Тебя выдают глаза

      Лёгкие наполняются отцветшим летом, осыпавшейся осенью, выпавшей зимой.       Желания жить как не было, так и нет.       Жизнь на этом не заканчивается, но она ощущается тяжелее. Тяжело двигать руками. Тяжело держать тело. Тяжело сидеть. Тяжело что-то делать. Тело выдаёт ошибки. Оно хочет уйти в глубокий покой.       «Признак высокого эмоционального интеллекта – понимать, что человек может контролировать свои реакции на эмоции, а не сами эмоции».       Это был совет, который Намджун получил на одном из сеансов с доком. Он уже не принимает препараты последние несколько месяцев. Если первое время он опасался начала курса, то по окончании прогнозировал то, во что превратится его мир без подушки безопасности. Но всё оказалось гораздо проще. Одержимости практически никакой (только небольшой налёт психологической зависимости, которая, как сказал док, отпадёт за ненадобностью при поддержке близких), его бизнес не теряет лидирующих позиций, негативные статьи не публикуются, окружающие не лезут в его жизнь, покрытую пылью.       — Господин Намджун, мы с вами знакомы уже долгие годы. И я определённо могу заверить вас, что мир вокруг – он никогда не меняется, он остаётся таким же, каким и был до вашего рождения, до вашего взросления, до вашего приёма препаратов. Мир цикличен. Но вот вы сами – вы определённо изменились. И это большая победа для вас.       Люди не меняются.       — Уверены в своём суждении? Ваше мнение уже изменилось, ваше мировоззрение, ваше восприятие окружающей действительности. Вы иначе реагируете на внешние раздражители.       Это бред. В какой-то момент я снова вернусь к своему прошлому «Я».       Док тогда только ухмыльнулся – у него была прямо противоположная точка зрения.       А Намджун с этим мнением всё ещё не согласен.       Проходит уже почти целый год с катастрофы Намджуна. Уже совсем скоро контракт с Чимином подойдёт к концу, и они оба по неизвестным друг другу причинам не поднимают об этом тему в своих разговорах. После последней крупной истерики Чимина посреди мёртвых цветов они снова начали общаться, Намджун просто зашёл к нему в спальню спустя неделю и, уставший, принялся пересказывать свои дни, проведённые за работой, а потом, когда Чимин пригласил его на кровать, уснул крепким сном и проспал двадцать часов. Только рядом с ним он может отдыхать. И это было для них двоих испытанием, благодаря которому они оба поняли, что уже слишком привыкли друг к другу, чтобы внезапно прекращать общение. У них уже много общего. И они больше никогда не обсуждали произошедшее в спальне: на интуитивном уровне чувствовали, что этого касаться ни за что нельзя. Ошпарит, уколет, укусит, отравит, отрубит, заколет до смерти. Намджун на сеансах с доком учится морально готовить себя к тому, что однажды это самое всё равно произойдёт. Намджун реалист, поэтому ему проще смириться с неминуемым. Он ведь многое пережил, и с этим обязательно справится.       С уродом Намджун виделся только однажды, когда тот спал в палате. Врачи раскололись за деньги и сказали, что прогноз действительно неутешительный. — И сколько ему отведено? — Остаётся верить в лучшее. Но говорят, что у урода уже наблюдаются провалы в памяти. И что ему теперь делать? Подбить переписать завещание? Подкупить нотариуса? Прижать к стене свиноматку? Намджун оставляет это всё до тех времён, пока не закончится контракт с Чимином. Когда он уйдёт от него, Намджун примется за своё незаконченное дело. И это будет его жизнь, личная, неприкосновенная, по его правилам и заповедям. Он вернёт себе заслуженное.       