Сломанные судьбы

МНР был спокоен как удав. Удивительно спокоен и безмятежен для того, на чью границу прямо сейчас наглым образом прорвались. Союз прекрасно знал его предел. Он, как страна, средний по размеру, а значит даже столь незначительное вторжение будет ощущаться если не болью, то ощутимым дискомфортом. Но азиат лишь меланхолично раскачивался из стороны в сторону в собственном кресле медленно и протяжно напевая что-то крайне замысловатое. — Когда это произошло? — нетерпеливо поинтересовался русский, и монгол лишь едва скользнул по нему взглядом, продолжая заунывно тянуть некое песнопение. Широкие ладони потянулись к ящику стола и достали несколько листов бумаги, протягивая их союзнику. Союз тут же жадно начал вчитываться в отчет. Его уже порядком раздражала эта возомнившая себя непобедимой имперская сучка.

***

14 мая разведотряд 23-й японской пехотной дивизии (300 всадников при поддержке звена из пяти лёгких пикирующих бомбардировщиков) атаковал 7-ю пограничную заставу МНР и занял высоту Дунгур-Обо. 15 мая к занятой высоте японцами были переброшены до 30 грузовиков с двумя ротами пехоты, семь бронемашин и один танк.

***

Плохо, но не критично. Союз вновь мельком взглянул на союзника, что уже явно заканчивал свой своеобразный сеанс музицирования и в чуть прищуренные глаза теплого оранжевого цвета. — Это Урт-дуу*. Они помогают мне выравнивать состояние и сосредоточиться. Сделать это не так просто, если ты едва существуешь. — Не неси чушь. Мы уже говорили об этом, но я повторю еще раз: ты достаточно самостоятельная единица и волен сам принимать решения. Мужчина горько усмехнулся. Этот разговор всплывал между ними достаточно часто. Союз имел над ним неоспоримую власть и давление, а монгол был слишком остёр на язык, чтобы хотя бы косвенно не затрагивать свое бесправие. Он чувствовал себя рабом. Однако при этом же прекрастно понимал, что его участь — далеко не самая худшая. На что не преминул намекнуть и сам СССР: — Если тебе не по душе свое нынешнее положение, я с превеликой радостью включу тебя в свой состав. Азиат плотно сжал губы, но язвить ему явно расхотелось. — Ты не станешь. — И ты это знаешь, но все равно продолжаешь раз за разом поднимать этот вопрос. Они сверлили друг друга взглядом какое-то время, но в конце концов Советы лишь тяжело вздохнул, кладя руку на плечо союзнику. — Я отправлю к тебе больше войск, но на личное присутствие не рассчитывай. Слишком много дел. — Как и всегда. Могу я хотя бы поинтересоваться куда ты? Ты не так уж часто навещаешь меня. — Попробую выбить из-под нашей общей знакомой опору, — неопределенно отозвался Союз, — нужно лишить ее союзников. Может хоть тогда она успокоится. Монгол неодобрительно нахмурил брови, когда Союз уже собирался уходить. — Ты все еще веришь, что его можно переубедить? Мужчина замер, не оборачиваясь. — Не перестану. — Удивительная преданность для тебя. Укол совести был ощутимым, но Советы лишь пожал плечами. — Дружба намного крепче влюбленности. Особенна та, что пронесена сквозь года. Глаза, цвета закатного солнца, засверкали какой-то особенной болью. Сердце Республики предательски сжалось. — Как жаль, что мать об этом не знала. Союз все же обернулся, посмотрев ему в лицо. — Я никогда не утвержал ей, что буду верен. Ревнуешь? — Тебя? С чего бы. У тебя же в крови делить все со всеми. Что хлеб, что койку. Напомни, сколько теперь у меня младших братиков и сестричек? Союз криво усмехнулся. — Пытаясь загладить вину перед тобой, я раз за разом натыкаюсь на твое кислое выражение лица и твои претензии. — Потому что в «заботливого папочку» надо было играть раньше. Что ты успешно делаешь сейчас со всеми, кто находится в твоей зоне интересов. Мое рождение так изменило твои взгляды на жизнь? И так каждый раз. Союз лишь сильнее сжал зубы, стараясь унять бессильную злобу. Стоило лишь раз оступиться, как теперь на земле осталось напоминание о его ошибке. Достаточно покладистый, чтобы не протестовать против своего нерадивого родителя, но при этом достаточно дерзкий, чтобы не забывать вновь и вновь бить в старую рану.

