Сломанные судьбы

Это чувство сводит его с ума. Накатывает зудящими под кожей приступами, расползаясь колючим холодом и заставляя Рейха сжимать до хруста подлокотники кресла. Дыхание сбивается, в ушах пульсирует нечто неясное, в глазах отвратительно сухо. Действие препарата окончательно закончилось. Та жидкость перестала работать, а сама ломка более никуда не отступала. Он сжал зубы, пытаясь успокоиться, но это слабо помогало ситуации. Посыльный уже летел вихрем за рейхсканцлером, только этот человек откуда-то знал решение. По коже прошла очередная дрожь, на лбу выступила испарина. Рейх прикрыл глаза, мысленно считая до десяти. Один… Как вообще другие терпят подобное? Два… Неужели так теперь будет всегда? Три… Да где этого ублюдка носит?! Четыре… Холодно… Он чувствует озноб, когда по комнате пролетает легкий сквозняк. Тело отзывается отвратительным онемением, словно он пролежал на морозе больше суток. Его откидывает на спинку кресла, когда легкие вновь отзываются спазмом и он распахивает рот, в попытке вдохнуть больше воздуха. Но, Боже, как же холодно… Над ухом непонятная возня, едва слышимая из-за пульсации в собственной голове. А затем к его рту подносят что-то теплое и податливое, давая затекать в рот дурманящей жидкости. Этот вкус… это чувство голода, что волнообразно накатывало на него с каждой каплей, заставляя жадно впиваться в источник наслаждения. А вместе с голодом уходила и ломка. Он попытался схватиться руками за искомый предмет, вгрызться острыми зубами и никогда не отнимать от себя. Однако вкрадчивый низкий бас над ухом достаточно четко произнес: — Не смей. Глаза резко распахнулись и Рейх встретился взглядом с чужим бледным лицом. Темные глаза напротив глядят на него с досадой и сожалением. Он вновь наклоняется над слабосоображающим воплощением. В голосе слышится сочувствие, сожаление, легкая печаль: — Я не смогу делать это бесконечно, мой друг… Тебе нужно больше. Нужны новые земли, новые ресурсы, ты только потерпи еще чуть-чуть… Рейх слабо дернулся, еще едва поняв смысл этих слов и сосредоточив все свое внимание на вкусе. Больше… ему нужно больше…