Чимин за этот год старается подчерпнуть максимум новых знаний, набирается опыта, тренируется, самосовершенствуется, пытается вдохнуть в себя новую жизнь и иногда просит Намджуна прочитать ему какие-нибудь лекции, связанные с экономикой и бизнес-управлением. Если между Намджуном и Чимином назревает какая-то ссора, то Намджун обычно сдаёт в позициях и слушает мнение Чимина, с которым иногда бывает не согласен. Не то чтобы он не видит смысла в конфликте, не то чтобы он считает Чимина незрелым, но верит, что через подобные стычки он может воспитать в Чимине новые грани. Интересно, ради кого Намджун старается? Когда он выпустит его наружу, куда покатится этот гранёный алмаз?       Время от времени Намджун, когда посещает светские мероприятия, приглашает Чимина за компанию, не ограничивает в общении и наблюдает его первые неопытные шаги. Первое время Чимин чувствовал себя неловко в обществе малознакомых людей, страдал от небольшого объёма знаний, но после беседы с Намджуном начал вести себя иначе. Не стыдится задавать вопросы об области, в которой не разбирается, не стесняется открыто говорить о своём мнении и парировать неудобные вопросы в его сторону.       — Так ты слепой? — невежливый голос со стороны.       — Незрячий. — В унисон исправили Чимин и Намджун.       — Какая разница?       — Да, точно, а как слепой вообще может функционировать в таком обществе, как наше? Ты ведь... тебе сиделка нужна. Вы все слепые такие неспособные.       — Тебе сейчас тоже сиделка потребуется.       Намджун оглянулся (искал журналистов по углам), ухмыльнулся, а затем крепко ударил мужчину по лицу. Осколки очков под ботинками. Кровь на воротнике. Испуганные вскрики. Чимин, удивлённый, замер на месте.       — Ещё такое выражение, и будешь работать у меня садовником, будешь землю жрать.       В том обществе Чимин не смог найти себе ни друзей, ни девушку, которая бы вызвала в нём какие-то лёгкие чувства. Он всё ещё водит дружбу с Сокджином, который поднялся до старшего хаускипинга, общается с сотрудниками в особняке и по вечерам обменивается мыслями с Седжином на балконе (обычно он просит у него совета как у старшего по возрасту или обсуждает с ним Намджуна).       Сам Намджун больше не оказывает знаков внимания, не выражает своё влечение, не осыпает комнату по утрам букетами, не балует украшениями, не пытается окунуться лицом в душу Чимина, не думает о губах и поцелуе – это табу. Намджун ненавидит ошибаться. И с женщинами у него всё как-то не выходит: секс с ними больше не снимает напряжение, а вызывает какое-то мерзкое чувство. Что-то внутри него продолжает отвергать одну женщину за другой. Как сильно Намджун ни старается подготовить себя к уходу Чимина, он всё ещё продолжает любить его, нежные чувства гейзером бьют в потолок; он думает о нём, как только гаснет свет, но сдерживает себя, намеренно ограничивает. Что способен подарить Намджун Чимину, кроме украшений, цветов, боли и разочарования? Док предупредил, что нельзя вступать в любовные отношения с другим человеком до тех пор, пока Намджун полностью не оправится и не отпустит прошлое. Намджун ухмыляется: а что сказал бы док, если бы узнал о Чимине и увидел бы его вживую? Но ему необходимо обуздать свои эмоции, если не хочет лишиться своего бизнеса. Когда любишь – становишься уязвимым. Он с нежностью беседует с Чимином, подбадривает его, хвалит, советует. И это заставляет понять то, что Чимин пробуждает в нём что-то светлое – отколотый кусок прошлого. Намджун законсервировал это прошлое, а оно снова всплывает на поверхность. Так ведь нельзя.       