешься позвать на помощь. В штаны наделал?       — С... с этим не шутят! Я и вправду подумал, что у вас... как и у вашего отца, приступ случился. Это было так страшно. От беспомощности. Пожалуйста, Господин Намджун, расскажите, я и вправду волнуюсь.       Волнуешься?       Или притворяешься?       Не делай мне больно, будь добр.       Намджун долго смотрит на него, изучая его под приглушенным светом настольного светильника. Седжин без пиджака, Чимин в его кожаном кресле со стаканом виски. В какой-то неправильный мир попадает Намджун. А может быть, он и вправду после этого небольшого приступа попал в зазеркалье? Как убедиться? Попробовать поцеловать Чимина и проверить теорию. Если в зазеркалье, то Чимин ответит ему на поцелуй. Но если в реальности…       — Ничего серьёзного.       — А какой диагноз?       — Гипервентиляция лёгких.       — Вентиляция?       — Гипер.       — Всё равно ничего не понял, — Чимин удобнее усаживается в кресле (никогда в жизни он ещё не сидел в таком роскошном и комфортном кресле), будто готовясь к долго истории. — Так из-за чего это?       Поведение Намджуна и его приказ после быстрого пробуждения казались Седжину немного подозрительными. Как человек, который очнулся в больнице после потери сознания, мог трезво рассуждать и стремиться домой? Это, конечно, в его духе, но чтобы так сразу? Он позвал врача, который проконсультировал их двоих и посоветовал Намджуну всё же какое-то время провести в больнице.       — У вас случилась гипервентиляция лёгких, — пояснил врач.       — Вентиляция? — не понял Намджун.       — Гипер. — Подхватил Седжин, сложив руки на груди, Намджун смерил его взглядом.       — Синдром. Когда дыхательный ритм значительно учащается, и это приводит к неестественному усилению вентиляции лёгких и нарушению баланса крови. Это явление не является самостоятельным заболеванием и диагнозом. Причина заключается в нестабильном психоэмоциональном состоянии, к примеру, из-за стрессов, из-за перенапряжения или страхов. Причин много, и все они кроются в вашей голове, — врач трижды постучал кончиком колпачка на ручке по своей голове. — Это чаще встречается у женщин – по понятным нам всем причинам, – но и мужчины от этого страдают.       — К сути можете перейти?       — Конечно. Если говорить простыми словами, этот синдром можно описать сбоем программы «Вдох-выдох». У человека вдруг учащается дыхание, и из-за этого в лёгкие поступает слишком большое количество кислорода. Вы наблюдаетесь у психолога или психиатра? Лежали в какой-нибудь клинике?       — Я похож на психа?       — Наблюдается, — не сдержавшись, ответил Седжин.       — Также причинами могут являться панические атаки, острая боль, астма, очень сильные переживания, сердечные заболевания, беспричинный всплеск эмоций, употребление препаратов, которые влияют на ЦНС и так далее. Были недавно какие-то эмоциональные потрясения? Впадали в шок? Помните, что было накануне?       — Сейчас немного… проблематичные времена, — тактично завуалировал Седжин словосочетание «Беспросветная задница».       — И всё же, Господин Намджун, я порекомендовал бы задержаться вам здесь на пару суток. Ничего критичного, но ради вашей же безопасности.       — Чтобы ваши дуры в халатах разнесли всю информацию по газетам? Ну уж нет.       — Просто переволновались? — не может смириться со словами Намджуна Чимин.       — Ага. — Намджун решает не рассказывать ему об истинных причинах. Поэтому списывает на усталость и волнение.       — Это странно. Вы же не обманываете?       — Человек, как я тебе уже говорил, слишком хрупкое существо.       — Но не вы.       — Как знать. Организм имеет свойство изнашиваться.       — Хотите сказать, вам уже пора уходить на покой?       — Нет конечно. Не записывай меня в инвалиды.       — А как понять, что с вами случился этот... приступ. Гипервентилятор.       Намджун тихо смеётся, прикрыв кулаком рот.       — Гипервентиляция, Чимин, — и улыбается сильнее.       — Ой, точно. Что вы ощущали в этот момент?       — Хочу признаться, что я тоже сначала подумал, что меня хватил инфаркт. Дышать было трудно, — прикрыв глаза, вспоминает Намджун и невольно притрагивается к своей груди. — Чувство стеснения в груди, боль, пульс скачет, дыхание учащается, приступ беспокойства и страха, покалывание, судороги в мышцах, перед глазами всё плывёт, в ушах шум стоит, головокружение начинается.       — Ну целый букет... Мне один из сотрудников показывал, как оказывать первую помощь людям при инфаркте. Это так страшно! Ведь я ничего не вижу, и мне придётся всё делать на ощупь! Но как можно человека на ощупь спасать? Ужас! Хорошо, что у вас с сердцем всё в порядке. Хотя мне кажется, что вы чего-то не договариваете, потому что слишком серьёзные симптомы для одной потери сознания. Вы ничего не утаиваете?       — Нет. На самом деле, симптоматика схожа с инфарктом миокарда. Так что переживать не из-за чего.       — Не из-за чего? Вы серьёзно? — с недоумением на лице ухмыляется Чимин.       — Если ты столкнёшься с этим первый раз, то, естественно, растеряешься. Но во второй раз уже не так страшно будет. Ты уже будешь знать, что предпринимать. Можно и самому себе помочь без посторонних людей.       Чимин пьёт больше Намджуна, но пьянеет медленнее, и Намджун, недолго думая, понимает: «Быстрый метаболизм». В отличие от него Намджун не может пить в большом количестве алкоголь, обычно ему достаточно пару полных до краёв стаканов, чтобы чувствовать себя комфортней. Он часто прибегает к алкоголю, когда ему становится плохо. Он может проснуться посреди ночи и мучиться до семи утра от бессонницы, но если немного выпьет, то сон приходит сам. Его может внезапно атаковать беспричинная тревога, и тогда он тоже возьмётся за алкоголь, потому что в алкогольном опьянении у Намджуна притупляются чувства и страхи. Его могут застать врасплох воспоминания из прошлого, и избавиться Намджун от них может только при помощи алкоголя – мысли тут же меняют вектор. Ему не помогают ни снотворные, ни успокоительные, ни антидепрессанты, ни транквилизаторы – они делают всё только ещё хуже. А алкоголь слишком универсальная вещь, чтобы не пользоваться его услугами. Намджун не считает, что страдает от алкоголизма (ведь он любит всё держать под контролем), и несколько дней спокойно может прожить без употребления даже самой маленькой порции. Седжин с ним выпивал всего лишь несколько раз в жизни, и когда тот напивался, он мог быть слишком сентиментальным, но самое смешное в его пьяном состоянии – невозможно красное лицо и косые глаза.       