Тебя выдают глаза

      Если бы урод был жив, Намджун высказал бы ему всю похороненную правдивую обиду ему в лицо? Если бы он ожил прямо сейчас, высказался бы?       Намджун считает, что всё же есть вещи, которые следует утаивать до самого конца, но док всегда говорит, что нельзя долго носить в себе негативные мысли и эмоции. Поэтому, если бы рядом с ним был док, то он убедил бы Намджуна признаться во всей боли. Когда его в детстве запирали, игнорировали месяцами, ограничивали, подавляли, били, притесняли и отодвигали на задний план. До определённого возраста (когда ненависть и злоба стали ведущими элементами личности) Намджун задавался вопросом: а зачем его вообще родили? Для чего? Затем, когда Намджун вырос и окреп, этот вопрос покрылся пылью, потому что он так и не смог найти на него ответ. Глядя на надгробие, он невольно возвращается к тому, с чего начинал: ради чего? Теперь ответ на свой вопрос он никогда не сможет узнать. Мать умерла ещё до того, как Намджун впервые задумался над причиной своего рождения, а урод на корню пресекал даже намёки на какие-то глубокие разговоры. Хочется выкопать, слепить из праха подобие этого высушенного болезнью тела и вытрясти правду. Почему? Подобие тела рассыпается в его руках, как песочный замок. Это бесполезно. Жизнь отобрала у него возможность заполнить тело урода пулями, выплавленными из болезненной муки существования, а урод отобрал у него возможность дышать.       Он так и не переписал завещание – так сказал нотариус Хан. Намджун даёт себе обещание и через несколько дней приходит в себя. Когда Чимин рядом, он не может обнажать свои слабые места, он зашпаклёвывает их, затирая новые трещины. Когда Чимин рядом, вопросы «А почему?» и «Ради чего?» утрачивают свой смысл. Когда Чимин рядом, Намджун задаётся новым вопросом: «А что я могу сделать для того, чтобы Чимин был счастлив?» Эта мысль придаёт ему силы, и по рекомендациям своих более опытных коллег подаёт в суд иск об оспаривании завещания. Говорят, что присутствует большой процент того, что Намджун сможет отсудить себе заслуженное. И Намджун очень хотел бы видеть её лицо в тот момент. Она и вправду была уверена, что всё так легко ей достанется? И если суд не встанет на сторону Намджуна, то что мешает ему сделать её недееспособной? И, конечно, Намджун умалчивает об этой части своего плана, не говорит Чимину, но делится этим с Седжином, который внимательно выслушивает и не даёт никаких комментариев.       Судебные разбирательства занимают много времени, и это выматывает Намджуна.       Он всё ещё отслеживает передвижения Чонгука и его матери, но не сообщает об этом Чимину. Он всё ещё посещает сеансы у дока. Он всё ещё работает над собой и даёт ещё большую свободу Чимину, который нашёл своё комфортное место в рисовании. У него пока что получается неважно, но даже в этих нелепых штрихах, эскизах и мазках присутствует чувство прекрасного, которое изначально было заложено в него природой.       — Однажды ты будешь присутствовать на открытии моей выставки! — с ликованьем делится мечтами Чимин.       — Правда? Это здорово.       Его и вправду больше не мучают кошмары. Это всё осталось позади, как и воспоминания о ней. О ней он вспоминает всё реже и реже. 13 июля, белоснежные кости наружу, кровавые пальцы, открытые глаза, перевёрнутый кабинет урода – это всё осталось частью прежнего Намджуна. Новый Намджун – это улыбчивый Чимин, это свободное дыхание в своей сфере, это проработанные детские травмы, это вылеченный синдром. Они ссорятся, но гораздо быстрее мирятся и находят компромиссы. Чимин научил Намджуна на месте решать проблемы и обговаривать недопонимания. Она замолчала навсегда. И последнее, что она сказала перед смертью и перед тем, как, наконец, отпустить рассудок Намджуна: «Ты был рождён, чтобы стать счастливым и сделать счастливым и его».       