Тебя выдают глаза

      Мир пахнет серединой лета, цветением, непониманием, парадоксальными лабиринтами из мыслей, одиночеством и воспоминаниями о Чонгуке. Чимин так и не смог вспомнить цвет снега. Если Чимин был бы парфюмером, какой аромат он смешал бы из этих элементов? А как назвал бы духи? А какой флакон подобрал бы для них? А какой лентой завязал бы? Чимин ни за что не продал бы их, они были бы только в единственном экземпляре, и он открывал бы их только в крайнем случае. Ноты цитруса и бергамота, ноты нероли и морских водорослей, ноты кипариса и кедра – головокружительная симфония! Ноты сердца – внимание Намджуна. Шёпот расцветающих мыслей, торжество разума! Воспоминания о Чонгуке оказываются самой ядрёной нотой. Мир расширяется, ломаются четыре стены, Намджун опасается выпускать Чимина наружу, но старается это делать время от времени, потому что боится, что Чимин завянет, загнётся, онемеет и рассыплется, как жухлые листья.       Единственное, что беспокоит Чимина на данный момент – поведение Намджуна и его нездоровое внимание.       К примеру, каждый день Чимин просыпается от разных запахов свежих цветов, он слышит перешёптывания сотрудников, пробуждается и спрашивает. «Это орхидеи», «Сегодня для тебя – Английские розы», «Как жаль, что ты, птенчик, не видишь этот букет гортензии, ты бы расплакался от счастья», «Да, ты прав, камелии ничем не пахнут», «У тебя же нет аллергии на георгины?» «Хм, спрашиваешь, как выглядят пионы?» «Любая девушка потеряла бы голову от таких роскошных, нежных и воздушных райских роз!» Никто не задаёт лишних вопросов, ни йоты подозрений: Намджун часто раскидывается налево и направо абсурдными требованиями. Он может потребовать подстричь газон маникюрными ножницами, может двадцать раз за один день потребовать перекрасить фасад, может потребовать организовать скачки на лошадях в саду. И Намджун не ограничивается одним букетом. У него есть одна слабость – он становится не по-человечески щедрым, когда любит кого-то всем сердцем. Он может быть менее щедрым с женщинами, с которыми хочет провести ночь в постели, но ещё ни с одной он не вёл себя так безрассудно и опрометчиво. Хотя почему сразу «опрометчиво»? Вдумчиво, уверенно, осознанно, сосредоточенно, с выдержкой. Намджун, восхищённый сценой долгожданной встречи Гэтсби и Дейзи из кинофильма, начинает с цветов и заваливает комнату Чимина десятками, сотнями букетов! Они не умещаются на комоде, шкафу, тумбочке и подоконнике! Не хватает ваз, горшков и любых свободных ёмкостей! Катастрофически не хватает места, так сильно, что Намджун задумывается над тем, чтобы сломать стену в комнате Чимина и соединить её с соседней спальней. Намджун не осознаёт себя, границы его самообладания смазываются и стираются, как под дождём, он не видит ограничений, и в первый день Чимин был вынужден ходить в спальне босыми ногами по полу, усыпанному лепестками. Намджун стал владельцем цветочной сети? Он в саду разбил плантацию? Он планирует задушить Сеул лепестками? Чимин пытается выяснить причины этого поведения, но Намджун ясного ответа не даёт и только говорит: «Так надо». А что «так»? А почему «надо»? Чимин обожает цветы, любит трогать их, нюхать и зарываться в них носом, но эти действия не дают ему покоя.       Главная и единственная отрада Намджуна – приходить в его спальню и видеть посреди этого цветочного оазиса Чимина, окольцованного роскошными запахами. И это самая лучшая картина: приподнятые плечи обнимают столбы солнца, острые ключицы двигаются и натягивают кожу, любимые неприкрытые родинки, вздёрнутые брови, застывший в воздухе вопрос, приоткрытые губы, а диадема – собственное задыхающееся сердце с перевязанными ленточками клапанами. Работа, нарисованная акварелью. Намджун смотрит на восторженного Чимина и думает, что его самое главное желание – чтобы эта картина никогда не выцвела, не засохла, чтобы постоянно покрывалась новыми яркими оттенками, чтобы к ней никто не притрагивался, чтобы никто не попытался выкупить, чтобы никто не притронулся к ней своей кистью.       