Намджун постепенно начинает пьянеть (особенно без закуски). Он пытается слушать Чимина, но по большей части он, уткнувшись локтями в стол, просто любуется им, его двигающимися губами. Опьянение Чимина выражается в лёгком налёте румянца и заплетающемся языке, и Намджун думает, что это странно: он ведь такой маленький, но пьянеет медленнее человека, в котором почти 90 килограммов. Необычное соотношение массы и алкоголя.       — Поэтому очень здорово, что человек находит свой конец в земле, — бубнит Чимин, подносит стакан ко рту, но, задумавшись, останавливается и ставит обратно. — Нет, не здорово, а удобно.       — Удобно? — Намджун выплывает из своих рассуждений, вспоминая, о чём они только что говорили. Но в голове пусто.       — Человек разлагается в том месте, в котором жил. Откуда пришёл в этот мир.       — Как мусор?       — Да нет же. Как дань Земле. Природе.       — Так ты за охрану природы топишь? — Намджун скатывается по столу.       — А почему нет?       — И против войны?       — Да.       — Это ещё почему? Долг мужчины – защищать родину.       — Ну уж нет. Не нам решать, кого убивать, а кого нет, и не нам решать, имеем ли мы право отдавать свою жизнь. Это уже решают только наши мамы.       — Так твоя же мама умерла.       Чимин, закусив губу, крепко задумывается над его словами. По привычке он снова начинает массировать свои глаза через закрытые веки. Намджун подмечает: несмотря на то, что Чимин пьяный, он всё равно сохраняет прямую осанку. Держится он просто замечательно. Но что Намджуну не нравится, так это то, что тот сидит в одежде. После того случая, когда он видел его без футболки, он не может перестать прокручивать тот кадр в своей голове. Его плечи имеют притягательную силу. Слишком привлекательные для поцелуев. Намджун думает над тем, что ему делать, а затем незаметно включает кондиционер и повышает температуру.       — Знаете, я всё равно думаю, что она меня не отпустила бы в армию или воевать.       — Думаешь?       — Да, она ведь все девять месяцев носила меня в себе не для того, чтобы я стал пушечным мясом правительства. И вообще я считаю, что армия в мире не нужна!       — Так ты пацифист? — догадывается Намджун, разливает по двум бокалам остатки виски и, тупо уставившись на бутылку, пытается понять, когда они успели всё выпить. Он смотрит на свою коллекцию алкоголя на полках. Им хватит до конца жизни. Хотя если пить в таких же объёмах и в таком же темпе, что и Чимин, то максимум хватит на пару месяцев.       — Наверное. Не знаю.       — Пацифизм, — дополняет Намджун.       — Всё равно не знаю.       — Это идеология. Когда человек осуждает войны, всякое насилие. Вот сейчас сижу и думаю, что это идеально подходит тебе. Ты ведь и драться наверняка не умеешь.       Чимин, скривив рот, мотает головой.       — Хочешь, я научу тебя, как обороняться?       — Как-нибудь в следующий раз.       Постепенно Чимин замедляет свой ритм, он пьёт с большим осознанием, размеренно. Чонгук научил его прислушиваться к своему организму, и если есть какие-то подозрения, то лучше замедлиться. Стоит чаще делать перерывы между стаканами, чтобы избежать тошноты. Чимин меньше всего хочет, чтобы его стошнило перед Намджуном. Такого позора он не выдержит.       Они какое-то время молчат (Намджун – развалившись на стуле, а Чимин – сидя в кресле с прямой осанкой) и даже не притрагиваются к алкоголю. Молчание прерывает Чимин:       — Что-то тут жарковато, — и оттягивает, потряхивая, вырез ночной рубашки, пьяно выдыхает. — Откроете окно?       — Здесь нет окна.       — У вас в комнате нет окна? Как вы тут спите? Как это вообще возможно? Но вообще… зима ведь.       — В целях безопасности.       Намджун, обернувшись, с ухмылкой смотрит на огромное окно во всю стену позади себя.       — Предусмотрительно, однако... А кондиционера тоже нет?       — Нет.       — Тяжело вам тут летом, наверное.       — У меня в спальне прохладней, чем здесь. Спальня вот буквально в соседней двери.       — Понятно.       Чёрт. С ним тяжело. Обычно женщины всегда понимали такие открытые намёки. Хотя о чём я? Как вообще смею сравнивать их с Чимином? Неужели я настолько сильно помешался на нём, что хочу завалить его в постель? Хочу. Правда хочу. Как же я пьян. Но не в моём случае. Нельзя торопиться. Но можно хотя бы полюбоваться тобой без одежды?       Если план А не удался, то пора переходить к плану Б. Намджун достаёт с полки ещё одну бутылку виски, вскрывает, Чимин реагирует на шелест упаковки и интересуется, Намджун пытается проговорить вслух название, но не может сосредоточиться на буквах. Наплевать.       — Допей. — И Намджун подталкивает ко рту Чимина стакан с остатками, затем снова наполняет его почти до самых краёв новым виски и говорит: — Попробуй. Этот послаще.       Чимин аккуратно обхватывает стакан двумя руками, и в этот момент Намджун, стоявший над ним, резко кричит, пугая его и толкая в плечи.       — Вы чего?! — испугавшись, возмущается Чимин, когда часть виски проливается ему на грудь. — Айщ, я же пролил на себя... — он возвращает стакан на стол, трясёт в воздухе мокрыми руками, затем слизывает с них остатки, причмокивает губами и соглашается: — И вправду, слаще. Но так нельзя делать!       Намджун, посмеиваясь и шатаясь в стороны, смотрит на Чимина, наблюдая за его попытками вытереть с груди виски.       — Снимай, я сейчас же отдам в стирку.       — Нет, забудьте, я так посижу.       «Если это ваша очередная стратегия, Намджун, чтобы унизить меня и заставить войти в неловкое положение, то я пас», — рассуждает Чимин, но, когда принюхивается к себе, морщит нос, ведь от него будет пахнуть.       — Давай-давай, снимай, если не отстираешь сейчас, то от одежды так и будет нести. Когда я трезвый, мне не нравится, когда от людей воняет алкоголем. — Намджун поторапливает Чимина и дёргает за рукав ночной рубашки. — Давай, это мой приказ, они прямо сейчас в стирку закинут, давай.       Сдавшись, Чимин расстёгивает рубашку (Господи, а ведь без неё прохладнее) и отдаёт Намджуну, тот высовывается из комнаты и громко зовёт прислугу.       Но от кожи всё ещё пахнет виски. Дорогим. Чимин не любитель дорогого алкоголя, они с Чонгуком всегда могли позволить себе только пиво или сидр, но сегодня виски заходит очень легко. И, на самом деле, он рад, что Намджун пригласил его к себе и предложил выпить вместе с ним. Им это действительно было необходимо. Наверное, Намджун и вправду воспринял его слова в саду всерьёз (о том, что им пора начать доверять друг другу), в каком-то смысле это – новая ступень в их сложных взаимоотношениях. Если анализировать их общение длительностью в полгода, то можно удивиться, потому что взлёт диаграммы и графиков начинается резко, без предварительной скачущей динамики. Просто угол в девяносто градусов. Так в какой момент Намджун начинает относиться к нему не как к отбросу общества (о чём он всегда намекал), а как к человеку, которому можно доверить свои тайны и с котором можно выпить виски ночью? Чимин начинает чувствовать себя особенным, и он улыбается. До самого конца Чимин не сможет быть откровенным с Намджуном, потому что всё ещё пытается пережить тот негативный опыт в Комнате Кары. Психолог тогда сказал, что такая реакция – это вполне нормально, ведь он здоровый человек, но посоветовал отпустить как можно скорее, чтобы не затянуть с переживаниями.       Он всё ещё считает Намджуна тяжёлым по характеру человеком; несмотря на то, что в последнее время их общение налаживается, он всё равно может вспылить, попытаться унизить (но уже не так открыто), накричать, начать спорить и давить своим авторитетом. Но сейчас он делает это с меньшим энтузиазмом. Если тогда это был осознанный гнев, то теперь это беспомощный гнев. Нет, не особо правильное словосочетание. Чимин не знает, как описать свои ощущения. Это уже просто привычка, от которой страдает Намджун и в которой сам раскаивается, когда приходит к нему в комнату беседовать после ссоры. Но не признается в этом даже самому себе.       Намджун прерывает его размышления, когда приносит смоченное водой полотенце.       — О, спасибо, — Чимин вытирает грудь и кладёт полотенце на подлокотник.       — Штаны не снимешь? На них ведь тоже попало.       — Нет, не попало. Всё нормально.       «Хотя без штанов было бы куда прохладнее. Ещё чего, хочет меня довести, чтобы я в одних трусах перед ним унижался».       — Ты как? Не тошнит? — Намджун возвращается к Чимину, вставая за спиной, и протягивает руку, чтобы притронуться к нему и потормошить за плечо. Но передумывает. Слишком нагло. Убирает руку в карман штанов.       Намджун не слышит, что ему отвечает Чимин, потому что занят своими мыслями. Нельзя отрицать влияние Чимина, а под алкогольным опьянением это осознание полностью раскрывается, как бутон. Нет. Как фугу. Он влияет на течение его мыслей, на самочувствие, на силу боли. Сейчас Намджун понимает, что его всё сильнее тянет к нему, и он не может сбросить это наваждение. Тянет так сильно, что хочет сделать своим. Да разве с ним это возможно? Он неуловим, выпорхнет между пальцев. Ни за что не позволит. Намджун впервые в своей жизни сталкивается с таким видом силы, которая заставляет подчиняться. До восемнадцати лет в понимании Намджуна какой-то такой подобной силой обладал только отец. И это была показательная сила, грубая и жёсткая. Она вынуждала подчиняться, а не слепо следовать за ней. С Чимином всё наоборот. Он манит, окольцовывает, внедряется. И вот Намджун уже хочет увидеть Чимина в своей постели. Голым и довольным. Хочет сделать его самым счастливым. И только тогда Намджун обретёт спокойствие. Не сможет смыть грехи, но притупит.       Но разве это возможно?       Реальность трескается, как стекло, и хрустит под босыми ногами. За такой короткий промежуток времени Чимин вряд ли ответит ему взаимностью. Вероятней то, что Чимин попытается сбежать или – в крайнем случае – покончит с собой, ведь он так сильно влюблён в свободу. Намджун чувствует себя настолько отвратительным человеком, что люди от него сбегают только к смерти? Определённо. Но хочется хотя бы иметь возможность прикасаться к нему, чтобы он не отказывался от прикосновений, чтобы не кривил душой, чтобы принимал добровольно.       Намджун любуется открытой кожей, покрытой, как вуалью, тенями. У него плоские грудь и живот, острые ключицы, помеченные родинкой, и прямая талия. Он больше не такой худой, каким был в первую встречу, и комплекция тела у него привлекательная. Плечи и вправду становятся шире, проглядываются бицепсы. Седжин как-то мимолётно сказал, что Чимин иногда посещает тренажёрный зал в особняке. И вправду старается стать сильней.       — Погоди, я переоденусь. — Намджун крутится на месте, поворачиваясь в сторону гардеробной, шагает на кривых ногах, запинается о горшок, Чимин охает и поднимается с кресла, но Намджун говорит, что всё в порядке, и уходит.       Возвращается он в домашних штанах, но без верха. Жарко ведь, да? Ну или Чимин внезапно упадёт ему на грудь и почувствует голую кожу, крепкую грудь и мышцы? Он устоит перед этим? Как только Намджун появляется, Чимин продолжает пересказывать свой последний сон о бегемотах.       — А хочешь, я покажу тебе всю свою комнату? — вдруг перебивает его Намджун, а затем, не дожидаясь согласия, выдёргивает из кресла, обхватывает его запястье и подводит к шкафу, вставая сзади. Как в тот раз.       — Ой, я... я тут немного в прошлый раз поизучал кое-что, — постыдно признаётся Чимин. — Но я буду рад. Наверное.       «Что у него на уме? Наверное, он всегда такой добрый, когда пьяный. Надо с ним почаще выпивать тогда. Глядишь – и отпустит раньше срока».       — В прошлый раз? — удивляется Намджун и нежнее обхватывает руку Чимина, незаметно оглаживает большим пальцем кожу. Хочет поцеловать ладонь.       — Когда я там у вас беспорядок навёл. В гардеробной.       — О-о-о-о.       Чимин сглатывает слюну, когда понимает, что между ним и Намджуном некомфортно маленькое расстояние. Он чувствует его пьяное дыхание и горячую кожу. Они не прикасаются телами друг к другу, но от тела Намджуна разит жаром. И почему в его комнате стало так резко душно? Всё внимание он концентрирует на большом пальце Намджуна, который накрывает его выпирающую на запястье косточку. Что-то бережное есть в этом касании. Намджун говорит ему что-то почти в ухо, наверное, описывает шкаф (или что вообще перед ним?), а Чимин вспоминает случай в автомобиле, когда Намджун положил ему на бедро свою руку.       Что-то опасное. Дискомфорт. Мерзость.       Он начинает волноваться сильнее. А что если Намджун специально раздел его, чтобы испробовать на нём тот круг с Брайлем? Господи. Хочет отпечатать на его коже предупреждение. Но предупреждение о чём? Чимин ведь ни в чём не провинился. А если Намджун считает его виновным в том, что именно он довёл его до приступа? Но Чимин ведь не виноват! Он совсем перестаёт слушать Намджуна, конечности его деревенеют, ему вообще до комнаты нет дела. Определённо есть какая-то задумка в том, что он позвал его выпить вместе с ним. Пытается притупить его бдительность, и фактор неожиданности сыграет сильную роль. Постепенно Чимин начинает трезветь, сильное опьянение всё ещё не покидает его тело, но флёр трезвых размышлений накрывает сознание. Чимин наивно полагал, что Намджун хочет просто подружиться с ним. Но разве он не отрицал суть дружбы?       Или, может, Чимин просто выдумывает, и ситуация гораздо проще.       Он ведь никогда до этого не общался с пьяным Намджуном. А если это нормальное его состояние? Ведь есть люди под алкоголем, которые ведут себя дико и некультурно, которые в пьяном бреду улетают в другие страны, которые влезают в драки, которые спят со всеми подряд и играют свадьбу с первыми встречными. А если Намджун, пьяный, просто не любит, когда на человеке надета рубашка? Он ведь всегда только в них и ходит. А сейчас устаёт. Чимин с недоумением кривится. До какого бреда он может ещё додуматься, чтобы успокоить себя? Как много вопросов и как мало ответов.       Намджун, прихватывая со стола начатую бутылку виски, постепенно подводит Чимина к своей спальне, он накрывает его тазобедренные косточки, как бы подталкивая его вперёд, и чуть давит на них (женщины всегда в восторге от этой манипуляции), и – да, действует! – Чимин от этого жеста посмеивается и чуть наклоняется вперёд.       ГОСПОДИ!       Дыхание Намджуна сбивается. Он прижался задом к его паху! Намджун прикрывает глаза и мысленно стонет.       Чимин, пьяно хохоча, наклоняется в сторону и пытается увильнуть, Намджун повторяет своё действие, и Чимин реагирует точно так же. Сейчас голова взорвётся. Какой он нежный, тонкий, хрустальный, грациозный. Полон любви. Девственная натура. Перед глазами плечи, слегка выпирающие на шее позвонки, треугольник из родинок, чёрная копна волос. А шея его слишком привлекательная для того, чтобы пометить её губами. Когда он бывает в постели с женщинами, они очень бурно реагируют, когда Намджун впивается в их шеи, они извиваются в руках, стонут, царапают. А как отреагирует Чимин? Сознание мутнеет. Намджун сейчас задохнётся фантазиями. Он хочет прижать его к себе, мазнуть губами, втянуть в рот кожу и насладиться его томными вздохами и трогательными руками в попытке остановить.       — Тебе здесь щекотно? — спрашивает Намджун, отпивает из бутылки и давит на тазобедренные косточки.       — Ой, да! Щекотно!       У Намджуна кружит голову от того, что Чимин раз за разом проезжается по его паху, ненамеренно, но Намджуну этого достаточно для того, чтобы представить, как будет брать его сзади. И талия его идеальная для того, чтобы сжать её. Под размер его ладоней. Чёрт возьми. Он продолжает проталкивать его вперёд, напирая на него сзади, и предлагает Чимину виски, тот соглашается и пьёт из горла.       Намджуна разрывает изнутри от желания прикоснуться к голому торсу, но если позволит себе, то не сможет остановиться, и он чётко ощущает эту грань, потому что знает, как тяжело будет вернуть доверие. Не вытерпит разочарованного взгляда, не выживет после оглушающего отказа. У Чимина слишком тонкая натура, и от малейшего грубого обращения он закроется и не позволит к себе притрагиваться. Между ними возникнет пропасть. Но как же Намджуну кружит от него голову. Он легко проводит кончиком носа по волосам на затылке. Можжевельник и розмарин. Намджун быстро проводит Чимина по периметру спальни, но больше не прижимается к нему своими бёдрами – у него крепкая эрекция, и, на самом деле, зря он надел домашние штаны. Член слишком сильно выпирает, как флагшток. Чимин двигает руками и неосторожно задевает его эрекцию. Немного неожиданно. Он только пьяно бубнит: «Ой, что это?» Отпивая виски, Намджун давится и кашляет. В голову воткнулась картинка, как он, обхватив ягодицы Чимина, проводит между ними членом. Так, всё, на этом стоит прекратить. Но как тут можно остановиться, когда единственный раз в жизни выпадает возможность так близко находиться к Чимину? Может, всё таки он ответит ему взаимностью? Пожалуйста. Или он ещё недостаточно пьяный для того, чтобы ответить: «Да, я согласен»? Так легко удалось стянуть с него рубашку, избавиться от остального не составит труда.       — Давай, давай, выпей ещё, — Намджун подсовывает бутылку Чимину. Если Чимин отрезвеет слишком быстро, он может попасть в неловкую ситуацию, и надо, чтобы они были наравне.       — Нет, хватит, правда, — но Чимин всё равно принимает и выпивает. — Если меня стошнит, это будет на вашей совести!       — Вот это кровать, она очень большая, — предупреждает Намджун, когда Чимин натыкается на кровать и едва не падает с ног, но затем передумывает и сам толкает его. — Королевский размер.       — Наверное, тут очень одиноко по ночам, — бубнит Чимин и, вставая на четвереньки, ползёт по ней и изучает. — Ого, и вправду большая. Тут человек пять поместится! Зачем вам такая большая кровать?       Намджун ненадолго выпадает из разговора, глядя на ползающего перед ним Чимина, на его зад. Ох, Боже. Пристроиться сзади. Намджун тихо мычит, закусывая губу и закатывая глаза. Отпивает. Агрессивно. Уставившись. Чимин усаживается на постели в турецкую позу и упирается локтями в колени.       — Слышите?       — А?       — Кровать такая зачем большая? Вы же сюда даже женщин не водите.       — Откуда знаешь?       — Я же говорил: слепого сложно обмануть. Я хоть ничего не вижу, но всё чувствую и слышу. — С гордостью признаётся Чимин и отвлекается на воспоминания: — Я когда маленьким был, обкладывал себя в постели игрушками. Всех-всех тащил к себе. У меня появилась привычка, и я некомфортно ощущаю себя теперь, если со мной в кровати рядом ничего нет.       — Но ты же сейчас тоже без всего спишь.       — Вот именно.       — Давай мы купим тебе игрушки, — Намджун загорается идеей. Эротические. Он стоит в стороне, не желая присаживаться на кровать, эрекция всё ещё не спадает, и нужно переждать и не приближаться к Чимину, чтобы она поскорее исчезла.       — Можно? Здорово! Иногда я спал с Чонгуком, и он рассказывал, как я всегда зажимал его на другом конце кровати и прижимался. В жару он никогда не разрешал ночевать у него в комнате. Так зачем вы купили такую большую кровать?       — А зачем себя ограничивать? Я не должен пытаться уместиться. Весь этот дом построен для моего удобства, чтобы я ни в чём не нуждался.       — А вам здесь не бывает одиноко?       — Да не только здесь, — просто отвечает Намджун. В окно заглядывает луна, освещая Чимина со спины, хорошо, что он не видит. Не видит ни кондиционера, который можно было отключить, ни окна, которое можно было раскрыть, ни эрекции Намджуна, которой быть не должно. — Я как-то не задумывался над тем, что мне в постели чего-то не хватает. Я люблю свободное пространство, — пьяно выдыхает и ерошит волосы. — Не люблю ограничения, они меня с ума сводят. Как будто в смирительной рубашке. Если со мной в кровати кто-нибудь спал бы, я чувствовал бы дискомфорт.       — Ого, странный вы. Вы чувствовали бы себя в опасности, потому что боялись бы, что вас во сне может кто-то прирезать? Вот это было бы в вашем стиле. Как же вы с женой потом жить будете?       — Уж как-нибудь проживу, не беспокойся.       Он чувствует больной укол. Намджун не утверждает, что он хочет быть с Чимином до конца жизни, но хочет не отпускать его от себя как можно дольше. Потому что, как и говорил Седжин, если встретил своего человека – постарайся удержать его как можно сильнее. Но если человек страдает рядом с тобой, то надо найти силы, чтобы отпустить. Что Намджун будет делать, если Чимин исчезнет? К примеру, просто растворится одним утром? Вылетит в окошко вместе с ветром и полетит навстречу свободе, лавируя между высотками Сеула.       Невольно Намджун сравнивает Чимина с ней. В их поведении проскальзывает что-то одинаковое. Их взгляды на мир, их доброта, их жертвенность, их целеустремлённость, их приземлённость. Если наслоить их улыбки друг на друга... Нет. Невозможно. Намджун прикрывает ладонью глаза. А под веками их растянутые в улыбке губы. Стискивает челюсти. Откуда-то со дна сознания раздаются щелчки, которые он уже давно не слышал.       — Быстро! Быстро спой что-нибудь! — приказывает Намджун, застыв на месте и накрыв голову ладонями. Он начинает учащённо дышать. Паника. Её губы шевелятся, пытаются донести до него слова. Что за слова? Что она сказала?! — Быстро спой, Чимин!       — О, да, да, сейчас, — растерявшись, Чимин тут же забывает все тексты песен, которые он репетировал и с которыми выступал. И песня сама находит его.       Он начинает тихо напевать «Верни меня к жизни» в колыбельном мотиве, но потом переходит на оригинальное звучание, потому что, пьяный, чувствует какой-то сентиментальный порыв. Любовь к песням, которые Чимин часто исполняет в одиночестве (потому что сакральное), привил Чонгук. У него разнообразный музыкальный вкус, Чимин с самого детства предпочитает джаз (особенно Рэя Чарльза), но обожает петь что-то не из репертуара джазовых музыкантов, а из того, что чаще слушал Чонгук.       У них был небольшой музыкальный центр, и Чонгук несколько раз в месяц мог принести с барахолки новые диски. Он любил слушать всё подряд – от баллад до тяжёлого металла. И часто он любил переслушивать диск с альбомом группы «Die Antwoord». Бывало, он мог включить с самого утра что-то потяжелее и, весело насвистывая, готовить завтрак. Чимин просыпался по будильнику, а потом слышал: Чонгук уже вовсю готовился к новому дню. Чонгук никогда не проводил утро в тишине. Готовил и собирался либо под музыку, либо под включённый телевизор, либо под играющее радио. Иногда, если Чимин просыпался раньше него, они могли вместе исполнять какие-нибудь песни. Чимин искренне любил такие дни.       «Верни меня к жизни» – у Чонгука эта песня получалась просто восхитительно. Чимин любил как и подпевать, так и аккомпанировать Чонгуку на пианино, возможно, их голоса были созданы для этой песни. И сейчас, когда Чимин поёт её, он чувствует себя не на своём месте. Он должен сидеть за клавишными, а Чонгук – исполнять.       Намджун вслушивается в голос Чимина, концентрируется на его словах и ритме, старается утопить щелчки и всплывающие картинки. Губы Чимина, которые затрагивает лёгкая улыбка, движутся маняще. И Намджуна постепенно начинает отпускать. Взяв под контроль дыхание, Намджун ощущает, как сердце замедляет ритм (и уже не ухает бешено в груди), и отпивает виски. Почему у Чимина такой восхитительный голос? Снова манит. Можно ли представить, что Чимин занимается по жизни чем-то другим? К примеру, раскладыванием бумаг в офисном кабинете, завёртыванием собранного букета в упаковку, сбором мусора, отмыванием машин или консультированием людей в банке? Невозможно. Чимин слишком возвышенный для подобной работы.       