я, только настоящий

В мутноватую воду с плеском полетел ужин – два с половиной стакана пива, ниточка сыра-косички и переслащенный десерт. Серафим клюнул носом в стульчак. Десерт явно был лишним. Даже два пальца почти не понадобились – и так мутило от алкоголя на голодный. Лайфхак получается. И стоило пять минут на коленях той истерики в гримерке? Хотя если калории уходят со слезами, то в принципе стоило. Но Серафим клянется себе больше не есть так много при посторонних. Клянется себе больше не есть так много. Клянется себе и тянет пальцы в рот. Алкоголя в крови уже и не осталось почти, но желудок все еще не пустой. И такой расклад вовсе не устраивает. Коленки начинают ныть от неудобного положения на холодном кафеле. После последнего позыва пробирает холодом. Серафим ежится, почувствовав холодный пот и прилипшую ко лбу кудрявую прядку. На мгновение становится противно от содеянного, но усталость берет свое. Серафим сплевывает в унитаз. Кое-как тянется о кнопки смыва. Тело вновь тянет вниз, и Серафим на полу обнимает белый унитаз, как когда-то его лирический герой обнимал мертвую девчонку в собственной песне. Будто слух участился настолько, что по ушам режет тихий скрип открывающейся двери. Только не это. — А я почти рад тебя видеть, — Серафим слышит собственный пьяный голос за спиной, слышит, как он садится рядом, задевая рядом стоящий ершик. Доппельгангер фыркает: — Чучело. — Нахуя ты пришел? — рявкает Серафим сквозь зубы, продолжая взглядом прожигать белое покрытие внутренних стенок унитаза. Доппельгангер вопрос абсолютно игнорирует. Серафим только открывает рот, чтобы возмутиться, а плечи уже ноют от того, как резко отдернули и прижали к противоположной стене. Вновь стало холодно. Серафим из последних сил скинул исхудавшими руками с себя такие же руки. Такие же исхудавшие. — Что ты с нами сделал? — пьяный Серафим казался сейчас как никогда трезвым. Неожиданно внятная речь била по ушам желчью. Серафим поднял взгляд на доппельгангера. Со злобой смотрели мутные пьяные глаза, темные синяки под ними лишь добавляли жути взгляду. Кожа, с некогда веселым румянцем на щеках, сливалась с белыми стенами уборной. Серафим впился лопатками в кафель, в попытке отстраниться подальше от пьяной хтони, так сильно похожей на него самого. — Похудел, — выдавливает из себя Серафим. — Ты идиот? — снова толчок в плечи, где только-только успокоилась боль. Серафим шипит. С трудом, но продолжает складывать слова в предложения. — Такой результат всего за четыре месяца. — Ты идиот? — не унимается пьяная копия. У Серафима перестает фокусироваться зрение, доппельгангеров становится двое. — Хочу быть дрищем. — Идиот, — констатирует доппельгангер. Ватные ноги едва держат, в глазах так и двоится от прожигающей тело насквозь слабости. Серафим отпихивает от себя доппельганега, ставшего в проходе. Отодвигает ногой в коридоре мяучащего Арсения, чтобы наконец доковылять до ванной. Вода их крана с противным привкусом хлорки. Серафим полощет рот, двумя руками опираясь на раковину. Капельки с гладкой поверхности скапливаются под ладонями. Серафим вытирает их об штаны. Болтаются на бедрах. Из зеркала на Серафима смотрит отражение двух людей. — Кота-то за что? — разочарованно протягивает доппельгангер, — себя не любишь, хоть его пожалей... — С чего ты взял, что я себя не люблю? — Серафим заглядывал в чужие глаза. Стеклянные вовсе не от того, что были лишь отражением из заляпанного мыльными разводами зеркала. Звонким эхом отражается от стен ванной комнаты пьяный смех. Доппельгангер сгибается пополам, немного покачиваясь на неуверенно держащихся ногах. Не знай Серафим сам себя, подумал бы, что пьяной копии и впрямь смешно и все это не просто театрализованное