Спасибо, что ты есть

*** – Мама? – Цзян Юэлоу ошеломленно останавливается в толпе, и загораживает проход женщине, та поднимает на него глаза. – Цзян Юэлоу? – она мгновенно приставляет пистолет прямо к его сердцу. – Всем будет лучше если ты умрёшь, Цзян Юэлоу, – произносит она голосом Чжан Цзюнбая. БАМ!!!! Юэлоу подскакивает на кровати (он буквально почувствовал, как все его тело на мгновение оторвалось от кровати). Он сидит потрясенный и судорожно хватает воздух. Юэлоу физически ощутил звук выстрела, почувствовал, как звуковая волна рвет его барабанные перепонки и сотрясает сердце. А теперь тишина и темнота в комнате такие кромешные, что он боится, что и правда умер. Что-то щекочет ему лицо он поднимает руку и понимает, что с него в три ручья течет пот. Все также тяжело дыша, он откидывает мокрое от пота одеяло, опускает ноги на холодный пол и босиком идёт на кухню чтобы залпом выпить целый ковш холодной воды. Такие сны снятся ему через день. Если так и дальше пойдет, комиссар Цзян рискует умереть внезапной смертью от остановки сердца. На обратном пути он заходит в комнату Юйджи, подходит вплотную чтобы убедиться, что тот дышит. Это уже превратилось в привычку. Когда его только привезли из больницы, он не просыпался, вообще, не шевелился, и, казалось, даже не дышал. Словно это уже был призрак Юйджи, невесомый, полупрозрачный. Юэлоу был уверен, что он не выживет и не отходил от него ни на шаг. Даже ночью он не мог уснуть, ему казалось, что прямо сейчас Юйджи в соседней комнате вот-вот перестанет дышать, и наутро Юэлоу увидит его окоченевший труп. Тогда он вскакивал с постели, на цыпочках подходил к Юйджи и долго вслушивался, подставлял палец к его носу и губам. Дышит! Господь всемогущий, Великое небо, дышит… Он тихонько ставил стул рядом и сидел так до утра. Когда-то давно, теперь кажется, что в прошлой жизни, когда Цзян Юэлоу впервые рассказывал Чэнь Юйджи о своем детстве, он, едва сдерживая слезы сказал, что у него никого не осталось, все родные умерли. Тогда он чувствовал себя глубоко несчастным и поломанным. С тех пор умерла его, когда-то без вести пропавшая, мать, умер Сунь Юнжэнь, Сун Рун, Бай Цзинбо, Чу Ран. Его хороший друг, Чжан Цзюнбай, которым он так восхищался, оказался Третьим господином, и тоже умер. Он чуть не убил Чэнь Юйджи. Оказывается, как же тогда было далеко до «несчастен» и «сломлен». Теперь эта тонкая, прозрачная душа перед ним, которая, казалось, в любой момент может растаять в воздухе, как дым, был его единственным родным человеком. Истончившаяся линия жизни Чэнь Юйджи была тонкой струной в сознании Юэлоу, и он знал – если она оборвется, что-то безвозвратно сломается внутри него. Он чувствовал, что его жизнь также висит на волоске рядом с жизнью Юйджи. Кэин ушла. Это была уже не та маленькая девочка, которую он видел, проходя мимо их дома в ту ночь, когда ее похитили. Это был не тот ласковый и озорной ребенок, про которого любил рассказывать Чэнь Юйджи. Это была взрослая женщина, которая многое повидала в свои 17 лет. 5 лет она провела в борделях и в чьих-то частных руках. 3 раза ее перепродавали. От ребенка не осталось и следа. Она всегда молчала и не смотрела в глаза. Первое время, когда ее вернули, она если не сидела, запершись у себя в комнате, то все время была чем-то занята: она без конца убирала дом, терла полы, переставляла вещи, стирала какие-то тряпки. Цзян Юэлоу казалось, что она это делает чтобы не разговаривать с ним. Была бы мать или Чу Ран живы, он бы попросил их поговорить с ней. Бывало, она уходила куда-то и возвращалась только к вечеру. Иногда, вернувшись домой, он обнаруживал ее сидящей над братом: она сидела над ним и остекленевшими глазами смотрела на измученное, бледное, как простынь, лицо Юйджи. – Он