***

Ночь и сытный завтрак из пышного омлета с копченой грудинкой, свежей сдобой и ароматным чаем принесли отдых и, пожалуй, успокоение. Пока близнецы ели, Рейх просматривал листы со схемами и карту Австрии, попивая свой горький кофе. Выглядел он тоже значительно лучше, да и преследовавшие его до этого мигрени отступили. Начало декабря, в коридор дома заглянула прислуга, таская поленья для камина в гостиной. В доме повеяло свежим морозным воздухом, а один из детей посмотрел в дверной проем. — Папа? Мужчина оторвался от бумаг и вопросительно изогнул бровь. — Там что-то белое… Глаза бегло посмотрели в окно, а затем рот расплылся в улыбке. — Дети, думаю сегодня нам нужно вместе выйти погулять на улицу. Стоило им выйти на порог, ребята замерли, пораженные. Ночью выпал первый снег. И весь город укутался белым пологом — хрустким и мерцающим. В воздухе танцевали крупные хлопья, и Адлер не выдержав, рассмеялся. Снеговье! Первый снег! Он знаменовал начало зимы. Адлер по обыкновению своему непоседливо бегал по всему участку, пытаясь поймать пару снежинок в руки и ничуть не расстраивался, когда в разжатых ладошках оказывались капельки воды. Альберт тоже улыбался, наблюдая за неспешным снежным танцем, хотя все еще не очень видимым для него, при этом крепко держась за руку отца, слегка побаиваясь. Фридрих с улыбкой смотрел в небо, совершенно как в детстве вытащил язык, словно бы все еще веря, что снежинки — это рассыпанная сладкая каша, которой можно наесться. Именно это однажды наврал ему Алексей, и немец заталкивал снег в рот, надеясь ощутить вкус и набить ворчащий живот. В тот день за очередную шалость их оставили без ужина. Но масса лишь колола и обжигала льдом язык. Гадкий мальчишка тогда хохотал от наивности друга. От злости, разочарования и немного голода, Фридрих сбил русского в снег и начал закапывать, не обращая внимания на чужие протесты. Мокрые, но счастливые, после им уже было не до выговоров их родителей. — Папа, что это? Мужчина опустил взгляд на сына, что жался к нему, явно просясь на руки. Отказывать он ему не стал, ловко подхватив ребенка. — Снег. Это значит, что наступает зима. Природа вокруг засыпает, а люди готовятся к окончанию года. Смотри… Он легко словил в свою ладонь пару снежинок и те остались на перчатке хрупким серебряным орнаментом. — Красиво, неправда ли? Мальчик прищурился, но все, что он смог разобрать — это количество лучиков одной из маленьких звездочек. Шмыгнул носом, едва не заплакав от досады, что вынудило растерянного родителя плотнее прижать сына к себе и обратить его взор на обстановку вокруг. Они вместе смотрели по сторонам: белоснежный покров сиял от тысячи фонариков, опутывающих деревья, дома и витрины. От витрин несло сладким ароматом кренделей и карамели. На расчищенной аллее ходили довольные люди. — Адлер, подойди сюда. И пока ребенок неуклюже бежал навстречу, Альберта так же поставили на ноги. Оба сына выжидающе смотрели на родителя. Рейх достал из кармана по два свертка. — Вам повезло, что Снеговье выпало на ваш День Рожденья. Это значит, что следующий ваш год будет очень счастливым. — Правда? — загорелись чужие глаза и мужчина не смог сдержать легкую усмешку, чтобы уже в следующее мгновение с напускной и карикатурной серьезностью спросить: — Разве я когда-нибудь вам врал? Протянул одну коробку Адлеру. Непоседа даже не дослушав поздравление с щенячьей радостью в глазах распаковал подарок — внутри был большой набор из оловянных солдатиков. В красивой прусской форме и не менее красивой французской. От восторга мальчик аж подпрыгнул. — Солдаты! Настоящие солдаты! Спасибо, папа! — Ты только на улице в них не играй — потеряются. Мальчик судорожно закивал, но тут же скрылся за поворотом дома, рассматривая свой подарок. Альберт же неуверенно крутил в руке странных прямоугольный футляр. — Давай помогу. Фридрих присел перед сыном на корточки и распечатал подарок, доставая из футляра очки. — Что это? Рейх не ответил, а лишь надел на ребенка. Массивная оправа и крупные линзы делали глаза ребенка визуально больше, отчего тот выглядел слегка нелепо. Однако мальчишка удивленно ойкнул, когда внезапно картинка перед глазами больше не была расплывчатой. Он заморгал, словно не до конца верил, что так может быть, а потом растерянно завертел головой. Мир обрел для него более яркие краски — теперь он смотрел на все, что попадалось в поле зрения. Вот пожилой мужчина в серенькой курточке с тростью прогуливается по улице, вот резные завитушки забора, образующие причудливые узоры и завихрения. Вот дивные хлопья первого снега, оседающие на его варежку маленькими непохожими звездочками. Рейх рассмеялся и остановил сына, придержав за плечи. — Тише, тише, ты же так их с себя скинешь и разобьешь. — А что это? — Очки. Они помогут тебе лучше видеть. Никогда их не снимай, но и будь окуратным — они крайне хрупкие. Ребенок заулыбался яркой белоснежной улыбкой, щечки слегка запылали. Папа ведь только что подарил маленькое чудо. Волшебство, что не так давно просил за обеденной молитвой. И оно пришло. Доверчиво прижался к отцу, греясь в теплых и ласковых объятиях. — Я люблю тебя, папа. В сердце Фридриха слегка кольнуло, разливаясь дальше теплотой. Теснее прижал его к себе, давя непрошеные слезы. Нельзя плакать, хотя очень хочется. Нельзя сравнивать, хотя так и подмывает. Но не стоит. — Я тоже, мой милый. Люблю вас. Обоих. Он сжал его лицо в ладонях, смотря в яркие голубые глаза. — Знай, что я очень сильно вас люблю. И никому не дам в обиду. Кто мог бы их обидеть, Альберт не знал, но слова запомнил.

***

Ты знаешь, каково это — не иметь любящей семьи. Так же, как это знаю я. И от того меня невыносимо грустно, что наши дети вынуждены жить вдали от меня. Мне знакомо не понаслышке ощущения пустоты. А потому я прошу тебя… найти им ту, кто сможет хотя бы отчасти подарить материнскую заботу.

