Тебя выдают глаза

      Сделать вдох.       Сделать выдох.       Сделать вдох.       Сделать выдох.       Сделать вдох.       Сделать выдох.       Сделать вдох.       Сделать выдох.       Сделать вдох.       Сделать выдох.       Сделать вдох.       Сделать выдох.       Стоп.       Намджун сейчас должен сделать вдох или выдох? Он сбивается со счёту. Перестаёт дышать, пытаясь вспомнить, сделал он сначала вдох или выдох перед тем, как запнуться, а потом истерически хватает ртом воздух (а если он упадёт в обморок, у него начнутся судороги, и это всё вызовет повреждение головного мозга?).       Док говорил, что техника дыхания и счёта должна привести в порядок. Но для каких ситуаций она разработана? Она создана для тех случаев, когда, к примеру, тебя, пьяного, останавливают на дороге, когда начальник просит сдать отчёт, о котором говорил неделю назад, когда жена находит чужой длинный волос на расчёске или когда твой ребёнок едва не срывается с лестницы. Но какую технику должны разработать физиологи для ситуации, когда Чимин начинает взаимодействовать с окружающим миром? Со здоровыми и здравомыслящими людьми, в отличие от Намджуна. У которых нет проблем с гневом, самоконтролем, восприятием мира, взаимодействием с обществом. Чимин постепенно внедряется в социум. Громкое заявление, но если учитывать отрешённость Чимина от мира и его всё ещё не отпавшие с приходом весны признаки социофоба, то наблюдать его внедрение во внешний мир – это дико.       Намджун, выходя из библиотеки, останавливается в конце коридора и издалека наблюдает, как из спальни выходит Чимин, громко хохоча, в компании молодого человека. Намджун не помнит это лицо в своём штате. Новый сотрудник? Ухмыляется. Сжимает в руках до побелевших костяшек книгу об истории Корейской Императорской семьи; и если бы Чимин мог видеть, то Намджун, постыдившись, тут же спрятался бы за угол, чтобы незаметно проследить за ними. Но Чимин не видит, как ожесточаются черты лица Намджуна. Он размахивает руками в воздухе в попытке подавить приступ смеха, дотрагивается до парня, который снова о чём-то говорит со смущённой улыбкой, и, хохоча, сгибается. Проходящие мимо сотрудники на первом этаже улыбаются. Чимин вызывает радостные эмоции.       Это даже не укол обиды. Это пробитие борта. Особняк может сотрясаться от криков Намджуна, от его будильника, от его гнева и ярости, ну, в крайнем случае, от землетрясения! Но чтобы особняк звенел от счастья – такого никогда не было. Когда Намджун приобрёл себе это здание, он сам тогда уже был измождённый жизнью и весь почерневший изнутри (до конца исчерпал в себе силы для смеха), как сгоревший Нотр-Дам-де-Пари. От Нотр-Дама у Намджуна только отождествление себя с Горбуном и пресмыкание перед прекрасным и недоступным. И по большей части этот особняк не дворец для торжества и приёма гостей, как у Великого Гэтсби, а цитадель гордого одиночества и надменной независимости (его образ жизни). И от Гэтсби у Намджуна только гигантское состояние, наполненная тёмными тайнами жизнь и любовь к Чимину, как к Дейзи, – слепая, непритязательная, неотступная и болезненная.       В компании Намджуна Чимин смеётся редко (краснокнижное явление), а если и смеётся, то пытается этот смех подавить как можно быстрее – и чаще всего просто выражает смущённую улыбку – или скалится, если у него плохое настроение. Но настоящий смех Чимина именно такой: лёгкий, беззаботный, золотой. Он сбрасывает с себя кандалы подавленности, и от этой картины сердце внутри сжимается от… Намджун пытается определить оттенок нахлынувшего чувства. То ли зависть, то ли… Нет, нет. Нет. Не может быть ревностью. Разрушительный комплекс. Хотя почему не может, Намджун? А? Начни только сомневаться в самом себе, избавься от непрошибаемой самоуверенности – и ты получишь ответы на многие вопросы. Ты всё это время считал себя выше обычных людей, ты короновал себя представителем высшего разума, ты карабкался на Олимп, но сейчас ты же разбиваешься о скалы реальности, в которой существуют все низменные человеческие потребности и слабости. Ты намеренно искажал эту реальность, занимался самообманом, а принять сейчас не можешь: у тебя за ненадобностью атрофировался ответственный за восприятие действительности орган. И если теперь прежние твои убеждения обращаются в пепел, то ты больше не можешь отрицать тот отрезвляющий факт, что этот смех вызывает в тебе ревность. Да, да. Ревность. Точно. Не пытайся заглушить этот голос. Голос несёт в себе правду. До ожогов третьей степени. В этом особняке никто не смеётся, если только причина смеха не заключается в очередной победе над конкурентами.       Намджун играет желваками, направляет взгляд на эти четыре руки, которые не сплетаются, но осторожно плывут по воздуху, стесняясь точек соприкосновения. Легко и скромно. Но ревность – это признак неуверенности в себе, признак недоверия, признак низкой самооценки. Какая к чёрту неуверенность? Я уверен в себе на все сто процентов. В себе Намджун самоуверен, но уверен ли в том, что Чимин вообще захочет, чтобы их жизнь связывало что-то, кроме договора? Хотелось бы, чтобы рабочий договор переквалифицировали в брачный, но это наглость наивысшей степени. Оскорбление Святого. И это единственный фактор, который вызывает в Намджуне неуверенность, не в себе, а в чувствах Чимина.       Проходит уже несколько месяцев с их последнего разговора за алкоголем. И Намджуну не удалось больше ни на миллиметр приблизиться к пониманию того, что же именно испытывает Чимин к нему. Ему недостаточно тех слов, которые он услышал тогда в свой адрес. Он не уверен не только в чувствах Чимина (в том, что сможет завоевать его), но и в его словах, и он будет подвергать их сомнению, даже если Чимин будет клясться под очередной истерикой. Это коронованная паранойя. Можно ли надеяться, что Чимин за это время разглядел в Намджуне что-то особенное? Что-то благородное и возвышенное? Намджун проявляет трепетное отношение к Чимину, когда тот сталкивается с незначительными проблемами, больше не повышает на него голос и в спорах иногда идёт на уступки, даже если знает, что Чимин совершенно не прав. Если Чимин не был бы незрячим, то всю голую правду он разглядел бы в глазах Намджуна. Душа – она в глазах, а глаза у Намджуна тёмные. Но глядит он на Чимина иначе, с тихим восторгом и пугливой нежностью. И Намджун второй раз в жизни жалеет, что Чимин не может видеть. Сначала он хотел подавить его через взгляды, а теперь хочет во всём сознаться и признаться. И если Чимин заглянул бы в его глаза и увидел бы в них свет, то он либо принял бы этот свет, либо сделал бы вид, что не заметил его, и это вернуло бы Намджуна на землю, закопало бы на пустыре с головой. И Намджун не станет говорить о своих чувствах вслух. Он не боится: он и так знает, что не заслуживает его. Но находит в себе силы воображать.       Намджун наблюдает и представляет, как они целуются за закрытыми дверями, как этот ублюдок притягивает к себе его Чимина и лишает его самого чистого и непорочного. Он воспользуется его Чимином, опорочит его, обманет, а он ни за что не должен сталкиваться с предательством, он не должен познать такую боль. Как его защитить? Чимин ни за что не должен сталкиваться с таким. Это его Чимин, слышишь? Затолкнуть в Комнату Кары и, если он ни черта не поймёт, пристрелить. Но что он тогда скажет Чимину, если возникнут вопросы? Нет, так не пойдёт. Намджун не хочет превращаться в урода и губить близкого и родного. Но откуда такая мысль? Гены, точно. Этот план он не отметает в сторону, а временно прячет в нижний ящик (вдруг пригодится). Всегда нужно иметь план Б или В.       Парень в жёлтой жилетке аккуратно касается талии Чимина, а потом, сказав что-то напоследок, уходит от него – Намджун подходит к перилам, наблюдая за ним, – спускается по лестнице на первый этаж, идёт на кухню, раскрывает двери, выпускает кого-то, отходя в сторону, и исчезает.       Намджун замечает Седжина: тот заходит в особняк в компании повара, у него в руках планшет с прикреплёнными бумагами, они что-то бурно обсуждают; когда Намджун окликает мужчин, они вдвоём одновременно поднимают головы и смотрят.       — Седжин, поднимись.       — Да, секунду, — Седжин жестом руки просит подождать и водит указательным пальцем по документам, акцентируя внимание повара на столбцах с числами. — Вот в этот день и… в этот. Сверьте эти даты с предыдущими месяцами.       — Седжин! Не заставляй меня ждать!       Седжин улыбается повару, кланяется, извиняясь, и поднимается к Намджуну, приглаживая пиджак.       — Слушаю вас.       — Что это за сотрудник? — с подозрением спрашивает Намджун, заметив, как парень в жёлтой жилетке выплывает из-за дверей и передвигается к обеденному залу, и кивает головой в его сторону.       — Недавно взяли. А что-то случилось? Он что-то сделал? — немного встревоженно и озабоченно интересуется Седжин.       — Я тебя спросил: что это за сотрудник?       — Обычный рядовой сотрудник. Ким Сокджин. Учится на втором курсе, подрабатывает в вечернюю смену. Приводов в полицию не имеет, родственники в тюрьме не сидели, — отчитывается мужчина. Он помнит его анкету и проведённое собеседование. Сокджин создал приятное впечатление. — Вы ведь сами недавно троих уволили. Я вот нашёл замену.       — О, какое благородство, какая взаимовыручка! Это твоя работа. С каких пор мы берём студентов? — Намджун сдвигается с места, негодование пускает по конечностям, ноги тяжело ступают по камню. Седжин семенит за ним. Они спускаются, и Намджун направляется в сторону бассейна. Пальцы не выпускают книгу – как способ перебороть стресс, и на обложке останутся вмятины от пальцев, страницы и корки запомнят глубину обиды Намджуна и его задетой гордости.       Вздох.       Намджун старше Чимина на восемь лет, и иногда эта разница в возрасте становится ощутимой, проскальзывает в разговорах. У них мысли разной выдержки, и им друг друга не всегда удаётся понять, потому что Чимин теперь чаще проявляет свою упёртую натуру, когда Намджун пытается поделиться с ним опытом; в нём будто ещё застревают издержки юношеского максимализма (когда больше хочется опровергать всё подряд на зло другим, чем соглашаться и обдумывать трезвой головой). В первые месяцы знакомства Чимин был робким, был переполнен сомнениями, а сейчас не стесняется отстаивать свою позицию. И вправду – взрослеет. И немного Намджун перестаёт наседать: у них разные темпераменты и взгляды на жизнь. Теперь хочется дать больше пространства личности Чимина, он понимает, что если будет продолжать давить на него, то из него ничего дельного не выйдет – для него придётся подбирать кукловода. Намджун любит перенимать опыт других людей, а Чимин любит ошибаться и делать свои личные выводы, пропуская их через призму собственного «Я». И так будет лучше. Чимин переживёт все горести и печали, выплакав своё несчастье, и станет воспринимать мир проще, чем он есть на самом деле. Чимин поймёт, что человечество изначально несправедливо, и смирится, обозлится и станет сильнее. Упёртый, и вправду. Намджун в нём это ценит – с таким рвением он далеко пойдёт.       И всё же, когда дело касается возраста, Намджун начинает нервничать. Если студент второго курса, значит, ровесник Чимина, значит, больше и тем для разговоров, и точек для взаимопонимания. Это прямая угроза. Но неужели Намджун Чимина ничем больше не может заинтересовать? Если разобрать свою личность на составляющие, разглядеть под микроскопом, то Намджун... да ничего он, кроме несчастья, и не приносит. Как ураган Изабель. Всё разрушает и сносит.       — Но вы не ставили таких ограничений...       Намджун ненадолго забывает, о чём они говорят (так сильно углубляется в своё горе), и опоминается:       — Говорил! — спорит Намджун. Говорил ведь, правда?       — Нет... — Седжин дёргает плечами.       — Седжин! — рявкнув, Намджун останавливается, поворачивается к мужчине и говорит, ткнув ему пальцем в грудь: — Если я тебе сказал, что я ставил такое ограничение, значит, так и было! И не смей спорить со мной!       В голове пульсирует «ревность, ревность, ревность, ревность, ревность, ревность, ревность» и вплетается в картину смеющегося Чимина, загибающегося под звуками счастья. И Намджун отчаянно злится на себя, потому что его человек, его Чимин, счастлив без него, и нет ничего более печального. И он злится, что не может довести его до такого состояния – только если до истерики. А хотелось бы, чтобы и до счастья, и до оргазма, и до бесконечной преданности. Хохот Чимина эхом раздаётся в голове, Седжин, потупившись, смотрит на Намджуна. Он ведь никогда такого не говорил, такого условия в договоре никогда не было. Он никогда не делал упор на возрасте.       — Хорошо. Да. Вспомнил. Говорили. Да, я забыл, не в том уже состоянии, понимаете, — он сдаёт назад.       — Если не в том состоянии, то тебе, может быть, стоит задуматься над выходом на пенсию? — едко. И он продолжает путь. — Уволь его.       — Но почему?       — Потому что он мне не нравится! Лицо у него доверия не вызывает! Я не обязан отчитываться. Всё. Точка.       «Да у вас же ни одна душа в этом мире доверия не вызывает... Вы же и в себе можете засомневаться под алкоголем или в приступе паранойи...»       «Всё, точка» – это команда для отступления, последняя ступень, и наступать на неё не стоит.       — Я вас услышал.       Но, конечно же, никого увольнять он не собирается. Намджун подобные кадры не запоминает, для него все сотрудники как один. Поэтому Седжин посоветует студенту не маячить больше в особняке в присутствии Намджуна, переведёт его в прачечную или на вечернюю уборку (когда Намджун занят документами, алкоголем, спортзалом, чтением или переговорами). Но что случилось в этот раз? Нужно будет поговорить с ним с глазу на глаз. Если Намджун и увольняет, то всегда по какой-то причине, насколько абсурдной она ни была бы. Первое место рейтинга причин увольнения коронует этот случай – «Слишком громкая газонокосилка для восьми утра». Второе место занимают две истории «Отсутствие салфетки на столе за ужином» и «Лицо слишком кривое и ассиметричное». Третье место уходит этому случаю – «Внезапный перебой электричества во время переговоров с инвесторами». Седжин привык, что Намджун бездумно разбрасывается сотрудниками, потому что перестал ценить людей вокруг себя, но он всё ещё хочет узнать причину непосредственно от Сокджина. В личных интересах. Ради собственного рейтинга.       — Я только что говорил с нашим главным поваром, — Седжин быстро меняет тему. Они подходят к залу с бассейном, и Намджун заходит первым, а затем, опомнившись, грубо пихает мужчине книгу в руки, говоря: «На, подержи». — И он говорит, — Седжин, ненадолго замолкнув, разглядывает обложку книги и расстерянно продолжает: — Что возникли минусы по продуктам, исходя из последней инвентаризации и сверки с закупкой.       — Так у нас завелись крысы? — он останавливается, надевает поданные резиновые тапки, заходит в комнату для переодевания, снимает с себя одежду. — Может, уволить всех к чертям собачьим?       Седжин, округлив глаза, смотрит на Намджуна. Да Седжин же поседеет, пока наберёт новый состав.       — Но это невозможно!..       — Всё возможно, — Намджун беззаботно дёргает плечами и со спокойным, незаинтересованным выражением лица натягивает плавки. — Те, кто не хотят, просто ищут оправдания и отговорки. Чем ты сейчас, собственно, и занимаешься.       — Тут есть люди, которые доверяют вам, очень надёжные!       — Ну а может кто-то на старости лет решил, что я недостаточно плачу ему? — Всё такое же бесцветное лицо. Намджун выходит, встаёт к краю бассейна, разминает плечи, глядя на разделители дорожек. — Где же все эти «преданные», если минус образовался?       — Я... я попробую свериться, просмотрю камеры, изучу списки с датами приёмов сотрудников, допрошу каждого.       — Что ж, если тебе хочется тратить время на такую ерунду, — Намджун, встав в стойку и вытянув вперёд руки, наклоняется и ныряет, проплывает под водой несколько метров и выныривает, гребя руками. Седжин бежит по периметру, поспевая за Намджуном.       — Не беспокойтесь! Я обязательно найду ответственного за минус по продуктам!       