представление, дабы побольнее надавить. И получается. Смех бьет под дых, развивает внутри едкое чувство несправедливости от того, что собственная копия ставит под сомнение твои слова. Серафим ловит момент, когда их с доппельгангером взгляды вновь пересекаются в зеркале. В мгновение кажется, что током пробирает. Снова жутко, как тогда, когда впервые увидел свою пьяную копию перед собой. — Я охуенный, понял? — выплевывает Серафим своему отражению. Доппельгангер в миг реагирует. Маска веселья спадает с его бледного лица, где появятся хищный, отнюдь не добрый, оскал. — Пиздеж, — пьяный Серафим одним шагом оказывается прямо за спиной. От резкого алкогольного запаха прошибает нос. — Я классный и меня любит моя девушка, — ощущение, что челюсти сжимаются с такой силой, будто вот-вот раскрошат зубы. — Братик, — слышится уже где-то возле уха. Пьяный Серафим, подбирается все ближе, почти припечатывая к раковине, — эта шлюха тебя недостойна, нашел, на чье мнение опираться. Злость пробирает насквозь, заполняя каждую клеточку тела, внутри рвется наружу. — Я люблю себя! — вскрикивает Серафим, будто громкость его слов придаст уверенности. Будто, оглохни он от собственного крика, сможет поверить во все, что только что сказал. — Напиздел, — хмыкает доппельгангер, и это обрывает последние нити терпения Серафима. Трещинами расходятся отражения светлых глаз в зеркале, а в ушах все еще стоит звон от звука разбивающего стекла. Последней каплей стали ядовитые слова доппельгангера, насквозь проткнувшие сознание. Первой каплей крови на раковине стало осознание собственной беспомощности перед самим собой. Серафим оборачивается – сзади никого. Будто никогда не было пьяного доппельгангера, будто злобный оскал и блеск чужих глаз в зеркале были лишь плодом воображения, разбушевавшейся фантазии на фоне стресса. В пизду. Лбом несильно ударившись о столешницу, Серафим вслушивается в тишину. Почти гробовую, нарушающуюся лишь звуками улицы из незакрытого окна. Вот еще кот запрыгнул на диванчик, зацепившись за черную обивку своими коготками. Арсений, как и любой кот, способен был приносить душевное спокойствие одним только существованием. Хочется его позвать или подойти самому, провести здоровой левой рукой по рыжей шерсти. Но двигаться не хочется. Хочется сконцентрироваться на пустоте вокруг, на пустоте внутри, о которой так искренне пел Серафим на каждом концерте. Снова. Хочется. Есть. Кухонное полотенце, намотанное на руку, немного прилипло от крови из мелких ранок. Еще не остановилась. Серафим вновь замотал ткань посильнее, в голове стояла картинка, что красные пятна уже не отстираются ни с каким отбеливателем. Но было уже поздно. Пусть хоть так. Болит рука от удара, ноют порезы. Внутри ноет желудок. Стягивает голодом так, что хочется залезть на стенку. Серафим вновь бьется лбом. Отгоняет это чувство, точно говорит себе: «захочешь есть – получишь по лбу». Как же. Сука. Хочется. Есть. На полу окровавленное полотенце, в руке последняя бутылка пива, после холодильника в миг запотевшая от теплоты помещения. Пусть рука болит, пусть от капелек конденсата горят ранки. Одна из причин, почему Серафим чуть чаще обычных людей ходит к стоматологу – умение открывать бутылки зубами. Пиво тихо шипит, крышечка пару раз звенит на полу и укатывается под кухонный гарнитур. Серафим уже выучил – три больших глотка. И есть не захочется еще какое-то время. Горлышко Серафим уже подносит к губам, как вдруг резко закрывается дверца холодильника. Внутри гремит посуда и бутылочки полупустых соусов. Пиво из рук едва ли не выпадает. За холодильником на Серафима вновь смотрят стеклянным взглядом с танцующими смешинками, от которых появляются морщинки в уголках