искал тебя, как сумасшедший, – сказал Цзян Юэлоу, стоя у порога, – Он постоянно думал о тебе… – Дядя Цзян, – перебила его Кэин, ей не нужна была эта запоздалая забота в виде теплых слов, – я ухожу. В монастырь. Я уже обо всем договорилась. Я хотела подождать, когда он выздоровеет, но больше не могу ждать. Вы позаботитесь о нем? – Конечно… – опешил Цзян Юэлоу. Он чувствовал, что должен отговорить ее. Разве она не должна быть с братом? Разве не ее лицо должен первым делом увидеть Юйджи, когда проснется. Но слова застряли в горле: какое право он имеет останавливать её? Что он может знать о том какого ей сейчас? Когда Чэнь Юйджи начал ненадолго просыпаться, и врачи стали уверять, что теперь его жизни ничего не угрожает, Цзян Юэлоу начал уходить на работу – он теперь комиссар, откладывать больше нельзя. Медсестра, которой он платил двойную ставку чтобы она круглыми сутками не отходила от кровати Юйджи, стала уходить на ночь. Чэнь Юйджи теперь спал беспокойным сном, метался по кровати, а потом стонал от боли – ему снились кошмары. Цзян Юэлоу знал, что в этих кошмарах в него тоже стреляют. Иногда стреляет он, Цзян Юэлоу. – Цзян Юэлоу, если собираешься опять сидеть тут всю ночь, ложись рядом. Тебе тоже нужно отдыхать, – это самая длинная фраза которую прошептал Юйджи с тех пор как очнулся. Цзян Юэлоу был измотан, он не помнил, когда в последний раз спал нормально, растянувшись на кровати, но и оставить комнату Юйджи не мог – тот опять начнёт метаться во сне и разбередит рану. К тому же, есть ещё кое-что: когда Цзян Юэлоу оставался один и темнота обступала его, он видел, как из темного угла на него виновато смотрел Бай Цзинбо, он отворачивался и видел такой же печальный взгляд матери из другого угла. «Шеф!», «Вы обедали, шеф?», «Шеф, вас отвезти?» – слышал он голоса Сун Руна и Сунь Юнжэня. Цзян Юэлоу не хотел оставлять комнату Чэнь Юйджи, тихое сопенье Юйджи успокаивало его. Он поднялся, обошел кровать и, как был в одежде, аккуратно лег на самый краюшек, подогнув ноги, и подложив руку под голову. Он собирался бдеть возле Юйджи всю ночь и закрыл глаза лишь на пару мгновений, а открыл их только утром, когда его разбудила пришедшая медсестра. Давно он не засыпал так быстро, без единой мысли, и не спал так крепко, без единого сна. Один день был похож на другой, и каждый из них был полон боли и унижения. Он просыпался от острой боли в груди, чувствовал, как ноют пролежни на его спине и ягодицах. Одурманенный, до тошноты, постоянным сном и лекарствами, он просыпался и ждал, когда сиделка принесет утку, накормит его из ложки жидкой кашей или бульоном и после этого снова проваливался в сон. А вечером то же самое с ним проделывает уставший Цзян Юэлоу, если успевает вернуться до того, как Юйджи уснет. Юэлоу теперь комиссар. Он приходит обычно в 12ом часу ночи, вымотанный и молчаливый. Он не показывает, как он устал, но Чэнь Юйджи следит за ним из-под опущенных ресниц, видит его осунувшееся лицо, мешки под глазами, видит лучистые морщинки, залегшие в уголках глаз, и одна большая меж бровей. Как же этот сильный, молодой мужчина состарился за последний год. Наверное, это по большей части из-за Бай Цзинбо. Ужасная трагедия. Он ведь был ему как отец. «Если бы я не был в таком плачевном состоянии, мы бы сели и поговорили об этом, и тогда Цзян Юэлоу не пришлось бы нести эту ношу в одиночку». Чэнь Юйджи только проснулся, уже поздний вечер и совсем стемнело, на кухне горит свет – сиделка еще не ушла. Он слышит, как она с кем-то тихо переговаривается, значит вернулся Цзян Юэлоу. «До завтра!» слышит он скрипучий голос пожилой женщины, и входная дверь тихонько хлопает. Цзян Юэлоу первым делом заходит к нему. Чэнь Юйджи инстинктивно закрывает глаза и притворяется спящим. Юэлоу