Но Намджун не слышит его, продолжает грести и думать о Чимине, который никогда не смеётся так рядом с ним. Справедливо. Заслуженно. Но он был такой ласковый и податливый в тот день, когда они вместе пили, он не стеснялся своих мыслей, они общались на равных, и он позволял притрагиваться к нему. Надо под каким-нибудь предлогом снова позвать его к себе. Может, подстроить приступ? Разыграть инсульт? Чимин пожалеет его, Намджун упадёт в его руки и, корчась от воображаемой боли в сердце, предпримет какой-нибудь очередной шаг. Седжин продолжает бежать за ним, прижимая книгу к боку. Намджун, ускоряясь, ухмыляется. В этом чёрном костюме Седжин выглядит комично в зале для бассейна.       Интересно, думает Намджун, почему он ещё не догадался позвать Чимина сюда? Здесь ведь и сауна есть. Точно! И Намджун победно улыбается, потому что здесь Чимин и рубашку свою снимет, и штаны. Он не будет приставать к нему, честно, он клянётся, слово даёт (а ведь его слово дорого стоит), но хотя бы наградит себя за терпеливость и сдержанность его полуголым телом, его бёдрами. А если Чимин не умеет плавать, то так даже лучше! Намджуну снова удастся проявить заботу: он будет учить его, поддерживать, исправлять положение тела, давать советы и на этом заработает доверие. Они поплавают, зайдут в сауну, сядут близко друг к другу... а дальше что? А дальше будет только больно. Но Намджун ничего с собой не может поделать, сила Чимина манит за собой.       Он проплывает в таком темпе ещё несколько кругов, а затем, немного запыхавшись, подплывает к лестнице.       — И... самое главное.       Намджун поднимается, ему подают полотенце, он вытирается, трясёт головой, прочищает уши от воды и незаинтересованно смотрит на Седжина. Либо Намджун вырос, либо Седжин начинает стаптываться. Не рановато ли? Разница между ними в росте становится ощутимей. А Чимин ведь ниже его. Так и тянет обнять и прижать к своей груди.       — Что ещё? Если ты не поторопишься, то пойдёшь со мной вместе в сауну и будешь там вещать.       — Ваш отец постепенно набирается сил после инсульта, но мне сообщают мои источники, что он всё ещё сдаёт какие-то анализы и ходит по врачам.       — И что?       — Мне кажется...       — Тебе кажется, что есть какие-то последствия? — догадывается Намджун.       Вот бы пригласить куда-нибудь Чимина в ресторан. За закрытыми дверями. Со свечами. С лепестками роз. В парадном костюме. Чимин этого всего... не увидит. Намджуну становится досадно. Но можно же попытаться сделать для него хоть что-нибудь. Чимин не принимает открыто от него подарков или заботы. Но хотя бы что-нибудь, иначе Намджун попадёт в ад, не искупив перед ним свои грехи. И если бы Намджун был музыкантом, Чимин стал бы его музой. Если бы Намджун плавал в открытом море, Чимин стал бы его якорем. Если бы Намджун был художником, то Чимин стал бы его единственной моделью, и он попросил бы нарисовать его голым. Ради искусства, конечно же. Нет, Чимин, я не собираюсь высмеивать твоё тело, не думай об этом, мне просто нужно набраться опыта. Оно великолепно.       — Мне кажется, что именно так и есть. Инсульт и инфаркт не проходят без следа.       — Ты преувеличиваешь. Он параноик. Всегда им был, слышишь? Да даже если так, то что с того?       — Я буду стараться держать вас в курсе по мере развития событий. — Кланяется.       — Что ещё? — Намджун, оглядывая Седжина с ног до головы, замечает в нём лёгкую нервозность. Они ведь давно друг друга знают, изучили целиком и полностью. Когда Седжин что-то не договаривает, он имеет привычку прижимать указательный палец ко рту и задумчиво отводить взгляд. Да вот же. Как сейчас.       — М?       — Выкладывай всё до конца.       — Хм... мне сообщили, что ваш отец приставил к нам своего сотрудника.       — Это ещё как понимать? Не понял. Как давно?! — Намджун в гневе бросает полотенце в лицо сотрудника, прогоняя его прочь, и, строго смотря на Седжина, упирается руками в бока.       — Почти как... — он боится признаться, что слух об этом начал распространяться ещё несколько месяцев назад, когда Господин Ким попал в больницу с инсультом. — Пару недель.       — Ты... ты совсем на старости лет с ума сошёл?! Ты должен был… обязан был сообщить мне сразу же! В тот же день! Какого чёрта я не в курсе всего этого?! — Намджун, разозлившись не на шутку, несдержанно кричит на всё помещение. Седжин косится на бассейн: а что если он своим голосом в состоянии создать движение в воде? Создать воронки, в которые их все затянет? — Ты, мать твою, забыл, ЧЕМ всё закончилось в прошлый раз? ЗАБЫЛ?!       Конечно. Прошлый раз закончился 13 июлем.       Урод послал своего сотрудника, чтобы проследить за ней и совершить правосудие по собственным законам и догмам.       — Нет, Господин Намджун.       — И каким образом он приставил сотрудника? Кого? Где?       Почему? Зачем он делает это? Для чего следит? Намджун ведь подмял под себя все новостные издания. С женщинами встречается тайно, а сейчас гораздо реже. О нём больше никаких слухов не распространяют. Со своими приближёнными Намджун работает достаточно давно, и никто из них не заинтересован в том, чтобы передавать информацию уроду, потому что сами понесут от этого потери, в этом Намджун уверен точно. Если урод сместит его с трона, то он уволит весь штат и занесёт их в чёрные списки, потому что у него фобия конкуренции. Твою мать! Проклятый Седжин! Намджун мысленно возвращается к тому дню. Когда она была жива. Всё было хорошо. До того дня.       О боже       боже       бое       боже       бое дыж \б       боже дыш дыша       Намджуна начинает тошнить       че       чет       черт       чёрт       ч       ч       ч       ч       ё       ерт       Намджун начинает считатть своё ыдхание перед глазами всё плыват как пеед потерей созания м как плохо он дышит дышит ДЫШИТ ДА ЖЫДИШТ ОН ДЫШИТ он ведь убил её потому что оне простил своего сына А ЗА ТО ЗА ЧТО       он ведь убил его мать убил её единственного человек единственную родственнуюд ушу и почму развораивает эту стратегию Намджуна клонит в сторону он упирается руками в стену отсчитывая скорость дыхания. Кардиограмма сердца готова к запуску через три, два… Какой шаг он предпринял? Какой шаг спровоцировал? Намджун вспоминает. Только если та статья.       Урод всегда имел стремление избавлять Намджуна от близких людей. Он мог их подкупить, надоумить или переубедить. Чтобы Намджун до конца жизни остался один. Чтобы умер в одиночестве. Он стремился уничтожить то, что породил. В этом не было никакого смыслаъ       не       никаого                   смысла             зачем рожали                               зачем рожали                         почему не сделали аборт если ненавидел до самого последленго

ДА ЛУЧШЕ БЫ ТЫ СДОХ И НЕ ВЫЖИЛ

      СЛЫШИШЬ                   СДОХ                   ПОСЛЕ ЭТОГО СРАНОГО ИНСУЛЬТА       Намджун упирается лбом в стену, накрывая голову руками. Он тут же забывает, о чём ему только что сообщил Седжин. Это было несколько минут назад или нет сколько столетий назад? Седжин реальный? Намджун считает       вдох       выдох       вдох выдох                   вдох       вдох       вдох                   выдох       ывдохыазыа                   выдох

тихо

      всё в порядке

Намджун вспоминает Чимина, купающегося в свете луны как он пел и успокаивал Чимин пел, потому что любил его он понимал, насколько Намджуну плохо и старался спасти его из псоледний х своих сил самых высших самых лушчих самых благородных и богородных Чимин самое лучше в этом мире