***

— Фридрих! — мальчик окрикивал его уже полчаса, но немца и след простыл. Ни в саду, ни в покоях его не было, словно выйдя за пределы бальной залы он просто испарился. Все шло вполне неплохо: во дворце собралось множество гостей, большую часть из которых ребята видели впервые, чем, конечно, очень заинтересовались. Даже прежде раздражающий узкий жакет натирал не сильно, чтобы докучать. Алексей завороженно смотрел на дивные наряды двух статных дам, что сейчас вели беседу с отцом. Одна, гордая и даже слегка надменная женщина в шелковом расшитом одеянии с длинными рукавами, так же придерживала возле себя мальчишку. Ребенок выглядел растерянным и слегка напуганным. Отец, так же увидев заинтересованное выражение сына, познакомил их. Шен Ли — так звали мальчика, был застенчив, но при этом крайне суетлив. Алексею он понравился: с ним было приятно играть в салки или кидать камни в пруду. Младший русский никогда не мог остаться без внимания, ведь завоевывать это самое внимание он умел безотказно. Активно жестикулировал руками, широко улыбался, ярко светясь какими-то положительными эмоциями, как маленькое солнце, и что-то крайне активно втирал молодому китайцу. Тот, в свою очередь, по большей части просто растерянно кивал. Фридрих же всегда, в начале, предпочитал что-то по-спокойнее, его всегда надо было «настроить» на веселье. Фридрих… Мальчишка вынырнул из собственных мыслей, вспоминая растерянное лицо друга, что смотрел на него так жалобно, когда увидел его с китайским мальчишкой. И ведь Алексей совсем не понимал его! Когда он предложил им втроем поиграть в мяч, то друг просто зарычал, сильно толкнув нового знакомого и убежал, куда глаза глядят. Сейчас Алексей спустился в подсобку, в которой еще год назад жадно вчитывался в украденную из личной библиотеки сестры книжку одного немецкого философа. — Фридрих! Ну выходи! Я знаю, что ты не хотел никого обидеть! В темноте послышался шорох и едва заметный всхлип. Мальчик заинтересованно подался вперед и вгляделся: его друг сидел там, явно недавно плакал, да еще и руку где-то умудрился поцарапать. Младший немец так же смотрел на него. Его глаза из небесно голубых стали красными, а губы скривились в клыкастом оскале, словно он пытался его отпугнуть. — Was machst du hier? (Что ты тут делаешь?) Алексей удивленно захлопал глазами. — Тебя ищу, дурья ты башка! Ты чего убежал? Еще и Шена толкнул, — мальчик присел рядом с другом, — ты сегодня какой-то странный. Младший русский хотел также взять Фрида за руку, но тот зло отпихнул ребенка от себя. Однако Алексей не растерялся, загребая хилого немца в охапку и трепя того по голове с хохотом, заваливая их обоих на мешки с крупой. Только друг так и не засмеялся, а даже наоборот — сквозь собственный смех, Алексей расслышал чужое шмыгание и плач. — Эй! Ну чего ты? Теперь Алексей лишь наклонился поближе к чужому лицу. — Verlassen(уходи). — Почему? Фридрих, что случилось? Твой отец опять тебя обругал? Фридрих решительнее оттолкнул друга от себя.