По последним сообщениям, Чонгук поступил в университет, чтобы получить высшее образование. «Реклама и связи с общественностью». Намджун совсем не удивлён. В Южную Корею они с матерью так и не вернулись и вряд ли планируют в ближайшее время. Никакая другая информация о нём Намджуна больше не волнует. Главное, чтобы он больше не приближался к Чимину и не приносил ему вред.       Время от времени, когда наступают особенно сентиментальные вечера, Чимин предаётся воспоминаниям и анализирует последние несколько лет, начиная днём знакомства и заканчивая сегодняшним днём. Слишком насыщенный на происшествия и эмоции промежуток жизни. Он помнит свои мысли, когда впервые столкнулся с пафосным костюмом и тошнотворным парфюмом на Хондэ. Его выворачивало от осознания того, в каком невыгодном положении он оказался. Он готов был повеситься в той пыльной комнате, когда его вынуждали. Он хотел убить и убиться. Эти годы знатно потрепали его, но теперь он счастлив. Чимину никогда прежде не доводилось использовать это выражение – я счастлив. С полным осознанием. Для него это раньше было чем-то недоступным. У него нет какой-то определённой мечты, но у него есть Намджун и крепкая любовь к нему. Он потерял брата, но приобрёл ценный опыт и настоящего друга. Это равноценный обмен. Но самое главное – ему вернули зрение. Намджун может совершить огромное количество грязных поступков, но Чимин не отвернётся от него, потому что преданность выше.       Свой старый дневник он хранит в своём кабинете (это даже не кабинет, а комната, заполненная принадлежностями для рисования) в ящике рабочего стола. Если нота ностальгии охватывает его, он, в стремлении предаться старым воспоминаниям, законсервированным на листах, перечитывает дневник. Это помогает не утратить часть прошлого. Время от времени он заполняет страницы нового дневника, потому что Намджун рассказал, насколько полезно записывать свои мысли и описывать прошедший день.       

«Хорошо, что я так и не решился покончить с собой тогда. Столько всего замечательного я упустил бы. Теперь мне снятся полноценные сны, которые я запоминаю. В них так много Намджуна! Так люблю его, даже не знаю, что бы я делал, если бы его не было в моей жизни».

      Наверное, Чимин мечтает (потому что наступает пора, когда от цели стоит сдвинуться к мечте) связать себя узами брака с Намджуном, если когда-то это будет возможно, и взять из детского дома девочку и мальчика. Намджун говорил, что примет его решение и постарается сделать всё возможное, чтобы Чимин оставался счастливым. Именно это называют «переступить через собственные принципы»? Однако Намджун ставит Чимина перед фактом: в ближайшие годы на такое он может и не рассчитывать. А что имел в виду Намджун под «ближайшие годы»? Это два-три года? Или пару десяток лет? И вступить в брак они не смогут так же долго? Подвешенная неопределённость – натёртый канат.       Середина воскресного дня, обычно Намджун старается выделить хотя бы один день в неделю, чтобы от начала и до конца провести его с Чимином. И Чимин искренне ценит их, потому что с того момента, как у Намджуна умер отец, тот становится ещё более занятым – готовится к вступлению на должность и расширению собственной компании. Но когда такие дни, как этот, обрываются или когда в них кто-то вмешивается, Чимин тоскует и обижается, но стоит только Намджуну прижать его к себе и извиниться, поцеловав его ладонь, как от обиды не остаётся ни крошки.       