Чимин, чувствуя эти улучшения в Намджуне, тянется к нему и воспринимает его уже почти как друга. Ему нравится слушать голос Намджуна и его комплименты, потому что он всегда попадает точно в цель. И этим он повышает самооценку Чимина. Он не прикасается к нему, не делает намёков, но так хорошо на душе в его компании. В Чимине растут новые мысли о свободе, расцветают собственные принципы, стамеской из юной наивности вырезает мудрость. Он развивается и думает о встрече с Чонгуком, репетирует слова, которые скажет ему, воображает моменты, которые переживёт с ним.       И приближается день рождения Чимина.       В прошлом году Намджун долго раздумывал над подарком (откуда он знает, что нужно незрячим?). Чимину не нужна ни машина, ни яхта, ни дом, ни остров, ни акции, ни доля в компании Намджуна. Тогда Намджун, сдавшись, обратился за помощью к Седжину, попросил у него выведать всё. А потом Седжин вернулся и с удивлённой миной вручил Намджуну ответ: музыкальная шкатулка с крутящимися балеринами. Как в детстве.       — Что?       — Да, так и сказал.       — Это... это какой-то музейный экспонат?       — Нет, я уже нашёл информацию в интернете. Нашёл магазины. Самые элитные.       — Сколько?       — Миллион.       — Долларов?       — Вон.       — Это шутка? Так, — Намджун упал на спинку кресла и, массируя пальцами переносицу, сказал: — Найдите какого-нибудь мастера, пусть он сделает эту шкатулку под заказ. И пусть там будут играть все мелодии, какие только захочет Чимин. С инициалами и прочим. С алмазами, что ли... Такая шкатулка должна быть только в единственном экземпляре. Чтобы была самой красивой, ясно?       — Так он же слепой.       — Незрячий.       А потом отвёз его на Багамы (Чимин ни разу не плавал в океане), потому что не мог позволить себе подарить только одну шкатулку. «Это не проявление моих чувств, это моя попытка отплатить ему за его добро и вклад в моё здоровье», — утешал себя Намджун.       Двадцать лет позади. Намджун пытается вспомнить, чем занимался в свои двадцать лет, но ничего примечательного вспомнить не может. Да, учёба, да, студенческие годы, да, алкоголь и вечеринки. Но какой в этом смысл теперь? От прежней жизни ничего не остаётся. Бывшие товарищи разбросаны по всему миру. Какой толк в том, чего он не сможет забрать с собой после смерти? А Чимин так сильно вырос за эти два года.       Звон гранёного стакана. Удар кулака по столу.       — Как тебе удалось?! — гневно кричит Намджун, обращая взгляд негодования на Седжина, застывшего в дверях кабинета. — Как тебе удалось просрать НЕЗРЯЧЕГО?! Кто, КТО высосал тебе все мозги, кто посмел?!       — Не представляю, как это могло произойти, Господин Намджун, — мужчина склоняет голову и кланяется, прижав руки к телу. — Я вышел из машины буквально на несколько минут, возвращаюсь – а кресло пустое. — И Седжин не признается, что, на самом деле, он проехал в автомобиле с пустыми пассажирскими сидениями ещё полчаса, прежде чем заметил пропажу.       — Ну так и чего ты стоишь здесь, а не переворачиваешь весь город?! — нервы не выдерживают, алкоголь растекается по полу, осколки блестят. Взгляд недоброжелательный, чужой, лицо отвратительно искажается. — ЗАХЛОПНИ СВОЙ РОТ! — опережает он Седжина, задумывается и отдаёт приказ: — Чтобы нашли его, НЕМЕДЛЕННО! Задействуйте полицию! Отправьте по всем точкам фотографии! И если с его головы упадёт хотя бы один волос...       Намджун встаёт из-за стола, вплотную подходит к мужчине и, наклонившись, предупреждает:       — Я сошью из тебя ковёр и постелю у главного входа.       Голос скребёт скелет.       Седжин не посмотрит ему в глаза, и так знает, чувствует: Намджун даже не поколеблется.       — Чонгук?       Нет. Это десятый гудок. Чимин не теряет надежды, даже когда звонит в десятый раз, а затем звонок, наконец, принимают.       — Чонгук?       — М? Кто это?       