я, только настоящий

Серафим, кажется, пить разучился. Привык к тому, что за спиной вечно шарохался нерасторопный доппельгангер. Бросал наитупейшие шутки, вызывая смех каждый раз невовремя. Дышал перегаром, прижимаясь со спины. А в конце любого вечера, проведенного в компании с кем-то, зажимал по углам. До дома дойти не всегда успевали. Пьяный Серафим был жутко жадным на взаимность. Но стоило Серафиму опрокинуть шот, как доппельгангер пропадал. Серафим, кажется, пить разучился. Терять тень, вечно снующую по пятам не хотелось. Привык до боли. Прикипел. Пристрастился к траве. Не то, чтобы прям часто. Но ебаться (или дрочить – так и не выяснили) под ней оказалось еще лучше чем когда-либо. И доппельгангер не пропадает, и сам не трезвенником ходишь. Компромисс. Всех устраивало. Возвращаться домой, зная, что тебя там ждут приятно. Не так приятно возвращаться, вслушиваясь в невнятные голоса под тихий скрип двери. Особенно, когда абсолютно трезвая, к сожалению, память рисовала воспоминания о том, как лишь пару часов назад расставался с доппельгангером. Наказывал сидеть тихо, не шалить и не включать плиту. Закрывал снаружи. Судорожно выдыхал от страха оставить пьяную версию себя одного. Иными словами – говорить доппельгангеру было не с кем. А Серафим уже отчетливо слышит явно два голоса. Похожих до ужаса друг на друга. Но явно два. Два ужасно похожих друг на друга голоса стихают, стоит Серафиму переступить порог комнаты. Вид его спальни сейчас точно Париж – увидеть и умереть. Серафим лупает ошалелым взглядом в своих двойников, которых, кажется, стало на одного больше. И как это оправдать. Трезвый же, как стеклышко. Ни косяка в рот, ни... Ну неважно... — Брат, у мня в глазах двоится, пркинь, — пьяный доппельгангер ерзает на кровати – его расфокусированный взгляд Серафим узнает сразу. Доппельгангер слегка тычет в плечо второму на кровати. В Серафима незнакомо впиваются красными глазами, в которых едва проглядывались суженные зрачки. Обдолбанный. Укуренный взгляд. Серафим на себя такой примерял часто. Видел редко. Выглядит завораживающе. И жутко. В сумме с тем, что видит он его не в зеркале, а у себя на диване в компании пьяного доппельгангера. Серафим ловит чужой обдолбанный взгляд, наклонившись ближе. Хватает пары секунд, чтобы зацепить его на себе. Держится уверенно, насколько может. Спрашивает четко, чтобы дошло сразу: — Ты кто? Глаза напротив сужаются, пустив от уголков глаз морщинки смеха. Обдолбанный Серафим поддается вперед. Наровясь откусить кончик чужого носа, щелкает зубами. Серафим едва успевает отпрянуть. — Ты, — в мгновение также четко отвечает, чтобы сразу залиться глупым смехом. Ничего вменяемого Серафим больше не получает. Только хриплое хихиканье завалившегося на бок обдолбыша и перебивающий его звонкий смех пьяного доппельгангера. Не хотелось принимать первого как еще одну версию себя. Зачем он вообще появился? Серафим знал себя укуренного. Иметь такого под боком не хотелось. Иметь такого не хотелось. — Вас двое, — обреченно констатирует Серафим. — Нас трое, — парирует обдолбыш, наконец отдышавшись от нескончаемого несколько минут смеха. — Мы одно цлое, — пьяный небрежно забрасывает руку на плечо обдолбышу. Второй призывно машет Серафиму, приглашая обниматься. — Да идите вы... — отмахивается Серафим. Лучше свалить на кухню, чтобы не видеть этого кошмара наяву.

