Тебя выдают глаза

      Нарекать Намджуна безэмоциональным циником – это, как минимум, нечестно. По крайней мере, так думает он сам, а что считают остальные по этому поводу, его не волнует. К тому же, этот провалсекрет заливается бетоном только между ним и Чимином. Он долгое время поднимал на смех сердечную привязанность и преуменьшал вес любви, как он и говорил: «Преданность – это для собак». А теперь скулит, смотрит виновато из будки, прижимается отбитым боком. Выстроенная за долгие годы Намджуном идеология обесценивания – защитная реакция.       Чимин хочет верить, что его умозаключения под потолком – догма, скрытая от разума Намджуна. Ведь Намджун совсем другой человек, или кто он вообще? Чимин запутался в себе, в днях, в пальцах, в пространстве, в мыслях. Если вскрыть его черепную коробку, то вместо извилин и борозд мозга можно обнаружить запутанные переходы Кносского лабиринта. Куда идти, навстречу какой мысли ползти, что пытаться нащупать? Неизвестно. Чимин хочет верить, что причина реакции Намджуна таится в страхе, который он опустил на дно Марианской впадины своей души. И как Чимин относится ко всему этому? Он ни за что в жизни не подумал бы, что кто-то вроде Намджуна может испытывать что-то к такому, как Чимин. Ведь ни Намджун, ни Чимин не подавали признаки гомосексуальной ориентации. Чимин всегда краснел в обществе девушек, а Намджун всегда затаскивал в постель женщин; Чимин всегда мечтал о двух детях (мальчик и девочка), а у Намджуна была беременная невеста. Где надлом, где трещина, откуда сквозит? Если обращаться с вопросом к самому себе, то что Чимин испытывает к Намджуну? Этот поцелуй напугал, вдохновил на переосмысление своей жизни или оставил равнодушным? Чимину страшно, потому что не может разобраться в самом себе, никто не может помочь ему. Он опасается делиться этими событиями с Сокджином, потому что опыт с журналисткой научил ему многому, к Седжину за советом обратиться не может, потому что это человек Намджуна. А если Намджун сейчас наблюдает за ним, но просто не даёт о себе знать?       И тогда украшения, ласковые слова, букеты, прикосновения, роскошная одежда и парфюм – всё приобретает новые оттенки. Истинное значение – как слуховой аппарат после многолетней глухоты, корректирующие очки для глаз с низким зрением, инвалидное кресло после кровати, смоделированная конечность после ампутации, гипноз после забвения. Страшно. И одиноко в компании самого себя.       Намджун не потрошит свои внутренности перед посторонними людьми, ему претит излишняя откровенность, и он раскрывался только трижды, и это принесло ему травмирующий опыт. Решился на четвёртую попытку и промазал. Это не параллельные, а пересечение смежных углов. Он не укладывает дробовик в деревянную колыбель, а хранит его где-то рядом с собой; он не планирует стрелять себе в голову, но ради потехи приставляет к голове, думает, размышляет, опускает. Руки опускает. Слабак? Конечно. Так страдает из-за какого-то человека. Сам же себе и создал проблему. Он слишком сильный для этого мира, но слишком слаб для того, чтобы его отвергали. Намджун долго выжидал, но терпению его никто не научил. Всё, чего он пожелает, достигает любыми усилиями, но он не в состоянии поступить так с Чимином. Это не его принцесса, это апостол, это скрижаль, это Гвоздь из креста Господня, это частицы хитона Христа, это святые мощи. Заденет Чимина – подденет острием своё чёрствое сердце, а это самый неприятный процесс. То, что связано с людьми, всегда приносит боль, а Намджун это неотъемлемая часть общества, он циркулирует в нём в попытке найти табличку «Выход», а рассвет всё ближе. Намджун раз за разом совершает ошибки. В литературе, кинофильмах, на сцене и в картинах воспевается любовь, она их вдохновляет, но в реальности по большей части только губит, убивает, уничтожает, загибает. Это тяжкий крест, который невозможно сбросить. Любовь для Намджуна – это кома, а не возрождение.       