Родной голос Чонгука. Цветочный. Балконный. Гитарный. С воспоминаниями. Такой тёплый, обнадёживающий, защищающий. У них всё будет хорошо. От родного голоса Чимин, падая возле тумбочки с телефоном с руках, сжимается до слёз из глаз.       — Чонгук, братик мой, это Чимин. Не узнал?       — Ч... Чимин? — Чонгук, поперхнувшись слюной, тут же меняется в лице. Лёгкая дрожь в пальцах. Шум в голове. Неприятная тяжесть на плечах. Холод в затылке. — У тебя... так голос изменился... Т... ты... ты... ты как вообще?       Чимин криво ухмыляется, хватая себя за волосы на голове, оттягивая и накручивая. Так тяжело произносить первые слова. Он ведь репетировал, представлял, воображал, дожидался, грезил по ночам, делился эмоциями с Сокджином, которому доверяет. А сейчас в голове чистый белый лист. Немного помятый, где-то надорванный. Чимин перед сном представлял о том, как вернётся домой, как набросится на Чонгука с самыми крепкими в мире объятиями, как перескажет ему два года своей жизни на кровати под одеялом. Они безостановочно проболтали бы всю ночь, затем приготовили бы на кухне что-нибудь на быструю руку, затем посмотрели бы и послушали телевизор, а потом собрали бы вещи и отправились на поиски. Чимину часто снилось пусанское море. Слёзы выступают, но Чимин не стирает, потому что это бесполезно. Чонгук – его брат, его лучший и единственный друг. Единственная родная душа во всём мире. Тот, в кого он верил всю свою жизнь, на кого надеялся. Тот, на мысли о ком Чимин продержался эти два года. Невозможно. Тут что-то не так. Наверняка есть какая-то причина.       — Чимин! Алло! Ты там?       «Да слышу я тебя, слышу! А ты не слышишь, как я набираюсь сил, чтобы что-нибудь ответить тебе? Я пытаюсь прогнать голос Намджуна, наполнивший мою голову!»       Почему тот, кого он ненавидел, оказался... Чимин не знает. Чимин хочет разозлиться, закричать и накричать, разнести город и стать причиной мирового катаклизма. И вместо катаклизма – кулак в пол.       — Куда ты пропал? Я только что был дома, Чонгук, в нашем доме. Я ждал тебя там. Думал, ты просто куда-то вышел. А потом по запаху понял, что здесь уже несколько лет никто не живёт. Ты всегда носил одни и те же духи. Теперь я здесь их не чувствую. Даже... — хлюпает носом, — даже зачихал от пыли. Поэтому зашёл к соседям, ну, та семейная пара, которая усыновила мальчика. Они сказали...       Тяжело. Под звон трещащих швов на сердце.       — Сказали...       — Я...       — Сказали... Сказали… Боже. — Дрожащие пальцы прикасаются ко лбу. — Сказали, что ты здесь б... больше не живёшь. Дали твой номер, который ты им оставил. А зачем? — голос падает до шёпота. — Зачем? И на душе так пусто стало. Нет, не пусто, не знаю, что-то оторвали от меня. Одиноко. Очень.       — Я... — телефонная трубка отрыгивает молчаливую паузу. Чонгук не знает, что сказать, потому что звонок от Чимина – это последнее, что он ожидал. Не должно было всё так получиться. Это случайность. — Я не в Сеуле.       — А где? Где ты? — Чимин крепче обхватывает трубку, пальцы краснеют.       Их дом напоминает склеп. Чимин удобней усаживается, укладывает голову на край тумбочки, наматывая на палец закрученный провод телефона, и ожидает объяснений от Чонгука.       — Я уехал. Далеко уехал. Я, понимаешь, маму нашёл в штатах. Ну... — Чонгук неловко трёт шею. Запах моря и солнца. Горячий ветер ворошит солёные волосы и ныряет под гавайскую рубашку. — Всё так завертелось, закрутилось. Столько времени прошло. Ты всё ещё работаешь на ту богатую выскочку? Всё в порядке? Я читал о нём некоторые статейки в интернете. Тот ещё больной ублюдок, да?       — Он не выскочка и не больной ублюдок, — внезапно для самого себя признаётся Чимин. Он не думал, что станет когда-нибудь обсуждать Намджуна с Чонгуком в таком тоне. Он цепляет пальцем нижнюю губу, его руки дрожат – признак взволнованности. — Почему ты не пришёл за мной? Не попытался что-нибудь узнать обо мне? Как-то связаться со мной?       — Не говори бред, откуда я знал, где ты находишься?       — Ты мог, Чонгук! Ты мог! Мог! У тебя есть глаза, которые видят! Мог хотя бы разок, хотя бы единственный раз навестить меня. Просто... просто дать знать, что всё в порядке. Ты знаешь, как часто я не спал по ночам и волновался о тебе? Как часто я плакал и просто хотел услышать твой голос!       Стыд весом в тонну.       — О, Боже, как часто я хотел просто умереть, потому что мне не хватало тебя, единственного человека, который дорог мне! Мы же братья, Чонгук, мы с тобой связаны, мы всегда выручаем друг друга! Нас ведь с детства учили полагаться друг на друга! Да, я, может быть, обуза, но я старался сделать всё, чтобы облегчить ношу. Я только ради тебя пошёл на это. Отдал два года своей жизни, Боже, Боже, Боже...       Осознание действительности, о которой не задумывался Чимин, внезапно наваливается на него и сминает кости, как бумажный стаканчик из-под чая. Два года своей жизни он отдал просто так. Ради чего? Ради того, чтобы валяться подстреленной ланью под телефоном и пытаться выведать ответы?       — А если бы я умер? Если бы я умер, ты узнал бы об этом? Пришёл бы посмотреть на мой труп, а?       — Не говори таких вещей. Ты же жив. Как ты мог умереть?       Бессильный гнев. Он вспоминает угрозы, раскаленный круг со шрифтом, Комнату Кары, покушение.       Слова Чонгука давят на больное и потаённое.       — Неприятно, знаешь ли, слышать от тебя такие ужасные слова, — подмечает Чонгук. — Я же не жалуюсь на то, что гробил своё здоровье, чтобы заработать нам на жизнь. Я тоже отдал свои годы, чтобы прокормить нас, на учёбу забил, на отношения, на друзей. Не знаю, может быть, я просто устал от всего этого? Я слишком молод. У нас всё ещё впереди. Всю жизнь я провёл без мамы, я мечтал найти её и задать ей сто вопросов. Я этого хотел, а не…       — О, знаешь, ты прав. Да, конечно. Что это я? — Вытирает слёзы. А они по новой. — Извини. Я давлю на тебя. Не имею права.       Чимин холодеет к своему брату, ничего не остаётся от тех светлых чувств. Воспоминания увядают, как гербарий, Чимин сжимает их в своей ладони – и они трещат и рассыпаются по ковру. Вся их история, вершившаяся на протяжении долгих лет, все их испытания и трудности растворяются, а смысл выцветает. В голове раздаётся голос Намджуна: «Стать банкротом, инвалидом после катастрофы, потерять место в престижном университете, расстаться с кем-то или лишиться высокой должности – это не страшно. Гораздо страшнее, когда разочаровываешься в близких людях. Нет ничего больнее, когда предают». Его голос накрывает плечо Чимина тёплой ладонью. Что там мудрость должна сказать? «Всё хорошо, всё пройдёт»? Да ни черта эта мудрость не говорит. Отмалчивается. Пристыженная. Виноватая. Сколько всего пережил Намджун в своей жизни, Чимин не представляет, но он понимает его.       А Намджун прямо сейчас не находит себе места на другом конце города и мечется по кабинету.       На фоне размышлений о Намджуне Чонгук расспрашивает Чимина о его жизни, о его состоянии, но до сих пор не вспоминает самого важного.       — У меня сегодня день рождения. Не стоит поздравлять, Чонгук. Это лишнее. Не люблю праздновать дни рождения, ты же знаешь. Ты благодарен судьбе за то, что я подписал контракт, а я благодарен судьбе за то, что встретил действительно важного человека в своей жизни. Хм… кто же этот человек? — Чимин ухмыляется, вытягивая и распрямляя провод. — Ты ведь меня не знаешь совсем. А сейчас, наверное, даже лица не вспомнишь.       — В смысле?       — Не знаешь мою натуру, не знаешь действительно важные вещи обо мне.       — Ты с ума сошёл? Мы братья, мы с детства друг друга знаем.       — А что я люблю? А какие люди мне нравятся? А чего я боюсь? А кто мой любимый артист? А? Помнишь, я тебе рассказывал, что одна известная личность мотивировала меня бороться с инвалидностью.       — Чего? — Чонгук в недоумении хмурится. К чему это шоу? Что за драмы? Зачем Чимин позвонил ему спустя два года? Чтобы надавить на совесть? Вдалеке кричат чайки. Чонгук отходит в тенёк.       — Человек, благодаря которому я не опустил свои руки.       — Да что ты несёшь? Кто способен запомнить такое? Бред какой-то.       Слёзы перестают идти, и наступает облегчение – как после исповеди, как после разговора с дневником, как после рыданий на балконе, как после истерики в подушку. Именно сейчас Чимин начинает убеждаться в вещах, о которых давно говорил ему Намджун. Конечно, интересы Чимина могли поменяться за два года, но если вспомнить, то в прошлом именно Чимин интересовался о Чонгуке его настроением, его жизнью, его отношениями, его друзьями и работой. Обо всём расспрашивал. Но если задуматься, то что о себе мог рассказать Чимин? Остаются только незамысловатые факты.       — Я надеюсь, что мы с тобой ещё как-нибудь встретимся.       Он сбрасывает звонок, трубка трещит и замолкает. Чимин не хотел давить на брата, но внутренняя обида вынудила вести себя так эгоистично и высокомерно. Наверное, Чимин хотел расплатиться за своё одиночество. Всё уже позади. Всё хорошо. Всё пройдёт. Да? НЕТ. Это не помогает, не действует. Это не вылезает из головы, оно вьёт из извилин гнездо, откладывает яйца, из них вылупляются новые отравляющие мысли – и так по кругу. Тяжело. Невозможно. Чимин, оглушённый, благодарит соседей и, игнорируя их вопросы, возвращается в их с Чонгуком дом. Пыль, эхо, пустота и тишина. Гнев бурлит внутри, ломая пальцы и выворачивая суставы. Он ворошит воспоминания о двух годах, думает о Сокджине, о Седжине, обо всех происшествиях, о мокрых от слёз подушках, о страхах, о смехе, о Намджуне. Который стал лучшей версией себя. Который всегда был рядом. Который издевался, но который попытался искупить вину. Который оскорблял, но который пытался научить тому, через что сам прошёл, чтобы жилось проще. Который угрожал, но который был внимательным. Который обвинял, но который защищал от всего мира и людей. Который испытывал страданиями, но который успокаивал по вечерам. Который не станет говорить отвратительные слова за спиной. Который не воткнёт нож, а протянет руку и схватится покрепче. Который старается оберегать от реальности, к которой так стремился вырваться Чимин.       Намджун обо всём знал?       Чимин представляет, как до Намджуна доходят известия о побеге и как он, наверное, злится и проклинает всё на свете.       Глубина признательности, до которой не достанешь кончиками пальцев ног.       Намджун разгадывает головоломку и приходит к решению задачи. Или озарение, или волна тоски сердца Чимина с другого конца города добирается до него и посылает координаты. Уже через час выкрученных нервов Намджун оказывается на месте. Раскрытые двери, запах старости и всеохватывающая тишина.       Он должен знать ответ на вопрос.       Он должен знать о нём всё.       Каблуки останавливаются в двух метрах от, Чимин выходит с балкона, лицо сияет от улыбки. Намджун, растерянный из-за ласковой улыбки, забывает всё, что держал в себе во время поездки в машине. Он щурится, не понимает этой реакции. Чимин ведь добрался и наткнулся на разочаровывающую реальность. Чонгука здесь нет и быть не может. Намджун обо всём знал. Всё оттягивал момент, когда расскажет об этом Чимину.       — Я, наверное, заставил вас понервничать, да? — тихий голос, нежный, с трогательными нотками уставшей души. — Не сердитесь, просто мне захотелось навестить одного важного человека, а потом захотелось сделать один маленький звоночек. В качестве подарка, если позволите.       — И... как всё прошло?       — Да так, поболтали о пустяках, посмеялись.       Намджун не верит. Если Чимин только прикажет, он достанет его из-под земли и покарает.       Чимин, шатаясь, подходит ближе. Его тело, ноги и руки до сих пор помнят содержимое дома. Чимин обходит мебель, останавливается в полуметре от Намджуна. Как же он хочет увидеть его лицо, прочитать глазами эмоции и разгадать шифр его мыслей. О чём же на самом деле думает Намджун?       — Уверен? О чём говорили?       — Вспоминали одну личность, благодаря которой я не сдался тогда.       — Что?       — Когда только ослеп.       Намджун крепко задумывается, уходя глубоко в себя. Чимин никогда не упоминал эту личность, но если в памяти пролистать дневник, то он сможет найти там ответ, верно? Возможно, Намджун знает ответ.       — О Рэе Чарльзе говорили? Позвонил в штаты, чтобы об этом поболтать? Не верю, Чимин. Что он тебе сказал? Почему ты вообще сбежал? Да как ты вообще до сюда добрался? Как это возможно? Я думал, что мы уже достаточно доверяем друг другу. Если ты хочешь уйти, ты так и скажи. Контракт скоро подойдёт к концу, и я смогу отпустить тебя на пару месяцев раньше. И я обещаю, что не стану преследовать тебя или твоего братца.       Но буду приглядывать за тобой и втайне оберегать до конца своей жизни.       — А вы изначально о нём знали, да?       Чимин протягивает руку, делает шаг вперёд.       — Вы лгали, когда пытались убедить меня в своём эгоизме и чёрствости. И впервые ложь оказывается приятной.       — Да о чём ты? — Намджун втягивает щёки, когда ладонь накрывает его грудь, проскальзывает под пальто.       Я ведь так сильно сдерживался всё это время.       Пожалуйста.       Молю.       Убери руку.       Убери.       Не делай мне больно.       Иначе будет только хуже нам двоим.       — Обо всём. Я ведь и вправду вам нравлюсь? — загадочная смущённая улыбка.       — Конечно нет. Что за вздор? Неправильные книги читаешь? Я всегда говорил тебе, что психология – это не твоё. Я не могу испытывать таких жалких чувств. Это низко. Я сильнее.       — Вы одну вещь забыли: я по голосу слышу, когда мне врут.       Ладонь сжимает левую часть груди, она чувствует ухающее сердце.       — И сердце ведь не обманывает, помните? Оно у вас так бьётся.       Пальцы отрываются от рубашки, скользят выше, по шее, достигают губ Намджуна, прикасаются к ним, очерчивая по контуру. Чужое дыхание обжигает пальцы.       Намджун, упираясь руками в бока, закрывает глаза и считает до десяти.       Что же ты творишь со мной, принцесса? Зачем ты так поступаешь? Зачем издеваешься? Я ведь давно уже понял свою вину. Пожалуйста. Я ведь и вправду готов отпустить тебя. Не делай больно. Не делай. Отойди. Убери руки. Я не хочу делать больно и сам не хочу страдать. Уйди. УЙДИ.       Чимин встаёт на носочки.       УЙДИ.       И целует. Изнеженной душой весом в тысячу карат.       