      Фотографии Чимина в статье!       Намджун опоминается. Раздаётся выстрел возле уха.       Взять себя в руки! Немедленно!       Слышишь? ТРЯПКА, СЛЫШИШЬ?!       Намджун вдыхает и выдыхает. Всё в порядке. Тихо. Чимин любит его, иначе не стал бы петь ему. Послал бы. Или сожрал бы. И посмеялся бы.       Седжин, отойдя от Намджуна на несколько метров, наблюдает за ним. Он привык. Все привыкли. Что Намджун просто иногда выходит из строя. Им ведь всем необходим отдых, да? Усталость копится и бальзамирует. И это короткое замыкание Намджуна – как вата в трупе человека в гробу. Чтобы щёки не просели. Чтобы выглядел живым.       Намджун, наконец, приходит в себя, и все делают вид, будто ничего не было. Могло ведь произойти что-то страшней. Он тянется ко лбу, чтобы вытереть воду, но рука, трясущаяся, как промозглые ветки деревьев под мощным ветром, промазывает, оцепеневший Намджун смотрит на руки и ужасается эффекту. А что если он догадался, что Намджун наконец-то решился покончить со всем этим? Но как? Проник ему в голову? А если сейчас он в его голове? Это урод вызвал в мозге Намджуна изменения, которые приведут его к смерти, если не начать лечение. Урод слышит его мысли? Мысли распространяются по всем каналам, расплываются радиочастотами, и кто-то там их принимает. Намджун никому свою стратегию не рассказывал, только Седжину, а Седжин не может предать его: если Седжин предаст, то этим он опровергнет суть своего существования. А суть его существования заключается в безропотном подчинении Намджуну. Этого не может быть.       Только статья. Только та злополучная статья. Хочется вернуться к этой потаскухе, поломать ей все кости и бросить выживать в одиночестве на границе Северной Кореи. Чимин ни в чём не виноват. Он ангел, он святой, он великомученик, преподобный, посланник Бога, подарок высшего разума. Чимин, ласковое дитё, не заслуживает ни грамма сомнения или злобы. И Намджун, его рыцарь, должен уберечь.       Но с чего урод решил, что Чимин заслуживает внимания? Заслуживает того, чтобы к Намджуну приставлять сотрудника? Хочет избавить Намджуна от товарищей. А почему Седжина ещё не убрал? Из благодарности не трогает. Да. Точно. Да-да.       Может быть, дело всё же не в нём? Может быть, у него какой-то другой план? Но насколько масштабный? Так много в уроде ненависти к своему сыну, что он может воодушевиться любой причиной для очередного боя. Он в своих мыслях – Тарас Бульба, но чем Намджун это заслужил?       Чем?       — Я уже усилил охрану, — голос Седжина звучит, как из-под толщи воды. Намджун трясёт головой, думая, что вода застряла в ушах, но заложенность не проходит, он, щурясь, смотрит на Седжина, пытается прочитать по губам. — Но сложно предположить, кого он приставил и где. Его человек может находиться в нашем штате, а может, наблюдает с расстояния. Это полностью моя вина. Я осознаю вред, который нанёс вам, — снова кланяется.       — И ты это ещё не выяснил?! — кричит Намджун и хватает мужчину за воротник, трясёт его, как копилку с монетами. — Ты хоть понимаешь, в какой опасности я нахожусь?! Ты забыл? ЗАБЫЛ? — и, толкнув Седжина в грудь, выпускает из захвата, тот, не удержавшись, падает в бассейн. Книга идёт на дно, а Седжин всплывает на поверхность. — Ты набирал новых людей в штат?       — Н... набирал, но это было полгода назад.       — Полгода? И что? Уволь.       Седжин мотает головой.       — Я взял только одного сотрудника, он племянник Мин Хвэчана.       — Кого? — с недоумением.       — Мин Хвэчан. Я раньше работал с ним, когда был на службе у вашего отца.       — И что? Если племянник, то не может быть крысой? Уволь.       «Уволь» – это его любимое слово, благодаря которому он полностью ощущает свою власть. От него зависят люди.       — Но он...       — Нет. Погоди. Надо пристрелить. И послать ему в коробке. Да, — Намджун задумчиво кивает головой. — Это будет очень хорошим ответом. Я покажу, что ничего не боюсь.       — Что? Но Мин Хвэчан хороший человек, он ведь и вас защищал, когда вы были совсем маленьким.       — Не помню таких.       — К тому же, если это окажется не он, то вы просто убьёте невиновного человека, — настороженно говорит Седжин. Он пытается осадить Намджуна и аккуратно внушить ему мысль о том, насколько абсурдны его идеи. Почему такая паника? Намджуна защищают самые лучшие люди Кореи.       — Ну и что ты тогда прикажешь делать, а? Сидеть и ждать, пока пристрелят меня или моих людей?!       И Намджун заходит в сауну. Седжину помогают выбраться из воды, подают полотенце и махровый халат, книгу достают со дна сачком и относят сушиться. Рация и мобильный телефон накрываются. Придётся покупать новый мобильный. И он остаётся ждать на лавочке, потому что последнее предложение Намджуна означает, что разговор ещё не окончен. Он может прервать диалог в любой момент, хлопнуть дверью, выгнать, уйти в себя. Намджун руководствуется этим методом, который ему посоветовал психолог. Это позволяет Намджуну окончательно не озвереть, в тишине и спокойствии, без лишних раздражителей он может прийти в себя. И ему приходится пользоваться этим правилом после того, как полиция посоветовала ему быть более сдержанным, потому что на всё подряд они не могут закрывать глаза.       Вот он сидит в сауне, выливает воду на камни, и его не волнует высокая температура. Он концентрируется на чём-то светлом, стараясь сдерживать себя от мысли размозжить кому-нибудь голову раскалёнными камнями. Намджун хорошо защитил себя, достаточно, чтобы не было ни одного сквозного отверстия для нанесения урона. И есть у него одна Ахиллесова пята. Теперь есть.       А что если урод приставил человека не для того, чтобы отобрать, а для того, чтобы просто следить и контролировать? Но что он может выследить? Для того чтобы узнать о том, какой шаг предпримет Намджун, необходимо подкупить Седжина. А Седжин неподкупный, остаётся только клонировать его. Нет, нет, нет. Стоп. Всё не так просто, Намджун. Мысли шире. А что если... нет, странно. Но какого сотрудника он подослал? Кого-то из охраны? Вполне возможно, наиболее вероятней. Они максимально приближенны к нему. Кого-то из обслуживающего персонала? Менее вероятно, но всё ещё возможно. Кого-то послал в компанию? У него там своих людей достаточно. Есть только три системы координат. Дом. Охрана. Работа. Что же делать? Мог ли он подкупить кого-то? Очень даже вероятно. Думай, Намджун, думай.       А если?       Задумчиво трёт подбородок, втягивая щёки.       Ну...       Так, на секунду предположить.       Аккуратно. Без лишний движений и мыслей.       А если Чимина подкупил?       Невозможно. Почему невозможно? Потому что Чимин не выходит из дома. А если через третьего человека с ним связался? Можно. Понял, что Чимин знает о нём гораздо больше, чем все остальные сотрудники, но чуть меньше, чем Седжин. Да, да. Заставил выяснить, кто за человек и кем приходится его сыну. А Чимин, конечно, взболтнул лишнего, не подумав. Естественно, без предательских мыслей. Или Намджун возводит его в культ? Но что дальше? Что дальше-то, Намджун? Ты собираешься подозревать человека, который не имеет ни одного грязного умысла за душой? Святой человек, он заслуживает икону, а не надгробие. Сомневаешься в единственном светлом человеке в этом мире, которым ты дорожишь. Ниже уже падать некуда, Намджун, не-ку-да.       За эти сорок минут Намджун не приходит к какому-то определённому выводу, потому что под подозрения попадают абсолютно все (кроме Чимина и Седжина, конечно же). И Намджун начинает чувствовать себя тревожно. Разум запутывается и зацикливается. Не может думать больше ни о чём другом. А если урод именно этого и добивался? А? Чтобы окончательно свести своего сына с ума, потому что узнал о его проблемах с головой. А ведь это твоя вина, это ты решил угробить меня, ты хочешь, чтобы я загремел в психушку, чтобы из меня сделали овоща, чтобы я умер там, прямо на постели, так и не поняв, ради чего всё это было.       А что если Намджун – это всего лишь эксперимент?       Намджун замирает сердцем и душой. А если эта та самая непреложная истина? Откровение, как с ревностью.       О, Боже.       Просто захотел себе живой образец, заставил её родить, убрал за ненадобностью из своей жизни, а потом начал проверять на Намджуне свою теорию. К примеру, как быстро человек сойдёт с ума от предательств и смертей? Или как быстро разгадает загадку поставленного над ним эксперимента? Как подопытная крыса сможет прийти к ответу, что она – подопытная крыса, а не личность, не человек? А сколько проживёт в таком состоянии? Что предпримет? Иначе как объяснить смысл его рождения? Они никогда не любили его. Она сбросила его на тирана, а тиран потерял интерес и решил раздавить ботинком.       Намджун уже ничего не знает.       И Седжин усиливает охрану.