Каждый день Намджун начинает с доброго приветствия, улыбается, даже если Чимин этого не видит, и дарит комплименты. Такие искренние и ласковые, что Чимин начинает верить ему. Может быть, он и вправду подрос, стал шире в плечах, повзрослел в лице, может быть, его характер стал стальным, а сила воли – железобетонной? В разговорах Намджун больше не затрагивает болезненные темы, не давит на Чимина объёмными знаниями, не пытается задеть или потешить своё эго за его счёт. Он беседует с ним, боясь повредить в нём что-то чувствительное и живое. Он старается развлекать его так, как умеет, и за время перелётов учит шрифт Брайля.       Чимин, как и учил его Намджун, каждый вечер берётся за анализ его поведения, разбирает на составляющие, как конструктор, а затем пытается собрать заново. И это похоже на сборку шкафа из «Икеи»: в конце обнаруживается какая-то лишняя деталь. Чем обусловлено? Чем спровоцировано? Что побуждает? Может быть, у него смертельная болезнь? Может быть, его просветили монахи в горах? Может быть, он решил измениться? Может быть… это именно то, каким человеком был Намджун до своего заболевания? Чимин восхищён, если это так и есть. «Человек» выгравировано золотым шрифтом у него под сердцем, а его тело высечено из белоснежно-снежного мрамора. А если Чимин идеализирует, и причины поведения кроются в чём-то корыстном? Но как может тот самый Ким Намджун нежно брать его за плечо и говорить, что глаза Чимина – самая красивая вещь в этом мире. Но от его слов дух захватывает. Дышать тяжело, мысли – клубок колючей проволоки, и их не распутать, потому что они цепляются друг за друга.       А как объяснить все те книги, которые заполнили книжный шкаф Чимина? Стоит ему только попросить хотя бы одну книгу, как Намджун тут же всё достанет, принесёт аудио-версию или версию для незрячих. Намджун пытается оправдать это так: «Без духовной пищи человек теряет всякую личность». А как объяснить украшения, украшающие шею, уши или пальцы Чимина? Как объяснить костюмы, сшитые по его размеру? Чимин боится притрагиваться к этому всему, оно – дороже его самого.       А может быть, просто пытается отблагодарить за всё хорошее? Но Чимин принёс в его жизнь и немало хлопот. Единственное, в чём он уверен, так это в том, что за целый год они сильно повлияли друг на друга, они заставили измениться друг друга.       И однажды Чимин набирается храбрости загнать Намджуна в угол:       — Я требую объяснений, — твёрдо, уверенно, неотступно, его не переубедить, не отговорить. Упорство в нём от матери, но Намджун заточил это стремление.       — Ох как, — Намджун мягко смеётся. Голос почти возле уха, Чимин ёжится, определяет расстояние между ними. Матрас рядом с ним проваливается. Справа звучат розы. На безымянном пальце – новое холодное кольцо. — Что тебе объяснить? — Намджун смотрит на него задушевно, трогательно, с мерцанием звёзд на поверхности глаз, там разрезают купол неба метеориты с искрящимися хвостами. Не рассудок, а Венский бал, Венецианский карнавал, Мексиканский день Мёртвых. Намджун подпирает голову рукой и любуется боковым профилем Чимина, он улыбается, когда тот начинает массировать свои глаза через закрытые веки. Обычно за эти секунды он пытается сформулировать мысль или вопрос. Но когда его глаза раскрыты и уставлены куда-то вперёд, то Намджун…       Облизывается под свист фейерверков.       — Рассказали о том, что творится с вами.       — А что со мной происходит? — Намджун догадывается, к чему клонит Чимин, но хочет знать, какие мысли тот сам имеет на этот счёт.       — Ну... много... чего...       — К примеру?       — Не знаю! Просто… вы изменились!       — Хм, а я думал, что мы с тобой оба придерживаемся той точки зрения, что люди не меняются, — Намджун ухмыляется.       — Ладно! Неправильно подобрал слово! Не изменились, а раскрыли свои новые стороны! — Чимин злится, когда Намджун его поправляет. Раньше такого Намджун за ним не замечал. И вправду – повзрослел, оброс мхом своих привычек, взглядов и мнений. Уникальный, а потому – роскошный, потому что роскоши сопутствует уникальность. — Говорите, как хотите, но факт остаётся фактом: прежде вы вели себя иначе.       — Ну, допустим, ты прав. А эти новые стороны – они плохие или хорошие? Они заставляют тебя вжиматься в угол или раскрываться?       — Кто это ещё в угол станет вжиматься? — оскорблён. Улыбка Намджуна становится шире. — Да пусть я трижды буду проклят, если стану чего-то подобного бояться! В общем… если отвечать на ваш вопрос… — Чимин пытается найти подходящие слова, крутится на кровати, складывает руки на груди. Его глаза открыты. А ведь действительно: он даже не задумывался над тем, заставляет ли это поведение Намджуна почувствовать давно утраченный комфорт или приносит боязливые мысли? Это поведение Намджуна ощущается дулом у виска или тёплой накидкой на плечах?       Чимин долго молчит, внутри себя перебирая, как бисер, очередные размышления.       — Так что: плохо или хорошо?       — Это… — он закусывает губу, — хорошо. Да. Просто непривычно. Я уже запомнил, что, когда у вас в голове тараканы устраивают революцию, стоит готовиться к чему-то худшему.       — Тараканы? — Намджун хохочет. Гранёный смех. Чимину нравится новое звучание его смеха, оно какое-то счастливое, расслабленное, довольное. — То есть, тебе нравится, я правильно тебя понял?       — Что нравится?       — Эти мои новые стороны. Они отталкивают или притягивают? Вызывают доверие или антипатию?       — Это я к вам, если что, с вопросами пришёл, а не наоборот. Почему я должен отвечать? Как на допросе, честное слово, — сильней прижимает к телу руки от неловкости.       — Потому что иногда ответ на вопрос можно найти в собственной голове. Иногда просто требуется, чтобы тебя к нему кто-то подтолкнул. Тогда это будет твоя личная реакция, спровоцированная твоими собственными эмоциями и размышлениями, подкреплённая доводами и крепкими аргументами. Тогда ты не будешь сомневаться, что этот ответ – истинный, непреложный, затаённый. В твою голову не забредут сомнения. Сила – она в собственной осознанности. Так что я просто исполняю роль проводника.       — Я сам должен ответить на свои вопросы относительно вас? Звучит бредово.       — Почему же? Ты должен ощутить это.       Чимин прислушивается к своим чувствам и мыслям, но ничего – глухо, как в мёртвом лесу на краю планеты.       — Вообще никак? — Намджун пододвигается к нему ещё ближе. Лицо Чимина выглядит очаровательно на фоне букетов из роз. — У тебя просто в этом недостаточно опыта. Ты юный. Я не посмею сказать, что ты глупый, но просто тебе нужно подсказать, да?       Намджун с надеждой смотрит на Чимина. Он понимает, что Чимин не знает, каково это – когда по-настоящему любишь, но всё ещё надеется. Хочет верить, что интуиция Чимина, как счётчик Гейгера, затрещит и разорвётся, как только Намджун сделает первый серьёзный шаг.       — Ну... не знаю, вроде... нравятся. Да. Нравятся эти ваши стороны. Ну и ладно. И вправду опыта маловато, потом пойму, потом подумаю об этом ещё, — Чимин быстро сдаётся, но ненадолго: как только он сорвёт новые плоды созревших аргументов, то снова вернётся к Намджуну со своими вопросами. — А вы когда-нибудь думали о том, что зря вошли в сферу бизнеса?       — Я отдал слишком много, чтобы быть там, где я есть сейчас. Я отдал многое, чтобы теперь сожалеть об этом.       — Хм…       — Но когда я только начинал, может быть, год или два года спустя я размышлял над этим. У меня тогда было мало знаний и опыта, я держался только за счёт собственных амбиций и злости.       — Да уж…       Тело Чимина наполняется тяжестью. Он глубже погружается в матрас, тонет, но ощущает, как из Намджуна пытаются вырваться, как через открытую форточку, какие-то закопанные на несколько метров сакральные признания, которые вызывают в нём страх оголить свои слабости перед посторонним человеком. Но Намджун и страх – это антонимы, поэтому:       — Я слабак.       Он ведь доверяет Чимину больше, чем самому себе.       — Слабак? — шёпотом переспрашивает Чимин и, думая, что ослышался, полностью поворачивается к Намджуну. — Слабак?       — Давно осознал свою слабость, узость мышления, свою непробиваемую глупость. Ты и вправду был прав тогда. Я просто слабак, который потерял власть над своими чувствами.       — Не понял. Это как же так?       — Не помнишь? Хочешь знать, как?       Чимин осторожно кивает головой, предвкушая новое откровение Намджуна, которое сблизит их как товарищей, но вместо ожидаемого – горячие пальцы на щеках. Неиспытанное прежде прикосновение Намджуна. Новый опыт, новое тепло, новое касание, новые отпечатки. Чимина передёргивает. Вместо слов, вместо объяснений и вместо исповедей Чимин ощущает чужие губы на своих губах. Пальцы уверенно обхватывают его лицо.       Это напоминает Намджуну что-то… что-то… далёкое. Что-то рассветное. Что-то воздушное. Окунает в воспоминания, когда он жил в Зеландии. Они любили выбираться на острова в ноябре и декабре, чтобы увидеть живописные ковры люпинов. Когда поднимаешься ранним утром, когда взгляд падает на горное озеро Текапо, когда лицезришь это новозеландское чудо, когда начинают сиять под солнцем горные хребты с белоснежными шапками. Небесная гладь, горный воздух, цветущие люпины – неповторимая гамма оттенков и эмоций, растянувшиеся на несколько октав. Фиолетовая, синяя, оранжевая, жёлтая, белая и розовая россыпь. Ярко бирюзовые воды, снежные пики. Здесь обретаешь спокойствие, здесь проникаешься любовью к миру, здесь тяжёлые мысли развеиваются по ветру, здесь чувствуешь уединение с природой, здесь лёгкие очищаются, здесь кровь свежеет, здесь злость холодеет. Голоса полей манят, Намджун падает, утопая в глубине ароматов. Это мелодия всеохватывающей любви, это мелодия поцелуя с Чимином. Это заставляет забыть, как нужно дышать. Мысли плывут, как облака над головой, и тепло течёт по венам. Это возвращает Намджуна в прошлое, бросает к подножию гор, забивает лёгкие люпинами и засыпает снег в глазницы.       Намджун – комплекс сильных человеческих качеств, он – выживший. У него выстраданная печать Бога. Обеспеченная жизнь до глубокой старости, надёжный товарищ под боком, еда и крыша над головой, уверенность в каждом шаге, но что-то перевешивает чашу весов на другой стороне. Тяжёлый противовес. Чего был лишён? Ответ следует незамедлительно: позабыл, каково это – любить по-настоящему. У него отобрали эту способность, прижгли, заварили сваркой, завязали змеиным узлом. Намджун сильней прижимается, сминая чужие губы, накрывает затылок Чимина и ворошит волосы. Всё ли с ним в порядке? Нет. Ему плохо. Бросает то в жар, то в холод. Хочет умереть, рассыпаться, хочет, чтобы его разорвало в клочья, чтобы его распотрошили собачьи клыки. Намджун знает, что каждому чувству, каждой человеческой жажде, каждой страсти, каждому явлению есть своё объяснение. Но в голове пусто, пульсирующее желание исчезнуть. Следует, наверное, оторваться от Чимина, проглотить свежий воздух, но Намджун не может оторваться. Какая-то нежность циркулирует в его душе.       Но стоит только Чимину упереться Намджуну в грудь, отталкивая от себя, как нежность покрывается тёмно-синими, грязными оттенками. Волны сентиментальности, облизывающие берег застывшей души, отходят назад – это верный признак цунами. Чимин подаётся назад и мычит, больно впиваясь ногтями в шею.       