***

Австрия была… гораздо покладистей родной сестры. Не противилась разрыву партнерства с Италией, смене премьера Дольфуса на Шушника, уплотнению экономической интеграции. Она вообще была более чем спокойна, когда уже в январе 38-го Рейх сам пришел в ее кабинет. Поговорить о ее судьбе. Зеленые глаза смотрели в яркие голубые как-то слишком спокойно для той, кому уже огласили приговор. Ее территории поглотят, она официально станет частью Рейха. Она улыбнулась и, даже слегка смутилась, заставив брата в недоумении изогнуть бровь. — Элишка оказалась права… Как странно, что это заняло у тебя так много времени, чтобы решиться. Чехословакия? Откуда она знала об этом? Впрочем, это ведь не так важно. — Выходит, ты не против этого шага? Улыбка слегка потускнела. — Как будто мое сопротивление что-то изменит. Однако, если ты думаешь, что мне приятна мысль, о моей скорой смерти — ты ошибаешься. — Смерти? О, милая сестричка, ты слишком запуганна злыми языками. Он попытался изобразить максимально добродушную из улыбок, на которую был способен. Подошел ближе, к обескураженной родственнице и заглянул в глаза. — Ты не умрешь. Колонии не умирают, дорогая. Ведь ты мне еще понадобишься, пускай и не для управляющей роли. Опустил руку на ее щеку, постаравшись не касаться острыми когтями тонкой кожи. — У тебя будет другая роль… Остмарк.

***

В ночь с 11 на 12 марта 1938 года германские войска, заранее сосредоточенные на границе в соответствии с планом «Отто», вошли на территорию Австрии. Австрийская армия, получившая приказ не оказывать сопротивления, капитулировала. В 4 часа утра в Вену в качестве первого представителя нацистского правительства прибыл под охраной роты эсэсовцев Гиммлер в сопровождении Вальтера Шелленберга и Рудольфа Гесса. Гестапо устроило свою главную ставку на Морцинплац, где содержался под стражей Шушниг. В сформированное перебесчиком Зейсс-Инквартом правительство вошли Эрнст Кальтенбруннер в качестве министра безопасности и зять Геринга Гюбер в качестве министра юстиции. 12 марта 1938 года Гитлер въехал в Австрию, проследовав через свой родной город Браунау и город своей юности Линц. Первое выступление фюрера перед австрийским народом состоялось с балкона Старой ратуши в Линце — при огромном скоплении народа. 13 марта в 19 часов Гитлер торжественно въехал в Вену в сопровождении шефа Верховного главнокомандования вооружёнными силами Германии Вильгельма Кейтеля. В тот же день был опубликован закон «О воссоединении Австрии с Германским рейхом», согласно которому Австрия объявлялась «одной из земель Германского рейха» и отныне стала называться «Остмарк». Выступая 15 марта в венском дворце Хофбург перед людьми, собравшимися на площади Хельденплац, Зейсс-Инкварт провозгласил Гитлера «протектором короны», а сам Гитлер заявил: «Я объявляю немецкому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни».