_____________________

      Теперь Намджун чаще меняет автомобили, и перед каждой поездкой их тщательно осматривают (а если бомба, а если тормоза, а если поломанный двигатель?), и передвигается он в окружении семи охранников, с которыми работает больше трёх лет. И даже собственный рабочий кабинет теперь не выглядит таким безопасным местом. Панические мысли о заговоре и близкой смерти, когда Намджун сидит в своём кресле, быстро разрастаются, как споры грибов под плиткой ванны. И переговоры с бизнес-сотрудниками, инвесторами, коучами, политиками, министрами и представителями различных сфер он ведёт только по телефону.       Жизнь ненадолго перестаёт быть запутанным лабиринтом и превращается в геенну, его перекидывают через девять кругов и отбрасывают к скованному во льду Люциферу. Беспокойный сон, загнанное дыхание зверя, небольшие, но частые приступы, тревожность на кульминации, паника, от которой забываешь собственное имя. Но Намджун выдержит. Назло уроду. Да? Он не так прост. Не имеет права сдаваться, не имеет права на белый флаг. Это очередное испытание. У них пари с уродом. Схватка. Бой. Кто кого быстрее изживёт. У Намджуна тоже есть свой план. Он очень простой, просто нужно подобраться и дать команду.       И больше, чем за себя, Намджун переживает за Чимина. Он приставляет охрану к его спальне (двое возле дверей и двое под окнами), и когда Чимин пытается выяснить причины, то Намджун просто уходит от вопроса или просит забыть эту тему.       — Ну и ладно, наверняка это просто очередные ваши заморочки богачей, — беззаботно отвечает Чимин. И постепенно он привыкает, что по особняку он перемещается в сопровождении двух дополнительных людей. По крайней мере, они проследят за ним в спортзале и помогут установить правильный вес на тренажёрах.       Но это не выглядит слишком броско? С чего Намджун вдруг станет приставлять охрану к рядовому сотруднику? Чем он так хорош? Чем важен? Чем отличается от остальных? Чем выделяется? Значит, имеет ценность. А то, что имеет ценность, оберегают. Да он же незрячий, Намджун, какая ценность? Что ты несёшь? Ты только зря разводишь панику. Он хочет уничтожить тебя, а не Чимина. Но может уничтожить через Чимина.       К примеру, они убьют его.       Что дальше?       От этих мыслей зарождается новая паника. Не может вообразить, что будет делать после его смерти. И если бы у него был бы ядерный чемоданчик, он не задумываясь отдал бы приказ. И Намджун совсем перестаёт чувствовать вкус жизни. У него пропадает аппетит, пропадает мотивация заботиться о себе (меньше пить, больше заниматься спортом, меньше нервничать, больше читать и радовать себя незначительными вещами), он становится невозможно раздражительным, паранойя накрывает с головой, как тайфун.       И он жалеет, что нашёл когда-то давно Чимина на Хондэ.       Эта встреча была не шансом на искупление, а очередным наказанием или пыткой.       И вправду, как она и говорила перед смертью: «Ты просто не заслуживаешь счастья».       Она ведь это сказала, да?       Намджун ведь чётко видел, как её губы под дождём двигались в шёпоте накладываемого на него проклятия.       Они не сделали аборт, чтобы он никогда не был счастлив.       И Чимин – это заключительная сцена. Прощальный акт. Театральный этюд длительностью полгода. И Намджуну этого недостаточно. Может быть, Чимин был создан для того, чтобы принести в его жизнь очередное несчастье? Нет. Святой человек. Святой.       Намджун боится потерять его. И страх у него, как у Антуана Риши, когда над его дочерью Лаурой нависла опасность. За его Чимином охотятся не потому, что он хранит в себе прелестный, идеальный аромат для завершения коллекции, а потому, что именно он способен вернуть Намджуна в человеческое состояние и вылечить его (Намджун в этом уверен). Нет. Ну уж нет. Намджун не позволит забрать у него это.       Охраны недостаточно. Нужна Вооружённая сила ЮК.       Когда Чимин засыпает, Намджун пробирается в его спальню (конечно же, закрывая окно, потому что весна ещё недостаточно тёплая), бесшумно отодвигает кресло в дальний угол и, усаживаясь в него, смотрит на Чимина, сторожит не сон, а его самого. Так ему будет спокойней. Он не может полагаться на посторонних людей, его счастье – в его же руках, в его, не в чужих. Если с Чимином что-то случится, то Намджун хотя бы будет знать, что сделал всё возможное, чтобы предотвратить самое страшное.       Здорового сна в его жизни становится всё меньше и меньше. Его больше ничто не бодрит. И Седжин пытается до него достучаться, донести мысль, что если он не прекратит, то закончит свою жизнь в 27 лет. Втайне от Намджуна Седжин консультируется с психологом и психиатром, у которых тот наблюдался, они только советуют привести его на приём или убедить в том, что ему необходимо принимать препараты, в таком состоянии он долго не протянет и просто однажды сорвётся.       — Вы должны поговорить с ним, Господин Чимин, — молит отчаявшийся Седжин. — Я пытался объяснить ему, но он совсем не слушает. Вы ведь с ним теперь хорошо общаетесь. Пожалуйста.       — Да о чём? — решительно не понимает Чимин и, раздражённый, вырывает свои руки из рук Седжина. Его выводит из себя тот факт, что с ним опять никто не делится подробностями, не вводят в курс дел. Он устаёт от таинственности и от того, что никто не воспринимает его всерьёз. — Я не смогу убедить его, пока не пойму, с чем имею дело!       — Если бы я мог, то я всё объяснил бы вам, клянусь, Господин Чимин, но я дал Господину Намджуну слово.       — Какое слово?! — Чимин всплескивает руками. У него громкий голос (наверное, выковал его в спорах с Намджуном), он разносится по коридорам особняка, и Седжин, испугавшись, заталкивает его обратно в библиотеку. — Да о чём вы вообще?       — Господин Намджун ведь рассказывал вам, что наблюдался у врачей?       — Допустим. — Чимин помнит, что Намджун говорил, что у него была терапия и он принимал какие-то препараты.       — Тогда это было немного по другой причине, и поскольку он не закончил лечение, оно вызвало другое заболевание, которое начало развиваться спустя много лет.       — У него что, рак? — с ужасом спрашивает Чимин и отшатывается.       — Упаси Господь! Нет, не смертельно, но свои последствия имеет. Не столь критично. Он ведь должен был справиться с шоком после всего того, что испытал. Но не получилось, Господин Намджун сам ведь вам рассказывал, верно?       Чимин кивает головой. Он открывает глаза, потому что вспоминает, как другие люди говорили ему, что с ним некомфортно разговаривать, когда у него закрытые глаза. Намджун говорил, что ему нет до этого дела, но такой вопрос с Седжином Чимин ещё не обсуждал – стесняется.       — Поэтому сейчас нужно бороться с тем, что начало развиваться. А тут только лечение препаратами поможет.       — Ну... он говорил, что не может себе этого позволить, потому что время неподходящее.       — Так у Господина Намджуна этого времени потом может и не быть вовсе. Это всё отговорки. Он просто отказывается принимать во внимание всю серьёзность ситуации.       — Вы же говорили, что он не умирает! — Чимин снова раздражается. Почему Седжин просто не может назвать ему диагноз? К чему эта лишняя драма? Теперь Чимин понимает Намджуна. Он теперь тоже на дух не переносит, когда кто-то беспричинно драматизирует и утрирует. Пусть говорит по существу, а не загадками. Они в реальной жизни, а не на спектакле.       Ему так больше ничего выяснить и не удаётся – Седжин так осторожно подбирает слова, что по ним нельзя сделать какие-то определённые выводы. Больше напрашивается теория, что у Намджуна какое-то смертельное заболевание. Ха. Что ж, вот и пришла Карма по душу Намджуна. Сейчас Чимин не настолько сильно злится на него, но именно так он подумал бы полгода назад, если это всё произошло бы в момент их знакомства. Возможно, Чимин даже поглумился бы, но это маловероятно, он больше сочувствовать и сопереживать умеет, чем насмехаться над чужим несчастьем. И Намджуна жалко. Поэтому хочет помочь.       В конце концов, Седжин убеждает Чимина, хоть тот и говорит, что особо предпринимать попыток не станет и просто попробует поговорить с ним. Если Намджун не пойдёт на контакт, то Чимин просто продолжит жить в своём ритме, дожидаясь окончания договора. В прочем, Чимин и сам не хочет, чтобы у Намджуна были какие-то проблемы. Как сильно он на него ни обижался бы, но Намджун ведь и вправду пытается измениться. Чимин легко прощает людей, потому что не умеет хранить в себе негативные воспоминания (мозг их стирает). У них окончательно налаживается общение, и теперь Чимин воспринимает Намджуна не как друга, но как товарища. Намджун ведь не обманет и не предаст, именно таким людям и надо доверять и давать шанс.