Намджун меняет позу, нависает сверху, грубо и резко по привычке раздвигает ноги Чимина, устраивается между ними, пытается подарить поцелуй ещё раз, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё. ЕЩЁ. ЕЩЁ. ЕЩЁ. ЕЩЁ. ДА ЧТО НЕ ТАК? Паника облизывает рассудок красными столбами тревожной лампы. Но каждая попытка – луч закатного солнца. Чимин даёт отпор и пытается свести колени. Одна рука на затылке, другая – на талии, и она опускается ниже. Именно эта рука подводит Чимина к ответу. Он вертит головой, не давая себя поцеловать, пыхтит и напрягает руки, но знает, что Намджун всегда добивается желаемого, он настойчивый до бешенства, до желания застрелиться. Намджун хватает Чимина под бёдрами, бросает его на подушки и возвращается с новыми поцелуями. А мимолётно пытается понять: что же именно делает не так? Какую ошибку делает? Он вспоминает свой первый секс: она тогда точно так же сопротивлялась, но стоило только содрать с неё блузку – и она повалила его на кровать и села сверху. Дело в футболке? Он чертовски возбуждён.       — Прекратите! — кричит Чимин, когда ощущает ледяные пальцы на груди под футболкой, и тут же даёт пощёчину.       Звон от пощёчины затухает, Чимин сжимается, вжимается в подушку, не представляя, какая реакция сейчас последует. Гнев? А какое действие он предпримет? Попытается снова поцеловать или ударит? Он едва дышит. Накрывает голову руками. Осознание произошедшего застревает в лёгких. Страшно. Как же так? Как же… Намджун, оглушённый пощёчиной, ничего не произносит, проглотив слова и мысли. Пытается осознать, но нечем. Предохранители сгорели, задымились. Эта ладонь ударила не по щеке, а по достоинству, по гордости, она прихлопнула его любовь, как муху на столе. Два вида боли, которые Намджун не научился выдерживать: боль от потери близкого человека и боль, когда тебя отвергают. Пальцы Чимина задушили мечты. Пальцы Чимина выдернули Намджуна из вод озера у подножия гор в Зеландии. Почему Чимин то и делает, что пытается нанести удар по его гордости? Он мстит? Но он же признался, что не держит обиды на него. Врал.       Намджун смотрит в глаза напротив, округлённые, расширенные от страха, направленные вперёд. Он не видит, но словно смотрит сквозь него. Намджун хочет, чтобы Чимин посмотрел ему в глаза и увидел всю правду. Что Намджун не желает ему зла, что он любит его, что верит ему, что хочет отдать за него свою жизнь. Неужели он, заглянув ему в глаза, не сможет полюбить в ответ?

И каждый жест, каждый взгляд Твой в душе берегу.

      Ведь Намджун смог, переступил через себя. Неужели Чимин ни за что не сможет полюбить его? Доверие, выстроенное между ними за год, разливается по постели. Намджун помнит тепло этих губ, но теперь боится их больше всего на свете. Страшно. От того, что у кого-то есть власть над ним, что он не управляет своими эмоциями.       — Не… не на… адо… п… пожалуйста… — заикаясь шепчет Чимин и сильнее вжимается в подушки. — Я не хочу…       Намджун сбрасывает с себя оцепенение, шевелится, оживает, а Чимин отзывается испугом на каждый шорох: готовится к прыжку из окна. Не разобьётся, но попытается сбежать.       — Ничего не пойму. Ты же сам сказал, что тебе нравится.       Намджун хмурится.       — Но не в этом смысле!       — А в каком? В КАКОМ?! — морально разорванный и придавленный пощёчиной. Намджун хватает Чимина за запястья и трясёт его, хочет вытрясти из него ответ. Ну не молчи! — Я, чёрт возьми, поддался, полез в эту чушь! Страдал, думал… думал!.. Надеялся, верил! Господи, какой я идиот, идиот! Я ведь знал, что это бессмысленное, гиблое дело! А сейчас утверждаешь, что я тебя не так понял?! ДА ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?! Почему пытаешься сделать мне больно, когда я доверился тебе?!       Чимин отворачивается – ком в горле.