глаз. Блять, он не исчез. — Конечно не исчез, ты угораешь что-ли? Серафим не умеет ни о чем не думать, но так мечтает научиться. Когда-то было забавно от того, что одни мысли приходилось делить на двоих. Можно было неплохо поиграться с доппельгангером, легким на подъем как никто другой. Сейчас хотелось спрятаться от назойливого кошмара, разящего алкоголем. В голову лезло слишком много личного. Того, что не хотелось доверять даже собственной копии. Того, чего не хотелось доверять самому себе. Жуткий дискомфорт от осознания, что тебя безбожно подслушивают легко устранить – сделай лишь глоток. Но бутылку вырывают из рук. — Эу, блять, — Серафим, потянувшись вернуть пиво обратно, сталкивается с чужой ладонью, оттолкнувшей в грудь. — Не так быстро, — ухмыляется доппельгангер. Из бутылки в его трясущийся руке выплескивается пара желтоватых капель. — Из-за твоей хуйни в башке я вечно в небытие. И выгляжу, будто умер вчера. Серафим только успевает удивиться тому, как свободно доппельгангер интегрирует в свою речь строчки их песен. То есть, строчки песен Серафима, конечно. — Пожалуйста, — на то, чтобы отнимать бутылку у Серафима сил уже нет. Остается только унизительно выпрашивать, — мне очень нужно выпить. — Хочешь сделать то, что нужно тебе, сделай то, что нужно мне, — отвечает доппельгангер и поднимает бутылку в воздух, когда Серафим все-таки предпринимает попытку ее отобрать. На его вопросительный взгляд, доппельгангер отвечает надменным хмыком: — Думаешь, в небытие много вариантов, с кем можно потрахаться? У Серафима руки опускаются. Доппельгангер как всегда не изменяет себе в своей нескончаемой нимфомании. Как же не вовремя. Непроизвольно Серафим поднимает взгляд на доппельгангера. Встречаются. Последний играючи, почти по-доброму, играет бровями. В его руке на свету играет коричневое стекло бутылки. Серафим переминается. Внутри закручивается узлами тревога. Вариантов, как поступить, не много. Серафим сам себя знает – доппельгангер не отступит. Пойти и купить себе пива было бы отличным вариантом, не тикай бы часы на стене стрелками у цифр «один» и «шесть». Забить на все, поесть и пойти спать? Боже, блять. Никогда. Проще сделать все как можно быстрее, чтобы назойливых доппельгангер наконец испарился в небытие, а Серафим наконец избавился от мучительного голода. Отвечать вслух не пришлось. — Правильное решение, — улыбнувшись одними уголками губ, доппельгангер льнет ближе. Бутылка остается стоять на столе, Серафим и не думает воспользоваться моментом – не успеет. А доппельгангер уже в миллиметрах от губ, норовит прижаться и целовать в свойственной только им манере – пока не начнут подкашиваться ноги. Но Серафим, не дав воли доппельгангеру, отступает. Отворачивается, почувствовав едва смазанное касание на щеке. Не хочется телячьих нежностей. Не хочется видеть перед собой кого-то. Не хочется ничего. Доппельгангер меняется в лице моментально. Во взгляде проскальзывает обида, о том же говорят сжатые в миг кулаки. Будто вот-вот ударит. Но доппельгангер не бьет, а только выплевывает едкое: — Не зря же ты в туалете тренировал рвотный рефлекс. Давай, покажи класс. Титанических усилий стоит проглотить наглую издевку. Доппельгангер смотрит с ожиданием, сверлит в Серафиме дыру, по ощущениям почти настолько же болезненную, как зияющая пустота желудка. Серафим щелкает выключателем. Ночью окутывается кухня. В темноте не привыкшие глаза различают только очертания предметов. Но так лучше. Так гораздо лучше. Лишь бы не видеть ничего явного перед собой. И тогда можно представить, что все вокруг не больше, чем просто сон. Грязный и мерзкий. Но сон. Серафим второй раз за вечер стоит на коленях. Второй раз вынуждено. Второй раз бы предпочел не