Несмотря на всё произошедшее, Чимин всё ещё благодарен Намджуну за весь подаренный опыт. Было много негативных моментов, было много боли, обиды, слёз, гнева, грубых слов, но Чимин выплакал свои старые глаза, стал сильнее и мудрее. Ему ещё многому предстоит научиться, но если бы не Намджун и если бы Чимин не покинул свою зону комфорта, то он не смог бы преодолеть эту пропасть. Намджун – это мост, работа с ним – это переправа. А Чонгук – это то, что ожидает его на противоположной стороне. Намджун уделял ему своё свободное время, обучал чему-то, пытался привлечь к своей религии безнравственности и создать в нём стальной стержень в наковальне непреложной истины. А что Чимин в ответ? Чимин для Намджуна – никто. Ни родственник, ни друг, ни товарищ, ни партнёр, ни возлюбленный. Он – подобранный с улицы выживший. За этот год Намджуну удалось возглавить несколько душевных – травмирующих, но таких необходимых – революций внутри Чимина. Но почему Чимин должен чем-то отплачивать ему? Ведь он изначально пришёл сюда ради денег. В его договоре было прописано то, что он должен петь на протяжении двух лет. Он не обязан отвечать взаимностью, и кто такой Намджун, чтобы красть у Чимина первый поцелуй, чтобы целовать его без разрешения, чтобы трогать, чтобы валить на постель, чтобы доводить до страха? Чимин тревожно сглатывает, вспоминая руку Намджуна на своём бедре, когда они возвращались с концерта. Это началось именно в тот момент или гораздо раньше? Или позже? Чимин слепой, он не мог этого заметить. Намджун опускался до оскорблений и угроз, заставлял чувствовать себя самым ничтожным существом, доводил до слёз и возрождал разложившиеся мысли о самоубийстве, а потом просто приходил в спальню, видел заплаканные глаза и пытался загладить свою вину спокойным тоном, не извинялся, но пытался ослабить боль словами. А Чимин просил его об этом? Нет! Полезный ли это опыт? Да..? Иногда Чимин хотел записать все его ночные высказывания, но понимал, что это бессмысленно – всё равно не увидит, а телефона или записывающего устройства у него нет. И в кровати перед сном чувствовал себя скверно, хотел раствориться, умереть, исчезнуть, хотел, чтобы его никогда в этом мире не было, хотел разорвать себя на части, хотел врасти корнями в землю и вырасти кустарником. Эмоциональный поток и нескончаемые слёзы вымывали воспоминания о Чонгуке, потому что ненависть к самому себе была ослепляющей. Он ведь не просил об этом. Правда… И так сильно он путался в самом себе, что иногда не понимал, какая мысль принадлежит ему, а какая обладает голосом Намджуна. Он потерял свободу, но не хочет потерять себя здесь окончательно.       И факт остаётся фактом: на словах Намджун высмеивает и отрицает всякую любовь, а на деле же возвёл надгробие над своими похороненными чувствами к Чимину. Не во всём он бывает прав – эпитафия.       Намджун прекрасно осознаёт всю безвыходность положения, осознаёт неудачу и провал: на выстроенном за долгие годы образе холодного расчётливого стратега появляется трещина, она разрастается до бреши. Гнев бурлящими потоками выливается наружу, Намджун признаётся сам себе в том, что в Чимине он нуждается безразмерно сильно – как до луны и обратно. Свою злость он выливает во внешний мир, вымещает её на каждом, кто попадается ему на глаза. Намджун не скупится на оскорбления, не пожалеет посуду или мебель, не пожалеет человека, не потревожится из-за упущенной сделки. Всё равно урод планирует отдать свою долю этой свиноматке. В себе повреждать уже нечего, таблетки заглушают, но не окончательно, а доку, которого в особняк вызвал Седжин, удаётся только с пятой попытки поговорить с Намджуном. Он не называет имён, не называет пол человека, говорит абстрактно, чтобы ни единая душа не узнала о его секрете. Нервные клетки восстанавливаются, но на это уйдут годы, и Намджун надеется, что если сожжёт каждую из них, то восстанавливаться будет нечему, и он уйдёт в землю полностью, утратив звание «Человек». Он больше не пытается пересечься с Чимином, не зовёт его за стол, не приглашает на концерты, не навещает его в спальне, не сторожит его сон по ночам. Букеты вянут, а Чимин запрещает их выкидывать. Намджун не в силах больше видеть или слышать его, потому что всё ещё нуждается в нём.

«Самое страшное наказание, на которое обречен человек, это память».