***

Хотя, может, оно и к лучшему. Теперь у пьяного Серафима есть братик. Будут развлекать друг друга, пока Серафим работает. Теперь можно даже дома спокойно работать, не ожидая, что кто-то резко подкрадется сзади, в попытке напугать. А потом затащить в постель. Серафим сидит на кухне, абсолютно трезвый, и курит третью подряд – едиственное оставшееся из доступных средств для снятия стресса. Алкоголь нельзя. Траву нельзя. Теперь у Серафима двое доппельгангеров, и может это к лучшему. В конце концов всегда есть надежный и проверенный метод по избавлению от навязчивых двойников. И если пропажи пьяной своей копии Серафим страшился, то покурить бы не отказался даже прямо сейчас. Но лучше же дать шанс второму названному? Хоть бы не натворили хуйни. Хоть бы не натворили хуйни. Хоть бы... — Амх, да... — доносится приглушенное за стенкой. Не это Серафим имел в виду, когда размышлял о том, как весело будет вдвоем пьяному и обдолбышу. Ноги сами несут обратно в спальню. На каждый шаг в ритм по стону. И все громче и громче, пока к звукам не добавляется и визуальное сопровождающее. Серафим застывает перед кроватью, где развязными движениями обдолбыш прыгает на бедрах любимого пьяного доппельгангера. Даже не разделись толком, а уже слиплись друг с другом будто век чужих хуев не видели. Щеки вспыхивают не то от злости, не то от увиденного. Присутствие Серафима явно заметно, но останавливаться никто и не думает. Но кому понравится, когда твою кровать так нагло будут использовать. Еще и тебя не позовут. Серафим пинает кровать слегка пяткой. — Вы че на моем лезбище устроили, блять? — Лезбище... — обдолбыш говорит сбито, роняя выдохи и все двигаясясь на пьяном Серафиме, — это наша бывшая... Серафим едва не ухмыляется идиотской шутке, приходится сильнее сжать губы. — А ты см ушел, — фразу заканчивает пьяный Серафим. Вскидывает бедра демонстративно, так что обдолбыш на нем давится воздухом, и его красные глаза закатываются. — Я не хочу, чтобы ты ебался с этим, — цедит Серафим, выделяя последнее слово. Тыкает пальцем в отлетающего обдолбыша, — с этим. Здесь. — Ладно, — неожиданно соглашается пьяный Серафим. Обращается уже к обдолбышу, хлопая тому по колену: — Слезай. Обдолбыш на нем насилу отличает реальность от собственных грез. Продолжает с оттяжкой двигаться. После очередного одергивания хнычет фривольное: «не хочу...». И тогда пьяный Серафим сам переворачивается на кровати, оставляя охнувшего обдолбыша лежать на спине. Теперь Серафима больше звать не приходится – сам льнет к пьяной копии, вдавив колено в матрас. Целует так, чтобы поставить на место обдолбыша, чтобы даже не думал больше лезть куда не надо. Кусая губы доппельгангера, чувствует, как по щеке шершаво и мокро скользят языком. Серафим тотчас не глядя отпихивает обдолбыша. Тот, кажется, решив что-то для себя присасывается к шее, руками сжав края футболки. — Ты не хотел, чтбы я с ним ебался? — отрывается пьяный Серафим, в его стеклянных глазах различаются бесята. Но Серафим только кивает, почти не обращая внимания на то, как собственными стараниями обдолбыш уже задрал футболку и мажет губами по груди. — Я не буду. А ты – будешь, — заканчивает доппельгангер свою мысль и отстраняется совсем. — Не понял, — хмурится Серафим, на губах все еще не высох след чужой слюны, тотчас облизывает. — Давай. Ты ж мне длжен. Исплняй, — аргумент железобетонный, после того случая с Андреем, Серафим правда задолжал доппельгангеру. Но кто бы догадался, что желание его окажется таким... Специфическим. И каким бы непосредственным в своих действиях не кажется обдолбыш, последние фразы он улавливает четко. Уже тянет Серафима за шею, вынуждая лечь на себя. Обвивая ногами бедра, трется так сильно. Почти отчаянно. И сдавленные стоны роняет, не разрывая поцелуй. Серафим чувствует, как в живот упирается каменный стояк. Поддается. Злится. Кусает чужие губы. Но поддается. За