_____________________

      За всю эту неделю Чимину не удаётся обсудить с Намджуном его проблему. Как-то не возникает подходящего момента. К тому же, общаются они гораздо реже, чем прежде, а если встречаются за обеденным столом, то Намджун отмалчивается, углубляясь в газетные колонки. И откуда эта отрешённость? Ведь всё было жутко и прекрасно. А сейчас тайны, заболевания, охрана, загадочное молчание, мольбы. Какой-от дешёвый сериал. И не бесплатный. В обмен на нервы.       Чимина приглашают на обед, и он удивляется, потому что почти никогда он до этого не обедал вместе с Намджуном. Чаще всего тот занят в это время работой. Где-то там, в Сеуле. И что больше удивляет Чимина, так это то, что за ним приходит Сокджин. Ведь он всегда приходит в вечерние смены.       — Я решил поднапрячь себя работой, — просто отвечает Сокджин. — Я раньше полностью отдыхал и от учёбы, и от работы в свои выходные. А сейчас деньги нужны.       — Зачем? — удивляется Чимин и отходит от окна. Весна с каждым днём звучит настойчивей. Ещё несколько месяцев, и он будет работать здесь ровно год. А когда наступит день рождения, ему разрешат навестить Чонгука?       — Коплю на путешествие.       — Вот оно как... — с лёгкой обидой в голосе отвечает Чимин, покачивая головой. Он тоже хотел бы путешествовать, но не может – глаза же всё равно ничего не видят. — А куда хочешь?       — Пока не решил. Но хочу посмотреть на что-то живописное, природу увидеть. Устал я от мегаполисов. Они душат. В какую-нибудь тайгу хочу. В Сибирь, что ли.       — А Сибирь это где?       — Это далеко отсюда. И там очень холодно.       — Почему?       — Потому что далеко от моря. И там горы, которые не пускают тёплый воздух.       — А зачем туда ехать, если там холодно? — Чимин подходит к шкафу, открывает и, раздвигая вешалки, щупает отметки на бирках.       — Там очень красиво. Просто словами не описать.       А Чонгук подобрал бы правильное слово. Он описал бы с достоинством. Он передал бы весь восторг. У Чонгука был не такой большой словарный запас, но он умел описывать от всей души так великолепно, что Чимин будто сам начинал видеть его глазами.       — Понятно. У тебя очень классная мечта! А я вот пока не знаю, чего хочу. Ну… наверное, если только с Чонгуком увидеться. Это будет самый лучший подарок в моей жизни.       — Что за Чонгук? Это который твой брат? — Спрашивает Сокджин, и Чимин утвердительно мычит. — А почему он тебя не навещает?       — Господин Намджун оборвал вообще все связи. Телефон забрал, а моему брату не сказал, где я буду находиться.       — Это как-то жестоко, не думаешь? А хочешь, я попробую с ним связаться?       Чимин бросает вешалки в шкаф, подбегает к Сокджину, крепко обнимает его, кивает головой, и горячо благодарит. Самый лучший человек на свете! Сокджин, смеясь, гладит его по голове. Как же легко его обрадовать.       Чимин переодевается в домашнюю одежду, аккуратно складывает на кровать ночную пижаму, параллельно размышляя над тем, как ему всё же повезло, что в этот особняк попал Сокджин. И как повезло, что им тут же повезло найти много общих тем. В самом начале знакомства в основном говорил только Сокджин (он не знал, что Чимин ничего не видит, и совершил несколько ошибок, за которые иногда до сих пор извиняется), и настолько он показался Чимину светлым человеком, что он тут же предложил ему стать друзьями. Ему жутко не хватает общения с людьми его возраста, с людьми, не обременёнными предрассудками, с людьми, которые умеют наслаждаться жизнью, с людьми, которые свободны телом и душой, с людьми простыми и с людьми, которые умеют разглядеть луч света даже в самой непроглядной тьме. Особенно Чимину интересно общаться с ним потому, что Сокджин учится на втором курсе в частном Сеульском Институте Искусств по направлению актёрской специальности. И это для Чимина становится занимательным опытом. Иногда Сокджин рассказывает ему какие-то фокусы из актёрского мастерства, делится интересными фактами и репетирует с ним сценки. И им весело вдвоём, их встречи напоминают Чимину о тех днях, когда они жили с Чонгуком. Только Сокджин жалуется, что, несмотря на то, что он часто ходит на пробы, его почти никуда не берут, но он не отчаивается (и Чимин приходит в восторг!) и продолжает бегать по кастингам. Он живёт в общежитии в одной комнате со своим однокурсником, которого, в отличие от него, уже пригласили на две крупные роли в спектаклях.       — И ты не завидуешь ему? — спросил однажды Чимин.       — Нет, мы с ним хорошо общаемся, мы учимся друг у друга, и я хожу на его репетиции. Когда-нибудь и он будет так же сильно поддерживать меня, когда я всё же ухвачу какую-то роль.       И Чимин не хочет расставаться с Сокджином, когда тот всё же накопит на путешествие (а с зарплатой, которую выплачивает Намджун своим сотрудникам, это может произойти очень скоро). Он будет по нему скучать. И подсознательно понимает, что Сокджин может вообще даже не вернуться.       Они болтают ещё несколько минут, и Сокджин уходит. Чуть позже Чимин выходит и спускается в обеденный зал. Он уже готовится к тому, что Намджун попросит его что-нибудь исполнить, и думает над тем, какую песню ему сегодня выбрать. Сейчас у него лёгкое настроение, прекрасное и светлое. Значит, и песню нужно выбрать соответствующую? «Одевающиеся по последней моде»? Пожалуй, да. Знать бы Чимину, как выглядит Гэри Куппер. Но наверняка он одевается так же стильно, как Намджун. Но это только представления.       Когда Чимин садится за стол, начинают выносить еду, и перешёптывающиеся между собой сотрудницы что-то бурно обсуждают.       — Да, да, его только что уволили, ты разве не слышала, как на него кричали?       — Нет.       — А я была на кухне и всё слышала.       — Что ты, что ты! Он его просто так уволил?       — Говорю же тебе...       Чимин, набравшись смелости, спрашивает вслух:       — Хосоль, Чорин, а кого уволил Господин Намджун?       — Ох, нам жаль, Чимин, пташка, ты ведь недавно подружился с Джином, да? — страдальческая интонация.       — Быть не может, я с ним только что разговаривал, — Чимин хмурится.       — Так его только что и уволили, мы сами слышали, — девушки переглядываются и понижают голос. — Да, да. Правда, я так и не поняла, за что его Господин уволил.       На стол полностью накрывают, но у Чимина пропадает аппетит. Уволили его единственного друга здесь, неужели он ничего не может с этим поделать? Но за что? Сокджин отличный сотрудник, на него здесь ещё никто не жаловался за всё это время. Наверняка Намджун просто в очередной раз не в духе, и это злит Чимина, не понимает: как можно лишать людей работы из-за прихоти? Невообразимо! Когда в обеденном зале появляется Намджун, он сразу говорит, что сегодня он хочет пообедать в тишине, жаль: Чимин уже настроился.       — Господин Намджун! — уверенно говорит Чимин и сам удивляется своему твёрдому голосу. Возможно, он просто взрослеет. Или, возможно, Сокджин уж слишком симпатичен ему, чтобы так просто отпускать его.       — Что? — Намджун прекращает есть и смотрит на Чимина, на его нахмуренные брови и строгое выражение лица. Намджун устаёт. И есть он не хочет, но приходится. Он должен быть с Чимином рядом как можно чаще.       — Почему вы уволили Сокджина?       — Кого? — Намджун кривит лицо в недоумении и ковыряет вилкой мясо, опустив взгляд на тарелку.       — Ким Сокджина. Только что! Я всё знаю. Молодой такой парень.       — Никого я не увольнял. — Бесцветным голосом отвечает Намджуна, отрезает маленький кусочек говядины и запивает водой. Он видит, что под лёгкой злобой на лице Чимина прячется обида из-за несправедливости. Но это правда: он только что по чистой случайности столкнулся с этим студентом на выходе из комнаты повара. И лицо Сокджина побелело в ту же секунду. Почему Седжин ослушался? Почему не уволил? Почему он из раза в раз игнорирует его приказы? Нет, точно, на пенсию ему уже пора.       — Но я всё слышал.       — И что ты слышал? Очередные сплетни? Седжин! — Намджун бросает уставший взгляд на Чимина, а затем снова окликает мужчину, тот заходит в обеденный зал немного удивлённый, но заинтересованный и поправляет высунувшиеся рукава рубашки.       — Слушаю, Господин Намджун.       — Где этот... — Намджун, прикрывая глаза, двигает в воздухе ножом и пытается вспомнить имя.       — Ким Сокджин. — Подсказывает Чимин.       — Да, где этот Ким Середжин?       — Сокджин, — поправляет Чимин.       — Ну да.       — Так вы же...       