      У Намджуна нет сил, чтобы перечеркнуть все свои планы и умчаться на Карибские острова или спустить целое состояние в казино. К женщинам больше не тянет, а в последнюю ночь, когда он сорвался к одной из них, у него просто не появилась эрекция. Больно. Тошно. Больно. Невыносимо. Больно. Отчуждение. Больно. Не грезит о поцелуе, всё ещё боится его. Больно. Спустя время Намджун, полностью погружённый в работу, добивается измождённого состояния и забывает о существовании Пак Чимина. Мир, сведённый до кровати, семи утра, машины и работы, – вот, что его заставляет смыть в слив бесполезные мысли. Ни на что больше времени не хватает.       «Если настал трудный период, посвяти себя всего работе, и если твоё дело в конечном итоге будет процветать, продолжай трудиться до изнурения», — и это лучший совет урода, который Намджун когда-либо получал в своей жизни. Это – гимн, это – мозг. И если бы не Седжин, то Намджун увидел бы свет в конце тоннеля. Намджун не отклоняется от своего золотого графика, а Чимин пытается довольствоваться своим открытым окном и кроватью, с которой почти не встаёт. Что он делает в его особняке? Исполняет роль цветочной вазы или фикуса? Может быть, стоит сбежать через окно? Никто не хватится его. Он оставит на постели все свои вещи и прихватит только личный дневник. Почему из его жизни пропал Чонгук? Что ему теперь делать?       Неужели он становится настолько бесполезным, что о нём попросту все забыли? У него нет друзей (Сокджин активно занимается учёбой), нет увлечений, кроме пения и игры на инструментах, у него нет желания развивать в себе новые таланты, нет интереса к чтению. И он теряет суть определения человека. Кто он? Чимин впервые за долгие годы вспоминает, когда только учился ориентироваться в пространстве. Его мать, которая совершала некоторые слабые попытки помочь своему сыну, в такие моменты находилась рядом с ним, но никогда не помогала подняться.       — «Тебе, кроме самого себя, никто не поможет», — так она говорила и вытирала заплаканное лицо Чимина.       И на смену мыслям о слепоте приходят воспоминания о встрече с Намджуном. Чимин разгребает свой гербарий воспоминаний и принимается анализировать все запомнившиеся беседы с Намджуном. Чимин всегда старался запомнить новое слово, которое слышал в речах Намджуна, удивлялся его словарному запасу и от того ощущал себя ещё более жалким и беспомощным. От их первой встречи остаётся неприятный осадок, – как не выводимое кровавое пятно – она накладывает серьёзный отпечаток в памяти Чимина. Можно было бы избежать такого исхода судьбы? Да. Они могли перейти в другой район. Почему не поступили так? Чимин не знает. И не хочет знать. Вся его жизнь – череда ошибок. Ластиком не стереть, корректором не замазать, лист не вырвать и не сжечь. Чимин с тяжестью вздыхает, он страдает от ощущения того, будто начинает растворяться в воздухе. Через несколько недель от него на постели останется только пижама – он растворится до кожи, мяса и костей и вылетит в окно. Наверное, именно поэтому он на интуитивном уровне никогда не закрывает его. Наверное, боится остаться тут навсегда и завывать ветром в коридорах.       Ещё через несколько недель возникает голод по общению. С кем-нибудь. Чтобы с объёмными диалогами, нравоучениями, шутками, едкими высказываниями, заносчивостью. Остальные сотрудники мыслят поверхностно (Чимин сравнивает их, но не с собой) и много говорят не по делу, Сокджин взял себе отпуск и обещал вернуться примерно через месяц, а Седжин может позволить только выделить пять минут. Пять минут! Только пять минут! Чимин сейчас полезет на стены. Разбросанные по спальне букеты хрустят, трещат, шелестят, душат, травмируют, поджигают, впиваются в руки. Книги летят с полок. Украшения и одежда вылетают из шкафов. Между ними проведена черта, граница, за этот период они отдаляются друг от друга, ещё немного, и они столкнутся где-нибудь в коридоре и не узнают друг друга. Хочется слышать человеческий голос, а не шаги сотрудников. Хочется прикоснуться к кому-нибудь, потонуть в объятиях, положить голову на плечо, почувствовать пальцы в волосах на затылке. К нему никто не притрагивается, Чимина мутит и выкручивает. На фоне трагедии Чимин начинает тосковать по неизвестному, ему некуда выплеснуть свои эмоции – только в окно и подушку, – ему некому высказаться о собственных переживаниях. Он ведь не заслужил этой изоляции. Он не дикое животное, а человек, социальное существо. Ещё немного, и осознание самого себя и этого мира начнёт искажаться, как под линзами калейдоскопа, ещё немного, и у него начнутся галлюцинации от сенсорного голодания. Отсутствие взаимодействий с социумом пагубно отражается на психологическом здоровье, прогноз погоды его эмоционального климата неутешителен, от одиночества не выручают ни пение, ни книги, ни спортивный зал, ни прогулки. Насильственное абстрагирование вынуждает раз за разом нарушать самый главный пункт кодекса Намджуна – он плачет настолько часто, что его начинают мучать головные боли.       Сон не наступает на глотку.

«Я не сплю, не надеюсь уснуть, Я и мертвый не надеюсь уснуть. Меня окружает бессонница шириною с созвездья И бессвязный зевок длиной с мирозданье».