У бурных чувств неистовый конец, Он совпадает с мнимой их победой. Разрывом слиты порох и огонь, Так сладок мёд, что, наконец, и гадок: Избыток вкуса отбивает вкус. Не будь ни расточителем, ни скрягой: Лишь в чувстве меры истинное благо

      — Я ведь не думал, что именно это вы подозреваете под своей заботой. Всё что угодно, но только не это…       — Так тебе отвратительно? Тошнит от меня, да? — сквозь зубы цедит Намджун и, второй свободной рукой обхватив подбородок Чимина, поворачивает его лицо к себе, но тот вырывается, боится нового поцелуя. — А почему ты отворачиваешься от меня?! Кем ты себя возомнил, чтобы после всего, что я дал тебе, и после всего, что я пережил, отворачиваться от меня?! — барабанные перепонки трещат. — А?! Я столько всего подарил тебе, столько добра сделал, чтобы искупиться, столько сделал!.. Ты обязан!..       — Какой отвратительный способ вы выбрали…       — Что ты сказал? — Намджун сильней сжимает запястья.       Ну же, отвечай! Давай, унизь меня, размажь по стене!       — Вы… вы не делаете добро, вы творите ужасные вещи. — Пальцы на запястье режут сердце и душу без анестезии. — Нельзя нести добро и одновременно ожидать, что кто-то обязан ответить на него взаимностью. Вы ошиблись…       — Ошибся я тогда, когда полтора года назад ступил на Хондэ. — С презрением кидая его запястья, признаётся Намджун, спускается с кровати и свысока смотрит на Чимина. — А твоя самая главная ошибка – появление в моей жизни. Сколько денег, сколько времени, сколько сил, сколько надежд, сколько нервов я потратил. Я ненавижу это больше всего. Ненавижу, когда кто-то раз за разом поступает так со мной.       И Намджуна кроет, как буря мглою небо. Он больше не может терпеть это жалобное выражение лица Чимина. В сердцах сворачивает прикроватную тумбочку, звенят осколки вазы, шипят рассыпанные по полу лепестки, растворяется, как в кислоте, мечта о светлом будущем. Она ведь тогда и вправду пророчество сказала: «Не достоин быть счастливым». Вылетает из спальни, хлопком двери сотрясая стены особняка. Его втоптали в грязь, как бычок от сигареты, его выкинули на дорогу, как дворнягу, его пустили через шредер, как мусор, его подорвали, как непригодное для жилья здание, его бросили, как камень по водной глади, его сожгли, как чучело посреди поля. Не достоин счастья. Ничего… больше…       И снова знакомое чувство. Настораживает. Прислушивается. Учащённое дыхание, давящее чувство, стеснение в груди, боль, сухость во рту, пелена перед глазами и покалывание в кончиках пальцев. СНОВА! ОПЯТЬ! Паника перечёркивает Чимина. Не помнит его. Что говорил врач?       И Намджун вспоминает: взять себя в руки, замедлить дыхание, вдыхать меньше кислорода, дышать носом, сжав губы. Он сползает спиной по стене в коридоре, накрывая ладонями грудь, дышит, дышит, дышит, дышит. ДЫШИ. Врач говорил, что это может длиться двадцать минут, а может и все несколько часов.       Чимин снова одинок.       Что ему делать?       Как бороться с нарастающей тревогой?       Как бороться с мыслями об окне?       Он бредит прыжком в окно с двадцатого этажа.       Что-то продолжает стискивать рёбра, они сплавляются в одну неясную массу с органами. Намджун хаотично оглаживает грудь, царапая ногтями, хочет вскрыть грудную клетку, и в какой-то момент к нему подлетает охрана и, подняв на него, отводит в спальню. Ничего не понимает и не видит.       Всю ночь Чимин не смыкает глаз, наворачивает круги по комнате, время от времени приоткрывает дверь, чтобы разведать обстановку, в три часа ночи он слышит,

«Так надо»

как из кабинета Намджуна с визгом выбегает одна из сотрудниц, ей вслед летят ругательства и проклятия, которые перебивают грохот мебели, звон разбитого стекла и осознание собственной ничтожности. Намджуна угомонить никто не в состоянии, даже Седжин, и ему, бледному и избежавшему пули в голову, остаётся только разгонять сотрудников по этажам. Успокаивает только алкоголь. А в четвёртом часу он, бросив дробовик на пассажирское сидение автомобиля, мчится навстречу рукам и безликому телу, из которого вытряхнет на постель всё живое. Будто не тяжёлый, травмирующий день пережил, а «Миллион алых роз».

Ночью я кричу, от боли я кричу Если снится, что меня не любишь ты.

      А тело всё ещё помнит эти горячие, но такие неживые прикосновения, и желудок выворачивает.