Намджун не даёт договорить Седжину и так громко ударяет кулаком по столу, что вся посуда на нём дребезжит. Он, округлив глаза, подаёт руками мужчине знак, чтобы тот заткнулся, и проводит большим пальцем поперёк горла.       — Я требую ответ на вопрос!       Растерянный Седжин смотрит на Чимина, а потом на Намджуна. И всё понимает.       — О, — думает, что ответить, — он пошёл переодеваться! Пролил на себя вино, когда открывал бутылку.       Намджун кивает ему головой и жестом просит его поторопиться и найти студента.       — Ну. Вот видишь? Никто никого не увольнял!       — Странно... извините. Просто... тут сотрудники только что обсуждали, что вы накричали на него и уволили.       — Не слушай ты этих сплетниц, у них в голове сено вместо мозгов. А что это за Ким Сукджон?       — Сокджин.       — Ну да.       — Он хороший человек.       — Да у тебя все хорошие люди, как я посмотрю, — Намджун проводит языком по нижнему ряду зубов и упирается в щёку.       — Нет, он и вправду хороший, вы просто с ним не общались.       — Стану я ещё со всякими... — отбросами – хочет сказать Намджун, но по лицу Чимина понимает, что лучше этого говорить не стоит. — Студентами общаться. Так вы с ним подружились? — чтобы занять свои руки от волнения, Намджун снова берётся за приборы и разрезает мясо, нож скрипит по тарелке. Переживает. Но кусок в горло не лезет.       — Ну... мы с ним хорошо общаемся... — смущённо признаётся Чимин. — Это ведь единственный здесь человек, который со мной почти одного возраста. Мне нравится с ним болтать.       Общаетесь? Или забавляетесь? Или он к тебе пристаёт? Домогается? А между вами что-то есть? Втайне от меня наслаждаетесь друг другом. А ты его уже любишь? А может, вы с ним вдвоём в сговоре с уродом и медленно подбираетесь ко мне? Чтобы погубить и прикончить.       — Вот как?       А со мной тебе не нравится? Ну да. Я же Монстр. Только ты мне об этом в лицо не скажешь. Опять это твоя проклятая жалость. Нравится тебе унижать меня своим благородством.       — Я... рад, что это всё оказалось неправдой. И извините, что повысил голос и засомневался в вас.       — Чимин. Мы с тобой достаточно долго работаем, уже забыл?       — Не извиняться, а исправляться. Да, вы правы.       Всё время за обедом они проводят в молчании. Намджун только для шуму двигает посудой и разрезает мясо. Нет, не может есть. Путь в желудок открыт только алкоголю. Но Намджун старается контролировать, не хочет напиваться. Если и напиваться, то только в компании Чимина, который, к несчастью, больше не соглашался выпивать вместе с ним, говорит, у него с прошлого раза недомогание было и он чувствовал сильную слабость. Ещё бы, ухмыляется Намджун, столько выпить за один вечер.       Когда Чимин заканчивает с едой, он не спешит встать, вспомнив просьбу Седжина, но он не знает, как подобрать слов. Намджун сидит на своём месте, сложив руки на груди, и смотрит на потолок. Какой шаг ему предпринять дальше? Несмотря на то, что он усиливает охрану и соблюдает больше мер по безопасности, чем прежде, тревога и нависшее ощущение опасности не покидают его. Ведь в любой момент кто-то может ворваться в комнату с пистолетом и прикончить их двоих или – что ещё хуже – отправить на тот свет только Чимина и оставить Намджуна страдать до конца жизни. А Чимин ни о чём не подозревает. И так даже лучше. Намджун представить не может, что произойдёт с его психикой, если кто-нибудь расскажет ему. А может быть, Намджун всё утрирует? Чимин мог бы сказать, что нет поводов для беспокойств, разубедил бы Намджуна в его подозрениях. И тогда жить стало бы проще. Или, наоборот, ещё хуже. В неведении и беззаботности всегда таится опасность, но именно сейчас Чимина это – безопасность.       Намджун прикрывает глаза, чувствуя, как его веки тяжелеют, и так тепло здесь, так комфортно, что он едва не засыпает. Чимин своим голосом тормошит его.       — Да? Что? Я слушаю, слушаю.       — Опять эти ваши приступы?       — Что? — Намджун трёт лицо ладонями. Ему ужасно не хватает сна. Это не бессонница: какая-то сила заводит его сердце на полную катушку, стоит ему погрузиться в сон хотя бы на полчаса. Он спит с небольшими перерывами на бодрствование, потому что буквально за несколько секунд до пробуждения ему снится, как кто-то врывается в спальню Чимина, наводит на него пистолет с глушителем (каждый раз ему снится именно galaxy hi capa) и выстреливает три раза. По подушке расползается кровь. Намджун подпрыгивает в кресле и, постепенно приходя в себя, отыскивает взглядом Чимина. Он всё ещё спит в постели. Живой и невредимый. Спит и ни о чём не ведает. Интересно, что ему снится? Прошлое, звуки или те же бегемоты? Урод намеренно пытает его бессонницей. Как в той легенде о русском эксперименте со сном. Точно, Намджун же подопытная крыса.       — Да вот опять! — несдержанно прикрикивает Чимин, когда Намджун выпадает из разговора. — Вы в себя вот так же уходите. До вас не докричаться. Мне кажется, вам всё хуже и хуже…       — Нет, Господи, не преувеличивай, — раздражённо тянет Намджун и морщится, — я просто не выспался.       — Но если быть откровенным, это ведь не просто так. У вас бессонница?       — Нет.       — А что тогда? Вы всегда до этого прекрасно высыпались. В семь утра вставали, как кукушка в часах. А сейчас что?       — И как ты только всё это подмечаешь? — удивляется Намджун, зевая, вытягивает руки и просовывает их между ног. Спать. Страшно сильно хочет спать. Как долго человек может выжить без здорового сна? Эксперимент ещё не закончился, Намджун, именно поэтому… Да! Именно поэтому урод приставил к тебе человека, чтобы наблюдать за тем, как ты изводишь себя. Хочет узнать, как долго экспериментальная крыса проживёт в этих условиях. Какие ступени сумасшествия ты пройдёшь? Он сделает заметки у себя, а потом даст команду прихлопнуть. Поэтому, Намджун, соберись! Если ты сможешь продержаться как можно дольше, то никто не убьёт твоего Чимина. Твоего мальчика. Боже. Спаси и сохрани. Эй, не спать, подъём! Намджун дёргается от крика в своей голове, открывает глаза, роняет лицо в ладони, но тут же отрывает их от себя, иначе опять уснёт. И ему приснятся три выстрела.       — Вы не думаете, что сейчас самое подходящее время для... лечения? — Чимин осторожно подбирается к деликатной теме. Может, стоило согласиться на предложение Намджуна выпить и под алкоголем надоумить его на лечение?       Чимин пододвигается к Намджуну, двигая стул, ножки скрипят. Он двигает рукой по воздуху, пытаясь отыскать плечо, и Намджун, завороженный, смотрит на его ладонь, на его трогательные пальцы (пальчики!), которые ищут его, которые хотят приласкать и отогреть теплом души. Сердце щемит, Намджун начинает учащённо дышать от обиды через нос, глаза слезятся, он смотрит на эту ладонь и тянется к ней. Ладонь находит его лицо, накрывает, Чимин не сразу понимает, что трогает щёку (Намджун тут же наклоняет голову, вдыхая запах крема), а потом, смутившись, опускает руку на плечо. Может быть, он сможет по-дружески как-то повлиять на него? Похлопает по плечу, покажет, что Намджун не будет бороться с самим собой в одиночестве. Ведь у него есть ещё и Седжин. Намджун смотрит на руку, хочет перехватить и поцеловать. Дыхание восстанавливается. Но три выстрела. Три.       — Сейчас ещё более неподходящий момент... Только не говори, что тебя Седжин… Эм… Седжин… ко мне подослал, дед неугомонный… — нет, он сейчас упадёт лицом в тарелку с мясом. Стоит отменить разговор по телефону и поспать. Хотя бы пару часиков. Картинка перед глазами мутнеет. Он не может сфокусироваться. — Ты... ты не... ты не понимаешь, — слова даются тяжело. Каждое из них – весом в тонну. — Сейчас нужно набрать немного сил и рвануть.       — Рвануть до морга? — не понимает Чимин и, возмущённо расширив глаза, поднимает брови, отрывает утешающую ладонь и упирается руками в бока.       — Что? Какого морга?       — В который вы себя загоните!       — Ты переживаешь? Не смеши меня. Я сам разберусь.       — Да, переживаю, сколько можно безостановочно работать? Ради чего? Вы уже многого достигли.       — Если я остановлюсь, я всё это потеряю.       И тебя. Я потеряю тебя, если дам слабину, если позволю уроду исполнить свой план. Седжин говорит, что урод не вылезает из больницы. Что, и вправду всё плохо?       — Мне вас по-человечески жаль. Вы сами говорили, что человек – это хрупкое существо. Потом ведь жалеть будете. Я просто советую вам. Один раз дам совет, больше не стану. Это ведь всё же ваша жизнь. И, как вы говорили, мне не должно быть до неё дела и свой нос я совать никуда не могу.       