я, только настоящий

Серафим вновь смотрит на себя самого, сидящего на левой стороне двуспальной кровати. Его пьяная копия лениво крутит в руках пульт от телевизора, пытается переключить канал. Пальцы не слушаются, на экране загорается непонятное меню. Трезвый Серафим был без понятия, как убирать эту нагроможденную плашку и всегда избавлялся от нее радикально – выдергивал вилку из розетки. Сегодня вставать крайне не хотелось. — Заебал, — бурчит Серафим, выхватывая пульт из чужих, но своих рук. Серафим почти перестал его бояться. Почти больше не шугается. Уже позволяет себе хамить собственному доппельгангеру, хоть и с опаской – вторая личность едва-ли расторопностью отличалась, но зарядить по лицу могла вполне уверенно. Гнева в собственной пьяной версии было через край. — Сам заебл... — язык у доппельгангера заплетается нещадно. Серафим поначалу с трудом воспринимал самого себя пьяного. И понимал через слово. Потом приноровился. Точно мать, которая без труда разбирает лепетание своего ребенка, не умеющего толком говорить. Пьяный Серафим для трезвого тоже стал своего рода ребенком, за которым то и дело приходилось следить. Не дай бог натворит делов. И пусть никто из друзей неугомонного доппельгангера увидеть не мог, опасность он представлял и без того. Серафим просыпался по ночам от фальшивых мелодий на ненастроенной гитаре. Пьяный Серафим завывал их песни хриплым голосом, под вечным градусом в крови становящимся еще более хриплым. Пьяный Серафим бил в порывах ярости посуду, буянил и скакал по дому. Пьяный Серафим выбегал в подъезд, стучал и звонил в двери соседей, орал нецензурную брань, эхом отдающуюся от стен. Пьяный Серафим был настоящим ребенком в теле взрослого 27-летнего мужика. Была лишь одна загвоздка. С собственными детьми обычно было не принято трахаться. — Нахуй... — единственное, что получается сказать у доппельгангера почти без запинки. Он выхватывает пульт обратно. Серафим честно пытался вернуть телевизор в прежнее состояние, но острая кромка зубов, точно таких же, как и у него самого, впивается в шею пылко, почти с животным желанием. — Там б-бокс же, ну, — судорожно выдыхает Серафим, и вместе с воздухом из него уходят последние остатки желания противостоять самому себе. Знает же, что невозможно. — Мпьяные, — говорит доппельгангер смазанно, ведет губами по шее выше. Отрывается лишь для того, чтобы, приложив все усилия, проговорить как можно более четко: — Мы пьяные когда, хотим ебаться... Серафим знает. Серафим слишком хорошо знает собственные повадки. Серафим не может противостоять самому себе. Ведь только он сам знает, насколько хочет сейчас его доппельгангер. Он снова приникает к шее. Лижет, широко проводит языком по контурной медузе Горгоне и до уха. Серафим приоткрывает рот в немом стоне – доппельгангер вылизывает за ухом, прикусывает мочку. Серафим едва слышно стонет, проводит языком по губам. На ухо дышат мокрым дыханием, шепчут грязными словами. Черт, доппельгангер слишком хорошо его знает. Знает себя самого. На Серафима наваливаются всем весом, придавливают к кровати. Доппельгангер впивается в губы, точно наровясь выдрать язык у себя самого с корнем. От него катастрофически сильно несет алкоголем. Любым. Всем сразу. Таким, каким больше хочется. И он обожает целоваться. Серафим обожает целоваться. Сосаться, лизаться, едва касаться губами, чтобы потом остервенело кусать. И этого хватает, чтобы Серафим уже расставлял ноги перед самим собой, таким же возбужденным, горячим и точно таким же, как и сам Серафим. Во всем таким же. — Мы с тбой такие кррасвые, — лепечет доппельгангер, прижимаясь стояком. Его ладонь ползет по раскрасневшемуся лицу Серафима. Тот кивает головой легонько. Трезвый Серафим всегда скромничает. Пьяный Серафим всегда говорит правду. На пол летят дорогущие худосы от ветмо. С