      Может ли Намджун прийти к нему, завести диалог, объясниться, извиниться? Хотя бы на минутку услышать его голос. Даже если он будет кричать, угрожать или требовать, это неважно.       Открытая дверь, спасительные скрип и щелчок переключателя – кто-то зажигает свет в спальне. Уже поздний вечер?       — Кто здесь?       Тишина.       — Господин Намджун? — с напуганной надеждой интересуется Чимин, опускает голые пятки на пол, движется в сторону двери.       — Ты опять плакал?       На пороге уставший голос, застрявший в дверях – готовится вылететь в коридор в любую секунду. Чимин подбирается ближе, чтобы схватить знакомый голос в ладони и сжать между пальцев до боли. Он, подкошенный, падает на колени, ближе к ногам Намджуна.       — Простите, простите меня!       — Ты не даёшь мне спать, — сухо отзывается Намджун на руки Чимина и безэмоционально разглядывает макушку. Точно, а ведь Чимин всё ещё существует. В последние дни он слышал приглушённые подушкой рыдания, но сегодняшней ночью дом трясётся от горя. Что он сейчас испытывает к нему? Таблетки размазывают по грязной палитре реальность и мысли. — Моя мать за стеной рыдала каждую ночь, и из-за этого я не мог уснуть. — Статичный голос. — А сейчас я не высыпаюсь из-за тебя. Он колотил мою мать, поэтому она плакала. Тебя я не трогаю, как ты и хотел.       Сердце начинает учащённо биться. Голос у Намджуна – горячий. Как широко раскрытые объятия. Как долгожданная исповедь.       — И за это простите! Я больше не могу так! Честно, это настолько мучительная пытка, что я скоро сойду с ума! Ну же, поговорите со мной! — и он с силой трясёт ногу. — Я сделаю всё, что вы прикажете, я буду послушным, честно!       И он помнит об их неживом поцелуе.       — Да о чём ты толкуешь? — не понимает Намджун и хмурится, но больше от остатков сна. И он позабыл о том, как выглядит Чимин, и о том, насколько крепкая у него хватка.       Намджун, протирая глаза, удивлённо разглядывает комнату. Во что он превратил райский оазис? Заброшенное кладбище. Вывернутые ящики комодов и шкафов, разбросанные книги и одежда, сорванные картины и мёртвые цветы. Что происходит?       — Вы же забыли обо мне, Господин Намджун, как о какой-то ненужной вещи, как об использованном, как об испорченном! Но мной ещё можно воспользоваться, меня рано выкидывать. У вас есть время? Пожалуйста. Хотя бы пять минуточек. Молю.       — Уже очень поздно. Я не люблю отклоняться от графика. Не люблю, когда ты устраиваешь шоу и унижаешься на коленях. Иди спать, — от бессилия Намджун сейчас свалится с ног и уснёт на полу. Он трёт лицо, борясь с сонливостью, пытается двигать ногами. Всё тщетно.       — Я не хочу спать, не хочу. И не могу. Поговорите со мной. Просто поговорите, расскажите о своей работе, о каких-нибудь акциях или политических протестах, расскажите какой-нибудь пустяк! Можете даже о слонах, — на этих словах Намджун приходит в удивление и прикасается ко лбу Чимина. У него температура? Его ладонь перехватывают пухлые пальцы. — Давайте так постоим, а вы говорите.       Но Намджун не преклонен. У него нет ни физических, ни эмоциональных сил. Он сбит с толку, он отвык от присутствия Чимина и его глаз, устремлённых куда-то вперёд. Хочет поцеловать его, но боится, ошибаться снова боится, потому что ненавидит проигрывать раз за разом. Прежний порядок в голове, напоминающий выстроенную конструкцию из стоячих домино, сотрясается от последней задетой костяшки. Перед глазами – запуганное собственным рассудком социальное животное. Господи, Чимин, во что ты меня превращаешь.       Оба боятся поцелуя, но их действия приносят определённые последствия. Коленно-преклонные и надменно-надломленные.       — Я не хочу сейчас говорить. Мне осталось спать четыре часа, Господи, — голос сочится сквозь пальцы на лице. Он всё ещё любит Чимина. Страшно любит Чимина. И не может простить себе эту слабость. Что же им делать? Он не в силах заставить Чимина полюбить его, но не хочет отпускать. Ему нравится боль, которая заставляет чувствовать себя живым. Это безнадёга.       Чимин слышит, что у него нет ни шанса. И руки, ослабевшие, кончиками пальцев касаются пола.       — Потом.       В следующей жизни, когда я лишусь памяти.       Ещё немного и...       Ещё немного и...       Ещё немного и...       Ещё немного и...       — Но...       Ещё немного и... что?       Щелчок переключателя. Сужающаяся полоска света скользит по безжизненному лицу Чимина, приговорённого к одиночеству длительностью в неизвестность.       — Потом. Всё потом.       Утешает и обнадёживает?       И Чимин перестаёт плакать.