***

Когда новоявленной Остмарк объяснили ее новую роль, она была обескуражена. Не каждый день ей предлагалось «играть в семью». Еще сильнее ее поразило, что у ее брата эта самая семья была. У этого… монстра. Вечно отчужденного и холодного, но вспыхивающего неудержимым пламенем, стоит лишь на миг усомниться в нем. Поставила чемодан у входа и осторожно двинулась вперед. За небольшим коридорчиком была гостиная. С камином, мягкими креслами, шахматным столиком и стеллажами с книгами. Дальше — идеально чистая кухня с небольшой столовой. На втором этаже она нашла уютную спальню, светло-зеленую умывальную, комнаты прислуги и закрытую дверь. А еще… детскую. Рейх не посвятил в детали, при каких обстоятельствах исчезла мать, однако он был твердо убежден, что его дети заслуживают полноценной семьи. Сейчас они с новоявленным «супругом» сидели в гостинной, в последний раз проговаривая условия: 1. Их «отношения» ни к чему не обязывают, она может спокойно жить в отдельной от него комнате. 2. Она не вмешивается в политику и обрывает все контакты с другими странами. Девушка поежилась. — Даже с Грэтой? — осознание, что ей придется навсегда забыть о близняшке разрывало ей сердце. — Особенно с ней. И третье, — он постарался подавить красноту собственных глаз и говорить как можно четче, — тебе запрещенно говорить о них посторонним. О, это она прекрасно осознавала, хотя бы потому что отлично помнила собственное детство. Австро-Венгрия не горела желанием распространяться о своей слабости, а потому о том, что ее дочери — близнецы, другие страны узнали уже под самый конец Великой Войны. Так она защищала собственную репутацию. И Остмарк могла ее понять и простить, в отличии от Венгрии. — Сколько им сейчас? — Четыре. Не волнуйся, родную мать они не помнят, ты прекрасно впишешься. Они замерли на мгновение, когда Рейх понял, что проболтался, подстегнув чужое любопытство. Девушка же прикусила губу, заставляя себя не нарываться. — Папа? — с лестницы послышался неуверенный окрик и оба повернулись в ее сторону. Альберт, неловко поправляя очки, глядя на сидящих внизу взрослых. Сразу за ним, спрятавшись за спиной братца стоял близнец. Видимо детей разбудил шум. Рейх мягко улыбнулся, подзывая детей ближе. — Не нужно стесняться, идите. Остмарк мельком оглядела его: мягкий взгляд, улыбка и в целом впечатление никак не вязалось с тем, как он обычно представал перед другими. И точно не было похоже на то пренебрежение, каким оглядывала ее с Венгрией мать. Дети недоверчиво поглядывали на сидящую рядом с отцом женщину, отдаленно на него похожую, а от этого будто смутно знакомую. Женщина улыбалась им так же мягко и тепло как и отец. — Помните я говорил, что мама была недолго в отъезде, мои дорогие? Дети нахмурились, но затем закивали. — Боже, милый, ну что ты в самом деле, будто мы чужие. Ади, Берт, неужели вы меня совсем не помните? Женщина обиженно насупилась, но затем легко обняла обоих. — Мама? Дети явно выглядели растерянными, однако Рейх знал, что это быстро пройдет. Им нужно просто привыкнуть. Прикусил язык, стараясь не чувствовать всю гадкость и неправильность этой ситуации. Он не хотел, чтобы они называли «мамой», кого-то кроме Морико. Он хотел нормальную семью, больше всего на свете. Не прятаться, не скрываться, быть хоть в чем-то совершенно обычным человеком. Но все не может быть так, как мы того желаем. Морико сама предложила подобный план в том письме, осознавая, что мальчикам требуется не только отцовская поддержка. И действительно: постояв в прострации всего пару минут, Адлер уже кружил вокруг новоявленной матери, задавая уйму вопросов, совершенно не замечая подвоха.

***

Когда все договора об аншлюсе были подписаны, по телу вновь расплылось долгожданное наслаждение и эйфория. По языку растеклось чистое блаженство, под веками заплясали золотые искры. Сердце ударило в ребра, а кровь забурлила, наполняя тело силой и радостью. Новые территории! Боже, как сильно это было необходимо! Однако останавливаться на достигнутом было нельзя, необходимо ковать железо, пока горячо. Именно так сказал канцлер, вновь появившись в его доме, но теперь как желанный гость и товарищ. Мужчина был безумно горд, Рейх это чувствовал. После присоединения Остмарк он ощущал своего лидера, как-то особенно остро, словно вместе с новыми территориями к нему пришли ниточки прошлого. Смотря в чужие глаза он поражался такой незаурядной истории, тем не менее приведшей мужчину к величию. В тот самый момент он до самого конца осознал их безумную схожесть. Стало даже немного забавно. Еще вспомнились отчего-то посиделки у костра с Алексеем. Тот весенний день, когда их впервые отпустили для самостоятельного путешествия в соседний город. Запах табака почудился в воздухе, хотя Адольф не курил. А черные глаза невольно горели золотом в свете камина. Рейх поморщился, отгоняя неприятные мысли. Он мог звать Адольфа партнером, соратником, даже товарищем. Но сколько бы паралелей не было выстроенно — у Третьего не поворачивался язык называть его своим другом. Сам канцлер это видел. Рейх чувствовал горечь чужой досады на языке. — И какую следущую цель ты предлагаешь? — как бы невзначай интересуется Рейх. Рейхсканцлер довольно щурится. — Мы оба знаем ответ. Так же как мы оба знаем, почему она — наша следующая цель.

***

В 1938 году пронацистская Судето-немецкая партия спровоцировала крупные беспорядки в приграничных областях Чехословакии, обратившись к германскому руководству с просьбой о помощи. Воспользовавшись численным и военным преимуществом, Германия аннексировала Судеты, на 90% населённые немцами. 21 сентября 1938 года, в самый разгар Судетского кризиса, Польша предъявила Чехословакии ультиматум о «возвращении» им Тешинской области, где проживало 80 тысяч поляков и 120 тысяч чехов, и 30 сентября, в день подписания Мюнхенского соглашения, одновременно с немецкими войсками, занимавшими Судеты, ввела в Тешинскую область свою армию; в это же время Венгрия оккупировала южные и восточные регионы Словакии.