стоять, если бы были другие пути. Бьет оторопь, когда после коротких действий с расстегиванием ширинки, доппельгангер рвано выдыхает. Ждет. Серафим знает – лучше не медлить. Доппельгангер на любые замешательства всегда реагировал коротко – брал все в свои руки. Сейчас не хочется, чтобы он прикасался вовсе. Как только во рту оказывается солоноватая головка, Серафим вдыхает воздух шумно, пытаясь сохранить самообладание. Если его вообще возможно сохранять на коленях с членом во рту. Слюноотделение повышается в одно мгновение, и вот уже Серафим проводит ладонью от основания. Помогает себе. Старается поскорее возбудить широкими движениями руки. Еще пару раз, и становится больно. Ранки, кажется, снова начали кровоточить. В темноте не видно, но Серафим чувствует пару выступивших капель, проскользнувших по тыльной стороне ладони и ниже. Сегодня без рук. Сверху одобрительно промычали после более уверенных движений языком, взамен руки. Серафим думает, что ему не нужно никакое одобрение, ведь он не пытается сделать приятнее. Он пытается поскорее закончить эту пытку. Берет чуть глубже, тут же ощущая на языке несильный, но явно различимый приступ собственной крови. Горло сковывает рвотным рефлексом, Серафим останется, отяжелевший член выскальзывает изо рта, мазнув по влажным губам. — Вау, — доппельгангер, не скрыв восхищения, охватывает член ладонью, размазывая кровь вперемешку с вязкой слюной, — а мне понравилось. Давай, облизывай. И сам направляет член обратно Серафиму в рот. Снова насаживается настолько, насколько может и выпускает, принимаясь слизывать кровь своим длинным языком, пересиливая собственное отвращение. Капает уже на пол слюна. Доппельгангер постанывает, спиной уперевшись в дверцу холодильника. Вновь во рту наполовину. Серафим чувствует в волосах чужие руки. Кудри спутывают, несильно тянут за корни. Доппельгангер точно знает, как Серафим хочет отключиться в эти секунды. И точно намеренно не дает это сделать. Движения доппельгангера неспешные, точно человека, который всеми силами пытается продлить удовольствие. Не в этот раз. Серафим вдыхает поглубже, как на студии перед тем, как взять высокую ноту, и начинает двигать головой активнее. Вбирает сильнее, чувствуя во рту плотный вакуум, решает, что так доппельгангер не долго продержится. Не ошибается. Серафим снизу смотрит яростно, будто бы в темноте можно разглядеть его взгляд. Доппельгангер бьется в попытках остановить. — Прекрати... Я же сейчас... — но Серафим, набравший, наконец, нужный темп не останавливается. От рваных движений доппельгангера он пару раз задевает зубами нежную плоть. Но так и не прекращает двигать головой. Доппельгангеру не остается ничего, кроме как обхватить лицо ладонями и дернуть бедрами посильнее, ударившись в горячую стену щеки. Серафим в последние мгновения успевает подумать лишь об одном, и доппельгангер тотчас прочитывает его нездоровые мысли: — Нету там калорий, — шумно выдыхает он, толкнувшись в последний раз, — глотай спокойно. Доппельгангер скатывается на колени рядом с Серафим. Все еще тяжело дыша, он сидит точно в такой же позе. И Серафим, переводя дыхание, вглядывается в силуэт напротив. Все равно, что зеркало разбил. Вот оно, прямо перед тобой, довольно скалится, наслаждаясь очередной своей победой. Со стола забирают бутылку. Доппельгангер медленно протягивает Серафиму уже потеплевшее пиво. — Я буду скучать, — серьезно обещает доппельгангер, доживающий свои последние мгновения на этом свете, — ты это я. — Ненавижу тебя, — цедит Серафим, впившись взглядом в лицо, точно такое же как и у него самого, напротив. А пьет он, зажмурившись. Сменяя одну горечь во рту на другую. Открываете глаза – напротив никого. Пус. То. Та. . . .