Чимин включает видео-уроки на телевизоре, чтобы они звучали на заднем плане, поправляет мольберт, чтобы солнечный свет полностью падал на холост, намечает линии карандашом и думает. Сокджин приносит два бокала мартини (для себя и Чимина) и один бокал содовой (для Намджуна, который больше не пьёт). Ему всё ещё неловко находиться в закрытом помещении с Намджуном, хоть Чимин и пытается вывести их двоих на общий диалог; он сохраняет дистанцию и старается быть вежливым. Когда Чимин замолкает, то в комнате воцаряется тишина – Намджун тут же хватается за свой блокнот, будто вспомнив о том, что забыл занести важную заметку, а Сокджин делает вид, что ему интересно слушать кудрявого художника по телевизору (Чимин уже сотни раз повторял, что его зовут Боб Росс, но у Сокджина отвратительная память на имена). Открытая настежь балконная дверь, отдалённое звучание классической музыки на музыкальном центре, запах пионов с журнального столика, мягкий белоснежный ковёр под босыми ногами, звон льда в бокале, солнечный смех, когда Сокджин шутит. Он определённо счастлив.       — А что у тебя с той итальянкой, Джин? — оторвавшись ненадолго от эскиза, интересуется Чимин. Сокджин рассказывал, как две недели назад познакомился в пабе с итальянкой, которая произносит его имя как Сок-Джи-Ни-О.       — Слишком капризные и требовательные, — неожиданно вклинивается в диалог Намджун.       — У тебя был опыт с итальянскими женщинами?       — И деловые партнёры из Италии у меня также имелись. Они любят пустить дым в глаза, — Намджун занимает место в плетёном кресле в углу комнаты, куда не доходит солнечный свет. На нём белоснежные домашние рубашка и штаны, и Чимину это кажется безумно привлекательным. — Брехуны.       — По поводу капризов и требований соглашусь. Наши с ней дороги разошлись. Да, в постели она хороша, но вот характер – он не для корейцев.       — Как так? Как она не могла подойти к твоему характеру? Я бы не сказал, что у тебя типичное корейское поведение или присущие Корее манеры.       — Не-не, это было чисто для экзотики. Чтобы было чем похвастаться перед внуками. Хотелось бы найти себе кореяночку. Чтобы задница натуральная была. Грудь я люблю любую. Особенно маленькую.       — Боишься, что в возрасте будет висеть? — догадывается Намджун. Он сам уже не раз рассуждал об этом, но его фаворитом всё ещё остаётся третий размер.       — Что-то вроде этого.       — А я вот ни разу... — начинает Чимин, задумавшись, но тут же прерывает свою мысль, возвращается к мольберту, покраснев до кончиков ушей, и стирает карандашные линии. Боба он уже давно не слушает. Зачем включал? Сам не знает.       — Что «ни разу»?       Чимин молчит, раздаётся шорох грифеля.       — Эй, Чимин, что «ни разу»?       Раздаётся молчание и скрип ластика.       — Думаю, он хотел сказать, что ни разу не трогал женскую грудь, — первым догадывается Намджун.       — Я тоже об этом подумал. А хотел бы, Чимин? Есть тут пара сотрудниц, которые щебечут о тебе.       — Что за сотрудницы? — тут же напрягается Намджун, но старается сделать свой вопрос более непринуждённым и незамысловатым.       — Да так, селёдки. Внешность на троечку, но всё равно – девки-то обсуждают! Так вот, если бы не твой кабанчик, то я бы тебя свёл с одной из них, конечно. — Сокджин осушает свой бокал, подливает ещё мартини и замечает, что у Чимина бокал всё ещё наполовину полон (потому что Сокджин оптимист). — Тебе не подлить?       — Н... нет, спасибо.       — Какой кабанчик? — снова интересуется Намджун.       — Намджун, мы ведь... помнишь, что мы обсуждали на днях? — Чимин поворачивается к Намджуну и встаёт так, чтобы Сокджин не мог видеть его лица. Он кусает кончик карандаша, опустив глаза, его щёки розовые от смущения.       — Хочешь сейчас? — и, кивая ему в знак согласия, полностью расслабляется в кресле.       — Джин, а хочешь, познакомлю тебя со своим мужчиной?       Они определённо счастливы.

Конец.