тихонько, подходит, аккуратно трогает его лоб, приподнимает одеяло – проверяет меняли ли повязки. Чэнь Юйджи приоткрывает глаза. – Извини, разбудил? – шепчет Юэлоу. Юйджи слабо качает головой «Нет». – Раз не спишь, может помоемся? Юйджи кивает. Цзян Юэлоу снимает с себя комиссарский кафтан и кидает на спинку стула, затем снимает с плеч кожаную портупею с кобурой и тяжелым пистолетом, и обернув ремни вокруг кобуры, с глухим стуком кладет ее на прикроватную тумбочку. Закатывая на ходу рукава белой рубашки идет на кухню и вскоре возвращается с большим тазом теплой воды и полотенцем через плечо. Чэнь Юйджи следит за каждым его движением. Он скучает по нему каждый день. Наверное, это из-за того, что он теперь слишком много времени проводит в одиночестве. А может из-за того, что именно в моменты своей полной беспомощности начинаешь больше ценить тех, кто рядом. А может это началось еще раньше? Из-под опущенных ресниц он смотрит на его торс, облаченный в белую рубашку, перехваченный черной жилеткой, которая плотно облегает тонкую талию. За белоснежным воротничком с расстёгнутыми верхними пуговицами виднеются выпирающие ключицы и, длинная и крепкая, как кусок мрамора, шея. Засученные по локоть рукава открывают крепкие, словно вырезанные из камня, сильные руки. Юэлоу ставит стул рядом с кроватью, на стул ставит таз с водой, опускает в воду небольшое полотенце и выжимает. Мышцы и жилы на его предплечьях выпирают от малейшего движения пальцев. За столько лет знакомства у Чэнь Юйджи собралась целая коллекция наблюдений за Цзян Юэлоу: тот ел всегда быстро, заглатывая пищу почти не жуя, словно закидывал уголь в топку. Ходил тоже быстро и размашисто, даже порывисто, не считая те моменты, когда они прогуливались вдвоем. Когда он умывался над тазом, брызги летели во все стороны, мокрыми после него были стены, пол, висящие рядом полотенца, даже проходивший мимо Юйджи. Заходя в кабинет или домой, он имел привычку размашистым движением швырять пальто или куртку на диван или стул – потом обязательно кто-нибудь убирал. Когда он писал стальным пером, он незаметно для себя давил так сильно что, первые черты его красивых, аккуратных иероглифов выходили жирными, так что чернила проступали с обратной стороны листа, а последние на которых уже не хватало чернил были блеклыми и «выцарапанными» острым кончиком пера. Все, кто брал у него из рук его отчеты непременно делали ему замечание: «Вы слишком давите на перо». И теперь Юйджи несказанно радовался каждый раз, когда замечал в этом уставшем человеке признаки прежнего Юэлоу. Смогут ли они когда-нибудь вернуться к нормальной жизни? Юэлоу уже протер его лицо, шею, плечи, и теперь, присев на край кровати, тщательно протирает его руки. – Нужно поискать другую сиделку, – задумчиво произносит он, – кажется, эта недостаточно хорошо за тобой ухаживает. – Нормально, – шепчет Юйджи. – У меня всё ещё много работы, – извиняющимся тоном говорит Юэлоу. Он развернул ладонь Юйджи на своей ладони и старательно протирал ее полотенцем, – но я скоро пообвыкну в новой должности и буду возвращаться пораньше. Чэнь Юйджи грустно смотрит на него. Он давно уже никак не может собраться с духом чтобы сказать это: «Цзян Юэлоу, уходи». Разве имеет право больной удерживать возле себя здорового? Кто они друг для друга? Его жизнь всегда принадлежала всем жителям Цзинчэна, он теперь комиссар и никто лучше него не справится с этой должностью. «Тебе незачем тащить ещё и эту лямку, я вполне справлюсь сам. Сиделка меня выходит, и когда я поправлюсь – я приду к тебе, и всё будет по-прежнему». Чэнь Юйджи смотрит как Юэлоу бережно проводит влажным полотенцем вдоль его длинных ног, и не произносит ни слова. «Ещё один день. Побудь со мной ещё один день, а завтра я отпущу тебя...».