***

Воздух не сытный, его глотать нельзя… в теле нет клеточки, которая бы не жаждала… Чего? Этого нельзя ни определить, ни объяснить. Слишком много сразу, слишком много… Приятная вспышка эйфории от новой аннексии растворилась уже через месяц. И Боже, как же больно это чувство ударило по сознанию. Словно обухом по голове, оглушив, заставив подскочить в собственной постели, практически взвыв. Отвратительно, как же отвратительно! Дрожащие руки едва справились с ящиком тумбы, и ему чудом удалось попасть точно в вену. Вновь начавшее действовать средство облегчило боль, хотя тело продолжало потряхивать, а во рту пересохло. Отдышка. Он спрятал лицо в ладонях, пытаясь подавить яростный рык. — Да когда же это дерьмо закончится?!

***

— Все хорошо? — неуверенно подала голос Остмарк, когда нервозность Рейха перестала быть незаметной даже для сидящих рядом братьев. Хотела так же ободряюще коснуться плеча, однако от одного лишь чужого кровавого взгляда она поняла, что лучше не нарываться. — Терпимо, — глухо отозвался мужчина Нужно было куда-то деть эту агрессию. Срываться на детях — недопустимо. Необходимо выпустить хоть немного энергии. Найти повод для крови. Найти…да… А кто же у нас сейчас больший козел отпущения? Он предвкушающе усмехнулся, обнажая клыки, глаза нездорово заблестели. Он подорвался из-за стола в кабинет, включить радио. Найти любую зацепку и любой повод. И он его нашел: какой-то не особенно умный еврейский паренек застрелил немецкого дипломата. Кровь забурлила в жилах. Предвкушение разлилось по венам.

***

Смерть фом Рата немецкие власти использовали как повод для организации массовых еврейских погромов в Германии, Австрии и Судетской области. В Германии была немедленно организована мощная пропагандистская кампания. Ещё 7 ноября вышел экстренный выпуск газеты Völkischer Beobachter, в котором содержались такие строки:

Германский народ сделал необходимые выводы из вашего преступления. Он не будет терпеть невыносимую ситуацию. Сотни тысяч евреев контролируют целые секторы в немецкой экономике, радуются в своих синагогах, в то время как их соплеменники в других государствах призывают к войне против Германии и убивают наших дипломатов.

На следующий день правительство Германии объявило, что, за исключением еврейских детей, посещающих государственные начальные школы, на неопределённый срок приостанавливается всякая другая еврейская культурная и общественная деятельность и прекращается публикация еврейских газет и журналов, в том числе на немецком языке. Английская газета охарактеризовала последний шаг, отрезавший еврейское население от его лидеров, как предназначенный «для разрушения еврейской общины и лишения её последней хрупкой связи, которые удерживает её вместе». Также были аннулированы все гражданские права евреев. 9 ноября высшее руководство Германии отмечало годовщину подавления Пивного путча, однако после сообщения о смерти фом Рата присутствовавший на торжестве Геббельс заявил следующее:

Национал-социалистическая партия не унизится до организации выступлений против евреев. Но если на врагов рейха обрушится волна народного негодования, то ни полиция, ни армия не будут вмешиваться.

После речи Геббельса присутствовавшие на мероприятии руководители региональных нацистских организаций выработали инструкции для своих отделений на местах. Насилие гитлерюгенда и штурмовых отрядов, многие члены которых были одеты в гражданскую одежду, началось в разных частях рейха поздним вечером 9 и ранним утром 10 ноября. Но перед этим СД организованно вывезло все архивы тех еврейских организаций и синагог, которые были намечены для «стихийного разгрома народом», а те, откуда архивы вывезены не были, не пострадали. Во время «стихийных» погромов в соответствии с инструкциями СД не пострадал ни один иностранец, включая евреев-иностранцев. Полиция арестовала ровно столько евреев, сколько могли вместить местные тюрьмы, — не больше и не меньше. Главным образом интерес вызывали молодые здоровые мужчины. Определенно, после этого всплеска насилия ему стало легче. Совсем каплю, но легче. Что не помешало на всякий случай вколоть дополнительную дозу. После чего, однако, он словно вновь почувствовал рядом с собой молчаливую фигуру канцлера. Не друга… но побратима.