Жаром опаляет сердце, из кокона вылетает бабочкой нежность, солнечный рассвет греет кратеры души, ласковая волна зажёвывает вспышку взаимных чувств, и они стараются выдержать волнение друг друга. Намджун пытается. Сдерживается. Надеется, что Чимин передумает. Но не выдерживает и трёх секунд. Он хватает Чимина за плечи, ведёт его к стене, не прерывая поцелуй. Поцелуй ломает его изнутри, он не хочет отпускать Чимина, ни за что. После такого никогда не выпустит. Да как тебе удаётся творить со мной такое? На мгновение отрываясь от губ, Намджун переводит дыхание, в голове полный беспорядок, он не даёт ни одной мысли возможность распуститься и возвращается с голодным, жадным поцелуем. Чимин едва заметно вздрагивает, пока Намджун, увлечённый, покорённый и позабывший обо всём на свете, хаотично водит ладонями по плечам, шее и бокам. Поцелуй, закреплённый нотами лаванды. Душа трепещет, шелестит лепестками. Он волнительно сжимает, тянет на себя, прибивает к себе, прижимает Чимина к стене, чтобы перекрыть пути к побегу. Его любовь такая нелепая и пугливая. Намджун чувствует себя неуклюжим, неуверенным, он может случайно причинить ему боль. Господи. Он терпел полтора года. Страдал. Мучился. Надеялся. Делал то, на что при других условиях не согласился бы ни за что. Чимин. Его крохотная принцесса. Повелитель его сердца. Чимин прерывает поцелуй, когда несдержанные пальцы Намджуна принимаются за его рубашку.       — Тише, тише, тише, — целует его в щеку, в лоб, в закрытые веки, в уголок губ.       — Не могу, Господи, не могу я так, — Намджун снова целует. Опускается к шее, крепче сжимает талию.       — Ох, такой ненастный, тише, — Чимин тихо смеётся в потолок, а потом стонет, когда Намджун легко надавливает коленом ему между ног. — Тише... Боже. Голодный мальчик… — хватает его за бицепсы, удерживает.       Намджун нехотя прерывается, но взгляд не отрывает от шеи. Такой сладкой, волнительной, вкусной, прекрасной. Невидящие глаза устремляются вперёд. Намджун, не сдвигаясь с места, не даёт Чимину свободного пространства. Румяные щёки. Сжатые милые плечи. Вспоминает два прошедших года. Он изменил за это время своим принципам, взялся за лечение. И всё это благодаря Чимину. Даже если глаза Чимина ничего не видят, но они так блестят, и столько ласки и любви в нём. И в такой момент становится неважно, какие глаза: карие, голубые, серые, зрячие или незрячие. Любимые глаза. Которые хочется зацеловать до дыр.       — Это приятно, — Чимин, не отрываясь от стены, восторженно вздыхает. — Тот, кто отрицал существование любви, вытворяет что-то такое, от чего в душе всё трепещет. Удивительно, но вы способны испытывать нежность и страдать по кому-то.       — Чушь.       — Ложь.       Намджун выдыхает, принимая поражение, но вслух не признаётся. Он ведь как на ладони. Намджун зовёт за собой Чимина и вместе с ним покидает дом, находясь в задумчивости, из-за глубины мыслей он спотыкается о собственные ноги и падает с крыльца в кусты. Седжин, не сдерживая улыбку, вместе со вторым охранником подбегают к Намджуну, помогают ему подняться и оттряхивают от грязи.       — И чего ты такой радостный? — огрызается Намджун, вырывая свою руку из чужих рук, и, стуча ботинками друг о друга, садится в салон, поправляя пальто и стараясь спрятать эрекцию. — Ты едва не лишился своей работы. Немедленно помогите Чимину. И попытайтесь хотя бы сейчас не потерять его.       Дверь захлопывается. Седжин, пристыженный, встречает Чимина возле дверей, помогает закрыть дом и калитку. На щеках румянец, на губах смущённая улыбка. И всё это время Седжин ощущает на себе пристальный взгляд. А это Намджун, опустив стекло, следит за каждым движением Чимина. Щурится. Боится потерять. Ни за что не отпустит от себя. Будет делать всё, чтобы Чимин был счастливым. А взгляд его ни спокойный, ни равнодушный, ни гневный, ни хладнокровный, ни надменный, ни отрешённый. Седжин впервые видит этот взгляд. Хотя нет, что-то знакомое в нём есть. Намджун всегда смотрел так на неё. Ни с каким другим этот взгляд не спутает. Как это возможно?