трезвого Серафима стаскивают красное, пьяный Серафим сам с себя снимает черное. Суматошно выцеловывает ключицы, сжимает соски, опускается ниже к животу. Ведет губами бездумно, Серафим под ним извивается, как загипнотизированный поддается на каждое прикосновение. Потому что каждое прикосновение такое, какое нужно. Но долго ни мучить, ни мучиться никто попросту не может. Никогда не могли. Всегда хотелось всего и сразу. На пол вслед за двумя худи падает и пара джинс. — Ща... — бросает доппельгангер и сползает с кровати. С горем пополам добирается до широких ящичков тумбочки, на которой все также мигает телевизор с хитровыдуманным меню. Шарится, безропотно вываливает половину содержимого на пол. Был бы Серафим сейчас в более адекватном состоянии, возмутился бы обязательно. Сейчас, только трясется под самим собой пьяным, внутри оказываются сразу три пальца. — А-ахм, зачем так... — Серафим таки давится воздухом, — с-сильно... — Я знаю, чем мы знимаемся, когда нкогонет,— доппельгангер вгоняет пальцы глубже, сгибает и проворачивает так, что Серафима бросает в жар и он вскрикивает, не сдерживаясь. Перед самим собой не стыдно за слабости. Доппельгангер знает про него все. Доппельгангер знает и берет его так, как обоим хочется. Дергает за бедра на себя, вгоняет наполовину. Серафим дергается сам, насаживается до конца. С их губ срываются одинаковые протяжные стоны. Тянуть никто не хочет. Тянуть никто не умеет. Тянуть никто не может. В Серафима вдалбливаются остервенело, по комнате раздаются стоны. Раздаются вскрики. Серафим узкий. И сколько бы его не ебал он сам, но с хмельной головой, Серафим все равно узкий. Почти до боли, до впивающихся в ляжки ногтей от захлестывающих пьяный разум эмоций. Серафима бьют по рукам, когда он тянется к уже болезненно возбужденному члену. Конечно, они ведь всегда любили делать все сами. Но только трезвый Серафим может поддаться. — Пожалуйста... Пожалуйста, помоги, — умоляет он сорванным от криков голосом, ведь знает, как это им обоим нравится. И его доппельгангер исполняет отчаянную просьбу. Обхватывает плотно, так, как им нравится, и ведет по всей длине. Аккуратности его хватает на пару движений, и вот уже Серафим снова кричит под своей пьяной версией. Упивается тем, как быстрыми движениями ласкают одну лишь головку и еще немного. В рассинхрон. Сбивчиво и хаотично. Но Серафим улетает от ощущений, от своих, но чужих рук на члене, ощущающихся совсем иначе, чем когда-либо наедине. — Мы скоро кончим, — на удивление четко выдыхает, почти выстанывает доппельгангер. Вбивается короткими толчками, еще сильнее натянув на себя. Внезапно отпускает член. Влажная рука смыкается на шее Серафима, в стеклянных глазах доппельгангера пляшут чертики. Он слишком много знает. Он знает запредельно много. Он знает, как сделать так, чтобы они вдвоем захлебнулись стонами. Серафим отчаянно хватает воздух ртом, хватка на шее усиливается, усиливаются толчки и нетерпеливые стоны. Серафим все же позволяет себе дотронуться до собственного члена. Его пьяная версия уже не сопротивляется. Его пьяная версия улетает от закатывающихся собственных глаз напротив. Хватка на шее слабеет. Серафим сжимает своего доппельгангера внутри, и их вдвоем накрывает волной запредельного удовольствия. Кончать только вместе — по-другому невозможно, наверное. Они слипаются телами на смятых простынях, становясь еще более единым целым, чем они есть. Пьяный Серафим дышит перегаром, его потряхивает после оргазма. Прижимает к себе такого же дрожащего, но трезвого, себя. — Мы правда красивые, — говорит он настолько любовно, насколько можно говорить это самому себе. Оставляет легкий поцелуй на щеке, рядом с татуировкой маленького сердечка. — Интрсно, мы ебались или дрочили, — усмехается доппельгангер и сильнее прижимает к себе цыкнувшего Серафима.