Намджун от стыда поджимает губы. Чимин обиделся на него с того раза, каждое слово запомнил.       — Так что вы если не остановитесь, то потеряете не только всё это богатство, но и здоровье. А его ни за какие деньги не купишь.       — Сейчас всё можно вылечить. Всё купить. — Измученно отвечает Намджун. А нижняя челюсть всегда была такой тяжёлой? А язык всегда был таким неподъёмным?       — А рак?       — Он лечится.       — А СПИД?       — Ты читаешь мало новостей.       — А зрение моё?       — А зрение... — Намджун хочет закончить своё предложение, но забывает, о чём хотел сказать. — Слушай, Чимин, у меня нет настроения сейчас спорить. Не знаю, подойди к Седжину, его помучай. А меня оставь. Я... я спать пойду.       — Ну нет, давайте договорим! — Чимин подскакивает с места одновременно с Намджуном и идёт следом за ним. Несмотря на то, что обычно у Намджуна шаг шире, сейчас он идёт, едва передвигая ноги.       Хочет просто упасть лицом в подушку и отдохнуть. Или умереть? Нет. Если экспериментальная крыса умрёт, то в его рождении тогда действительно не было никакого смыла. И они убьют Чимина. Только Чимин отправится в рай, а Намджун – в ад. И они больше никогда не встретятся. Но Намджун в Бога не верит. Тогда что с ними будет? Надо поспать. Немного. Пожалуйста. Уж сон-то он заслужил? Или нужно спасти родину ради восьми здоровых часов?       — Я чувствую, что вам легче не становится. Пожалуйста, начните лечение, я верю, у вас хватит сил, чтобы бороться с этим...       — Да ты же даже не знаешь, что со мной, — обессиленно замечает Намджун и, не оборачиваясь, продолжает идти. Это не лестница, а тернистый путь. Сорок пять ступеней страданий.       — Потому что вы не говорите!       — Да даже скажу, что с того? Что изменится? — двадцать ступеней позади. — Ты поводишь своими руками у меня над головой, и всё сразу пройдёт само собой? Так ты представляешь лечение? — Гнев – это и вправду энергозатратно, но иногда он, наоборот, подпитывает. И Намджун чувствует себя более бодрым. — Ты не врач, Чимин, не чудотворец, ты обычный человек, певец. — Он взбирается на пьедестал. Это победа.       — Хотите сказать, что я ничего не могу сделать, да? А вы представляете вообще, что очень часто именно поддержка друзей и семьи помогает быстрее встать на ноги? Без надежды человек просто валялся бы на кровати и дожидался своей смерти. Так что давайте, возьмите себя в руки, хватит убиваться! Было бы из-за чего! Ха, посмотрите на меня, я бедный миллиардер, который оградил себя от людей, потому что меня все предают и я больше никому не верю, а ещё я болен и не хочу этого признавать, потому что я просто капризный ребёнок. Ха-ха.       Намджун косится на Чимина из-под полуопущенных век. Что с ним? С каких пор он стал таким наглым? Ох, так быстро взрослеет. Так быстро дерзости набирается. Но нет, Чимин, со мной такие фокусы не прокатывают. С детьми – да. Тебе не переубедить меня. Я уверен, что смогу дойти до победного конца. У меня хватило сил, чтобы добраться до этой высоты. Они доходят до комнаты Намджуна, он подаёт знак двум охранникам, которые заходят первыми и осматривают помещение, пока Намджун и Чимин разговаривают.       — Вы сейчас грубите, но я понимаю, что это потому, что вы просто устали. Но хотелось бы, чтобы вы были чуть откровенней. Мне некомфортно пытаться наслаждаться этой жизнью и приводить себя в порядок, пока рядом со мной есть человек, который страдает и не хочет этим делиться. Вы дурак!       — Дурак? Ах, погоди, так вот что. Дело в твоём эгоизме? Я задел его.       — Я не эгоист... — обиженно шепчет Чимин и сжимает пальцами края футболки.       — Тот самый её признак. Тебе некомфортно не потому, что страдает кто-то, а потому, что тебе от этого просто неприятно. А ты хочешь получать только позитивные эмоции, да? Просто забудь о том, что я тебе говорил. Доживи свой год спокойно, а потом можешь уходить навстречу своему братцу.       — Это невозможно! Несмотря на то, что вы говорите мне здесь сейчас, я всё ещё хочу, чтобы вы прошли лечение!       Двое мужчин выходят из комнаты и кивают Намджуну, говоря, что всё в порядке. Намджун долго смотрит на них и ему в голову заползает мысль: а что если их подменили? Его загипнотизировали и внушили, что они работали на него до того, как эксперимент вскрылся? Это их клоны. Он зайдёт и попадёт в ловушку. А потом Намджун смотрит на Чимина. А он реальный? И щупает его. Тот отбивает его руку.       — Вы что делаете?       — Проверяю, реальный ли ты.       — Что?..       — Что?       — Г... Господин Намджун. Пожалуйста. Признайте свою проблему. Пока не стало ещё хуже. Пока поздно не стало…       — У меня нет проблем. — Настойчиво. Сонливость снова возвращается. У него есть только самая главная проблема: жизнь Чимина, которая сейчас под угрозой. Но Чимину об этом лучше не знать.       — Когда человек говорит, что у него нет проблем, это значит, что их у него навалом! Отрицание проблемы и есть сама проблема!       — Хватит переворачивать всё с ног на голову. Ты утрируешь. Хватит жалеть меня, хватит переживать. То, что наговорил тебе Седжин, – это бред старика. Да пройду я это сраное лечение, пройду! Только отстаньте от меня! Иначе… Всё. Точка.       И хватит пытаться убедить меня, что ты и вправду заботишься обо мне. Прошу, не давай мне ложных надежд. Моя любовь к тебе кровоточит. И именно от этого я страдаю. Тебе нет до меня дела. Тебе наплевать на меня. Как и мне теперь на себя. Я сам себе больше не нужен. Но я всё ещё хочу оберегать тебя. Не выживу, если с тобой что-то случится.       И если бы только Чимин мог видеть.       И если Намджуна во второй раз лишат самого близкого человека…       — Этот разговор ещё не окончен.       — Считай как хочешь, я умываю руки. И я хочу спать. Разрешишь?       Чимин обижается и сдувает чёлку с лица. Намджун просто невыносим. Как с ним можно разговаривать? Ну и чёрт с ним. Не нужно ему, не нужно и Чимину. Вот ещё, станет он сумасшедшего в чём-то убеждать. Вот когда его упекут к больницу, тогда и одумается, всё поймёт. Но будет поздно. Это будет ему уроком!       — Да.       — Ох, правда? Ну спасибо. Или хочешь ко мне присоединиться?       Пожалуйста, Чимин, скажи: «Да». Мне будет так спокойней. Моя спина уже просто не выдерживает то кресло. Мой позвоночник скоро примет форму его спинки. И только я опускаюсь в него, мне тут же хочется выпрыгнуть из своего тела. Это пытка. Пытка сном и положением. Но если ты был бы со мной в постели, я бы зажал тебя в своих объятиях, защитил бы от мира, накрыл бы собой. И моё сердце было бы в порядке. И я бы выспался, я чувствовал бы себя более живым. Ох, я забыл, у меня проблемы с головой, которые я отказываюсь воспринимать. Ты сказал именно так. А она сказала перед смертью, что я не заслуживаю счастья.       — Нет. И всё же вы не правы!       — Да что ты? Вот и отлично. Сойдёмся на этом мнении. Ещё увидимся. — Намджун по привычке машет рукой на прощание, переглядывается с охранниками и перед тем, как уйти, просит проводить Чимина.       — Ну и поделом вам! Вот помрёте, и пропадёт всё ваше богатство! И уйдут все ваши деньги, а переродитесь вы змеёй! И смысла ни в чём не будет, ни в чём! Да отпустите вы меня!       Он стоит в дверях, следя за тем, как Чимин раздражённо сбрасывает с себя чужие грубые руки и, ускоряясь, вырывается вперёд. Кажется, он снова обидел его. Он делает это неумышленно. Ему непривычно. Всё ещё не может перестроиться с прежнего мира на Чимина. Но он хочет его защитить незнанием. Я надеюсь, ты ни в чём не винишь себя, Чимин, потому что ты этого не заслуживаешь. Ты заслуживаешь кого-то вроде того студентика, который выслушает тебя, даст совет, обнимет       поцелует       сделает счастливым       скажет тебе, что ты самый лучший человек в этом мире       и что никакой Ким Намджун не имеет права доводить тебя       и предложит тебе сбежать вместе с ним       а ты не откажешься, потому что так сильно любишь свободу и так сильно ненавидишь меня и всё, что со мной связано.       Наверняка Чимин сейчас же встретится с этим ублюдком в жёлтой жилетке и выскажется ему о несправедливости этого мира.       Сон. Точно. Без сна он умрёт быстрее, чем без лекарств. А что если всё же отпустить Чимина? Нет. Намджун ухмыляется. Уж этого он точно делать не станет. И уходит спать.