волосы приходится оттянуть от себя обдолбыша, в краснеющих глазах напротив едва мерцает осознание. Лишь на мгновение. Произносит слабое «трахни меня» одними губами на выдохе, и Серафим еще сильнее заводится от злости. Становится совсем очевидно, что этому существу в целом абсолютно все равно с кем, где, как... Главное кончить. — Гандоны? — Серафим оборачивается. Доппельгангер за ним уже успел натянуть ранее приспущенные штаны. Он небрежно пожимает плечами. — Один точно есть, — скалится снизу, а ноги только шире раздвигает. Серафим давит желание врезать. Как может давит. И с каждой секундой становится все труднее держать эмоции код контролем. Смазка есть. А гандоны кончились. Кончились еще в прошлый и, наверное, их с доппельгангером последний раз вдвоем. Тогда было хорошо. Тогда пьяный Серафим, оглаживая напряженную поясницу позволял получать на нем удовольствие так, как хочется. Теперь же под Серафимом извивается едва осознающее реальность нечто, просящее хуй в жопу. И он получит свое. С глубокими следами от ногтей на бедрах, с синяками и царапинами по всему телу. Серафим въезжает в него рывком, не жалея. У обдолбыша расслабленные мышцы, пустая голова, и он принимает его полностью с протяжным стоном. Хорошо тебе? Серафим с размаху шлепает по заднице, наверняка оставив ужасный след от ладони. Обдолбыш только снова стонет, подаваясь вперед. Серафим не хочет так. Хочет, чтобы это был последний раз. Двигается рвано и снова бьет по тому же месту. Не размениваясь, со всей силы лупасит от злости. Пока, не дождавшись наконец болезненного всхлипа, не натягивает обдолбыша на себя полностью. На отдышаться пару секунд, и Серафим тянется к чужому соску, сжимает его между пальцами. Знает же, как обострены под травой ощущения, знает же, что его бы самого выкрутило от этого, ничуть не приятного жеста. Обдолбыш скулит. Повернув голову на бок, прячется в подушке. А Серафим хочет его слышать. — Прекрати! — пьяный доппельгангер неожиданно вспыхивает. Серафим почти забылся и переводит расфокусированный взгляд через плечо. — Ему же больно! Спадает наваждение. Едкая злость сменяется вмиг на простое человеческое сожаление. За что он так поступает со своим вторым доппельгангером, сказать тяжело. Почему то взъелся. Теперь только, извиняясь, медленно проводит ладонью по напряженному под ним телом. Опасливо вздрогнувшем, когда горячие пальцы вновь оказались в районе груди. Обдолбыш поднимает красный взгляд на Серафима, смаргивая слезы, пока к последнему сзади пристраивается пьяный доппельгангер. Хочется закричать от острых чувств, от снова заплывающей пустоты в голове, от двух доппельгангеров с которыми хорошо. Серафим подается назад, чужой член попадает так хорошо. Подается вперед, собственный член входит глубже во вновь расслабляющееся тело. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Легко сладиться с самим собой, и вот они втроем уже двигаются так, как нужно, как удобно, как правильно. Серафим спиной вжимается в горячую грудь пьяного доппельгангера, он тотчас прикусывает кожу на шее, скрывая стоны в сдавленных выдохах. Обдолбанный доппельгангер вдруг вскакивает, сам, соскальзывая с члена, сбивая, казалось, только недавно на набранный ритм. Подлезает на коленях, обхватив вдвоем их с Серафимом члены, принимается отдрачивать. Сталкиваются губы. Серафим ожидает яростных укусов в отместку за прошлое, но его рот только вылизывают, упиваясь. Плотнее охватывают, двигают рукой в бешеном ритме наркотического опьянения. Пьяный Серафим, уловив их движения, двигается в нужном им всем темпе. Серафим льнет к ним обоим, в желании слиться сильнее, будто бы это возможно, будто бы и так не... — Мы втроем – единое целое, — проговаривает новый доппельгангер Серафима давно понятую им истину и утягивает за собой в сладких судорогах оргазма их обоих. И нет ни единого шанса на другой исход. Одно целое. Навсегда вместе.