Намджун понимает, что с него достаточно алкоголя, когда ноги подкашиваются. Чимин заканчивает, выжидает паузу, а потом спрашивает у Намджуна, удалось ли ему справиться. Без слов Намджун подаёт ему бутылку, и Чимин всё понимает.       — Опять эти ваши приступы? — констатирует он.       — Всё прошло.       — Мне кажется, такие внезапные приступы – это не есть хорошо.       — Я знаю.       — И почему ничего не предпринимаете?       — Слишком много... Господи, слово забыл, — эрекция, наконец, спадает, и Намджун аккуратно присаживается на край кровати, чтобы не задеть Чимина и чтобы он не пролил алкоголь на постель. Ему же тут ещё спать. Если это вообще возможно. Намджун не хочет умереть, но хочет ненадолго исчезнуть из этого мира. Но разве имеет он сейчас право останавливаться? — В общем, обстоятельства не позволяют.       — Понятно... — задумчиво тянет Чимин и делает маленький глоток. — Хотя нет. Непонятно. Какие?       — Такое лечится терапией и препаратами. А если я начну принимать их, это скажется на моём состоянии. Я не могу себе сейчас позволить такую роскошь. У меня будет мало энергии для моего ритма жизни. Я буду туго соображать, и у меня будет недостаточно мотивации. Я превращусь в овощ. И я буду в таком состоянии какое-то время. Таких быстро вышвыривают.       — А если не секрет, то что с вами?       Намджун ничего не отвечает. Он до конца ещё не смирился со словами врача. И почему-то именно эту тайну не может доверить Чимину. Это странно. Ведь он признавался и в убийствах, и в использовании людей, и в своём тяжёлом прошлом. Но о настоящем говорить опасается. То, что ему ещё самому непонятно, доказывать и объяснять не хочет.       — Извините за мой нетактичный вопрос.       — Ты не виноват.       — А вам тяжело пришлось переживать её смерть? Вам удалось уже это отпустить?       Что, чёрт возьми, за херню ты несёшь?! Я похож на человека, который всё простил и отпустил? Я похож на счастливого, здорового человека?! Я похож на придурка, который может простить их УБИЙСТВО?! Гнев рвётся из Намджуна наружу, но он вовремя берёт себя в руки. Ведь Чимин не хочет причинить ему боль, правда? А если спрашивает, то из любопытства, а не из желания поглумиться, правда? Ведь он, такой стальной, смог пережить потерю семьи и зрения, а Намджун тут, видите ли, убивается от горя. Намджун стискивает челюсти. Ты думаешь именно так?!       Он оборачивается и смотрит на Чимина, который располагается на подушках позади с бутылкой в руках. Свет луны, его голый торс, взъерошенные волосы, открытые глаза. Всё это кажется нереальным. Но Намджун хочет, чтобы эта картина была привычной. Нет, Чимин… он не может причинить боль намеренно.       — В последнее время я всё чаще вспоминаю прошлое, — вдруг начинает Чимин, он скатывается на подушках, и его пятки слегка касаются Намджуна, который вздрагивает от этого неожиданного действия. У него между ног всё потеет, и Чимин, аккуратно поддев через ткань штанов боксеры, оттягивает их, чуть раздвигает ноги и расслабленно выдыхает – член больше не чувствует давления. — Мне тяжело его отпустить.       — Значит, тебе некомфортно в настоящем, — с грустью подчёркивает мысль Намджун и смотрит на его ступни. Хочет сжать и помассировать. Тебе некомфортно рядом со мной, а отпустить тебя я боюсь.       — Вы правы. Мне очень не хватает того, что было раньше.       — Это инфантилизм.       — Может быть. Я ведь понимаю, что всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Но обычно к такому моменту бываешь готов меньше всего, потому что кажется, что это наступит ещё не скоро, и кажется, будто у тебя отняли это слишком рано, ведь ты даже не успел всем насладиться. А когда занавес опускается... теряешься. И остаётся только прокручивать в голове последний акт спектакля. С таким понятием тяжело жить настоящим и смотреть в будущее, у человека ведь нет глаз на затылке. Получается смотреть только в одну сторону. Либо то, либо другое. Вам ведь тоже не удалось отпустить прошлое, между прочим.       Намджун снова не отвечает. Задумывается.       — Мы с вами в этом похожи. Только между нашими воспоминаниями о прошлом есть большая разница: вы не можете простить, а я не могу отпустить. У вас на душе боль от предательства, а у меня просто тоска по комфорту. Вы бредете мечтой о мести, а я – о возвращении. Иногда мне кажется, что Чонгука и не было в моей жизни. Будто я книгу какую-то прочитал. Будто он мне приснился. Именно поэтому я везде таскаю с собой дневник. Я вряд ли когда-то смогу снова прочитать его. Но он – как факт того, что Чонгук был в моей жизни. Что он не миф. Не выдумка. Я очень хотел бы когда-нибудь снова прочитать свои старые записи. Там есть наши фотографии, когда мы были совсем-совсем маленькими.       А я их видел, Чимин. Видел тебя из прошлого. И ты невыносимо прекрасный для этого мира и для меня.       Почему Чонгук так много значит для него? Есть ли у меня шанс когда-нибудь занять его место?       — Не хочу издеваться над вами, но у меня есть возможность вернуться в то прошлое. Оно обязательно вернётся, когда я зайду в дом. Но вот как помочь вам – я не знаю.       — Хочешь помочь? Воскреси их. — Едко отвечает Намджун, а потом, заметив тень стыда на лице напротив, уже с горьким удивлением спрашивает: — Почему ты так относишься ко мне? — Грудь Чимина тихо поднимается и опускается.       — Как?       — Как будто всё простил и забыл, какой я на самом деле.       — Сам не могу понять. Часто задавался этим вопросом, но ответа не нашёл. Может быть, я просто чувствую то, что вы так сильно не хотите показывать. Не знаю. Да и у меня особо выбора нет. На самом деле, если мы были бы с вами просто знакомыми, соседями, к примеру, то я и на двести метров к вам близко не подходил бы, — смеётся Чимин и снова отпивает. Виски и вправду хороший. — А тут просто приходится. Я ведь тут ни с кем не общаюсь, да и я на вас работаю. Не хочется ведь нарушать отношения с начальством, да? Не скажу, что вы приятная личность, но иногда с вами можно общаться, как сейчас.       — Неужели я такой невыносимый?       — Но вы ведь сами стремились к этому образу, разве нет? Вы заложник своих же взглядов. Сами виноваты во всём. И правда, которую я говорю, поможет вам.       — Ты прав.       — А сейчас сожалеете?       Намджун, задумавшись, замолкает. Сожалеет, но только по отношению к Чимину. Остальных людей он не жалеет и не собирается. Он хочет, чтобы Чимин чувствовал в нём положительного человека, который больше не хочет причинять ему боль. Но Намджун понимает, что стереть ошибки прошлого невозможно. Теперь придётся выстраивать между ними доверие на том, что есть. Материал для основы слишком неподходящий.       — Никогда не поздно исправляться, и я верю, что у вас получится. Главное, что вы это осознаёте.       Или устаёте.       — Хочешь знать, как я планирую...       Не упасть в его глазах!       Что ты мелешь, Намджун? Сначала врал, а теперь хочешь вынести наружу свою грязь? Ну уж нет. Не смей. Дела с уродом – это только твои дела, твой грех.       — А, нет, ничего.       Намджун с ногами забирается на постель, подбирается к Чимину и, упираясь в соседнюю подушку рукой, незаметно и тихо нависает над ним. Так вот он какой вблизи – когда под луной, под Намджуном. Раскрытый. Маленький нос, открытый лоб с рассыпанными родинками, закрытые глаза, невозможно трогательный.       — Как думаешь, меня... я могу кому-то нравиться?       — Мы же обсуждали это уже, Господин Намджун, вам просто стоит чуть-чуть поработать над своим характером. Тут исправить, тут подлатать, тут заменить, тут подпереть.       Это не тот ответ, на который рассчитывал Намджун. Он был уверен, что Чимин сжалится и своими словами заведёт его сердце, как шарманку.       — Вы уже спать хотите? — догадывается Чимин, когда чувствует, как кровать рядом с ним продавливается.       — Ну... я что-то устал уже. — И отстраняется.       — Да, я тоже. Всё в сон клонит. Я не смог уснуть, когда вас увезли, так сильно переживал. И Господин Седжин ведь, как назло, долго на связь не выходил. И чтобы унять себя, чтобы не переживать, чтобы успокоить, попросил сотрудников показать мне, как оказывают первую помощь. Это отвлекло, — он расслабленно улыбается и зачёсывает волосы назад. Эти родинки.       — Да, мне передали.       — Но вы очень крепкий. Ещё и нашли время выпить. — Чимин шевелится на подушках, пытаясь подняться с бутылкой в руках. — И сейчас думаю, что, как только лягу в постель, меня тут же вырубит. Ах, как лень умываться.       — Ты куда? — искренне удивляется Намджун.       — Спать? — и замирает. Он что-то упускает?       — Оставайся тут.       — Звучит так, будто я живу на другом конце города. Моя спальня ведь находится через стену. Да и не хочется мне у вас тут на полу спать. А ещё у вас жарко. Я весь вспотел между ног, извините за такое откровение.       Зачем на полу? Спи в моей кровати. Вместе со мной. Ты ведь говорил, что на той постели тебе чего-то не хватает. Ты мог бы обнять меня или положить голову мне на грудь. Тебе не жаль оставлять меня? Не жаль уходить? Зачем Намджун тешит себя иллюзиями? Чимин ведь не может к нему что-то испытывать. И от этого становится паршиво. Это первый раз, когда алкоголь не помогает, а только усугубляет. Намджун хочет напиться сильнее, но больше уже некуда.       Намджун, растерянный, глядит на то, как Чимин, нащупав тумбочку, опускает на неё бутылку и, шатаясь, медленно сползает с кровати. Лунный свет обводит его изгибы. До чего же он красивый. И сам он целиком и полностью слишком привлекательный для того, чтобы завалить в кровать обратно. Когда Чимин вписывается лбом в дверной косяк и, смеясь, потирает лоб, Намджун, сваливаясь с кровати, тут же приходит ему на помощь и подаёт руку.       — Что ж... ты и вправду не хочешь остаться?       — Зачем? Ещё дальше продолжать? Мы ведь и так оба устали. Наговориться ещё успеем.       — Нет, ты не понял.       Остаться со мной и заснуть.       — Вы хотите поиграть со мной в твистер?       Намджун сглатывает. Если бы эти слова принадлежали бы женщине, Намджун воспринял бы это как флирт. Но у Чимина мозг иначе устроен.       — Мы могли бы поспать, — и делает ход козырным тузом. — Вместе.       — Так мы вместе и поспим, — Чимин достаёт из своего веера карт Джокера. — Вы – у себя, я – у себя.       То, как сильно он отказывается слышать какие-либо намёки в моих словах, говорит о том, что он совсем не подразумевает в моих действиях какой-то любовный подтекст. Он не может представить, что у нас могут быть чувства по отношению друг к другу. Я для него Монстр. А не тот, кого можно полюбить. Намджун проводит Чимина до его спальни. Они оба слегка пошатываются, Намджун иногда опирается о стену. Как же много ошибок он сотворил в своей жизни. Как же он виноват перед Чимином. И как сильно он не хочет отпускать его. Что же делать?       — Почему ты вечно открываешь окно? — тут же спрашивает Намджун, включая свет и замечая открытое окно в спальне Чимина. Может быть, Чимин из вежливости пригласит? Может быть, он упадёт случайно и уснёт, а Намджун поймает его, отнесёт в постель и ляжет с ним, а на утро скажет, что просто был слишком пьян? Намджун обошёлся бы с ним нежно.       — Надо так, и всё, — резко отвечает Чимин. Если Намджун снова поднимет эту тему с окном, то он ударит его. — Погодите-ка, — и останавливается в середине комнаты, он пьяный, но всё ещё до каждого сантиметра помнит расположение мебели. Удивительные координация и баланс. — А вы случайно в моей комнате недавно окно не закрывали? Когда ваш отец попал в больницу.       Намджун, поджав губы, отводит взгляд в сторону. Почему-то он не подумал, что Чимин может так легко обнаружить чужое присутствие.       — Что вы тут делали вообще?       — Зашёл... кое-что забрать.       — В моей комнате?       — Которая находится в моём доме, — поправляет.       — Но это личные границы!       — Ну да.       — Вы невыносимы.       — Мы это уже выяснили, — дразнит.       — И ещё хотел спросить, а почему вы без рубашки?       — Так жарко же.       — И то правда. Что ж, я очень благодарен вам за то, что вы пригласили меня к себе. Мы очень душевно поговорили с вами, это было неожиданно и приятно – иметь возможность пить с вами. Извините, если я своими вопросами задел вас или ещё что-то в таком духе. Но я пьяный. И спасибо за небольшую экскурсию по вашей комнате! Буду рад снова побывать там и выпить, но только установите кондиционер! Иначе у нас получится с вами трусо... трусо... трусовая вечеринка! Я очень рад, что беда обошла вас стороной и что ваше здоровье в порядке. Правда. Это здорово. Ещё раз спасибо!       — Да.       Чимин, немного подождав, что от себя добавит Намджун, закрывает дверь спальни. Это вполне в его духе. Это просто Чимин чёрт знает что воображает. Наверняка Намджун искал в его лице не друга, а просто лишнее тело для алкоголя – собутыльника, если грубее. Ведь если бы он пил в одиночестве, то это был бы алкоголизм? С этими мыслями Чимин уходит в душ, чтобы отмыть запах виски, немного взбодриться и полностью свежим лечь в постель. Наверняка Намджун сам не проснётся в семь утра после такого, поэтому можно не переживать и спать до тех пор, пока не выспишься. «И ведь этот бесчувственный пень даже в ответ не поблагодарил. Никаких манер, он себе друзей так и не найдёт, — вздыхает Чимин и трёт губкой ноги. — Я бы хотел, чтобы он поблагодарил меня хотя бы за то, что я посидел с ним, выпил за компанию и выслушал…»       Намджун ещё какое-то время стоит напротив его двери, пытаясь отвыкнуть от его близкого присутствия. Перед глазами стоит его лицо, когда он навис над ним. Каким он был очаровательным под ним. Его слегка нахмуренные брови, нос пуговкой, полуприкрытые губы со вкусом любимого виски, голая грудь. Намджун прижимается лбом к двери. А как он был близок к нему, когда вёл в спальню. Как он трогал его. Как Чимин прижимался к нему и хохотал. Какая реакция была, когда он нажал ему на косточки. И эрекция снова возникает.       Искать женщину в такой час – это верхушка безумия. Пошатываясь и терзая себя воспоминаниями о Чимине в его постели, Намджун возвращается в комнату, понижает температуру кондиционера, убирает стаканы и бутылку, отставляя на тумбочку возле дверей, отключает свет на столе, идёт в душ. А Чимин всё ещё не отпускает его. Вот же, он был тут несколько минут назад, и рассказывал о своём сне с икающими бегемотами. Горькая обида. Чимин ведь ни за что не полюбит его таким. А измениться так сильно, чтобы быть достойным его души, у Намджуна никогда не выйдет, на это уйдут столетия. Он слишком сильно погряз. Не по колени, а по шею. Намджун, сжав губкой твёрдый член, мастурбирует ей под душем, вспоминая Чимина на кровати под собой, затем в память внезапно врезается её лицо, но он отгоняет её и возвращается к Чимину. Его пение, которое всегда приводит в порядок всю нервную систему. Господи, до чего великолепный. Что было бы, если бы Намджун наклонился и поцеловал его?       Вот Чимин отвечает, тянется к нему, обхватывает шею, прижимается к нему своим пахом, трётся о его член, просит, позволяет снять с себя штаны. Намджун представляет, как бросает его на кровать, поднимает ему ноги, заводит назад, нависает, проводит членом между ягодиц. О, так сильно представляет. Кончив, Намджун не сдерживается и бьёт кулаком по плитке. Это невозможно! Так больно. И, чтобы подавить внутреннюю боль, ударяет. Ударяет. Ударяет. Ударяет. Ударяет. Ударяет. Ударяет. Ударяет. Прежде Намджун страдал только от одного мира, теперь ему придётся мириться с самим собой и тем фактом, что Чимин никогда не сможет принять его. Чимин мечтает о двух детях (девочке и мальчике), смущается во время разговоров с женщинами и не воспринимает намёки Намджуна. Ударяет. Ударяет. Чимин не мечтает о тиране, об узурпаторе его свободы, он мечтает о том, кому может дарить свою любовь и кто будет откликаться на его чувства.       Намджун падает, обессиленный, в кровать, на то место, где лежал Чимин, и вспоминает его вопрос.

«А вам здесь не бывает одиноко?»

      До твоего вопроса, Чимин, со мной было всё в порядке. Но теперь мне кажется, будто тебя не хватает у меня во всём. Намджун, повернувшись на бок, смотрит в окно. Зима снова приносит у себя за пазухой несчастье. Намджун думал, что Чимин уничтожит его предательством. Подушка немного пахнет виски и розмарином. Ну и, конечно, можжевельником. И твоим пением, и твоей улыбкой. После душа Намджун трезвеет, и ему становится стыдно за себя, за то, как он нагло вёл себя с Чимином, как пытался раздеть его, как толкал на свою кровать и воображал. А если Чимин всё это понял, но просто тактично решил прикинуться дураком, чтобы не потерять работу? Как Намджун мог позволить себе всё это? Он ещё никогда в жизни так не напивался.       Прекрати, Ким Намджун! Тебе не стыдно за самого себя? Унижаешься, страдаешь от какого-то парня, который оставит тебя через год! Ты ведь дал себе обещание, что никогда больше не позволишь кому-то приблизиться! «И клятвы дают, чтобы их нарушать». На тебя жалко смотреть. Возьми себя в руки. Ты должен сосредоточиться только на уроде, не можешь забивать себе голову каким-то человеком, который даже не достоин тебя. Да, да! Именно он не достоин тебя! Строит из себя святого человека! Жизнь всегда наказывает притворщиков!       Так что заткнись и поверь в себя. Заткнись и отомсти. Заткнись и забудь.       Или заткнись и смирись.       Намджун ненадолго засыпает, чтобы снова проснуться через два часа живым или мёртвым. Живым или мёртвым. У него нет другого выбора. Сердце должно выдержать. Ведь у Намджуна нет проблем с сердцем, да, Чимин? Только с головой. Нет выбора. Нет его.