***

Дождина лил как из ведра, заставляя впитавшее как губка пальто буквально придавливать Союза к дороге. На горизонте уже виден нужный дом и Советы ухмыляется. Хороший выйдет сюрприз. Плотно прижимает к груди пакет: не дай Ленин размокнет. А когда он уже, фактически, был на крыльце, даже услышал радостные визги. Дети… он ведь говорил о близнецах. Интересно, насколько они похожи на своего отца? Его стук в дверь неожиданно прервал чужой гомон внутри и в воздухе ощутимо повисло напряжение. Даже когда удивленный неожиданным визитом Рейх вышел на крыльцо. Союз отметил сильную, даже для него, бледность и начинающиеся мешки под небесно-голубыми глазами. Тонкие брови немца слегка изогнулись. — Alexsej? Из-за его спины раздался едва слышимый писк и внимательные золотые глаза невольно скользнули взглядом другу за спину. Где-то в дальнем углу гостиной, совсем в тени можно было различить тонкую и хрупкую женскую фигурку и две пары ясных голубых глазок. — Прости, не хотел тебе мешать, — Союз дружелюбно улыбнулся, — но вообще я проездом через тебя до поляка ехал, вот и решил навестить старого приятеля. — Du mischst dich nicht ein (Ты не мешаешь), — почти машинально выпалил немец и так же широко улыбнулся. Только Советы прекрасно уловил фальшивые нотки в чужом голосе. Когда они оба шли в кабинет главы дома, Союз вновь всмотрелся в угол гостиной, но там уже никого не было. — In zwei Stunden trocknen (За два часа обсохнет), — Немец спокойно поставил вешалку для пальто у камина и разжег огонь. — Und du kannst gehen (И можешь уходить). — Гонишь меня? — коммунист наклонился к нему. Тот смолчал, отводя взгляд. Советы нарочито громко вздохнул и наклонился в другую сторону за пакетом. — Держи, — он протянул другу гранат. Рейх принял его, озадаченно вертя в руках. — Was ist das? СССР удивлённо хмыкнул: — Ты гранат, что ли, никогда не ел? — Ich habe ihn nur auf Bildern gesehen(только на картинках его видел), — но от Союза не ускользнул любопытный блеск в чужих глазах. Вот это уже больше похоже на его Фридриха: все вокруг нужно изучить, попробовать, измерить. Его персональный исследователь. — Wie ist das? (Как это есть?) — вопрос Рейха выудил его из глубоких раздумий. — Зубочисткой своей по центру раздели на четыре части и ешь, — Союз небрежно указал на бедро немца, где должны находиться ножны для стилета. Союз знал его как облупленного — Фридрих начал носить оружие для самообороны уже после первой их совместной драки с дворцовыми мальчишками. Рейх фыркнул. — Dies ist eine edle Waffe, kein Kochmesser (Это благородное оружие, а не нож поварихи). — Что у тебя другого нет? Третий покачал головой. В кабинете — точно не было. Ворча, Советы опустил руку в карман. Он достал обтесанный небольшой деревянный брусок, двумя пальцами нашёл выемку и разложил лезвие. — Давай, — коммунист протянул руку. Рейх с интересом наблюдал, как СССР возится с фруктом: лезвие было коротким и порядком затупилось. Наконец сделав четыре надреза, разломал плод с сочным хрустом. Алый сок брызнул ему на лицо и грудь. — Едрить твою, — буркнул он, вытирая с груди капли сока. Рейх тихо захихикал. — Da er ein Dummkopf war, blieb er (Как был дуболомом, так и остался.) — Эй! Но немец уже съел пару ягод, покрытых сочной мякотью. — Okay, das ist köstlich. (Ладно, это вкусно.) — А то, — Советы улыбнулся. — А ты со мной вечно так неласков. Немец проигнорировал его, наслаждаясь угощением. Когда перед его взором появился бумажный альбом и белая картонная коробочка, он озадаченно посмотрел на СССР. — Was ist das noch? (А это ещё что?) — Альбом и угольки для рисования, — он положил подарки тому на колени. — Ты же рисовал и довольно неплохо, насколько я помню. Рейх растерянно коснулся чистой рукой простой крафтовой обложки. Он не ожидал такого и чувствовал себя максимально некомфортно. СССР глядя на него тоже смутился, отвернувшись, прижал ладонь к щеке. Видеть его таким было странно и приятно. Рейх сейчас напоминал ребёнка, которому совершенно внезапно подарили игрушку. Он попросту не знал, куда себя деть и как себя вести. Это шло вразрез с его надменным и воинственным образом. — Danke (Спасибо). Советы обернулся. Немец посмотрел на него, кусая острыми зубами губы. Неловкость между ними была почти что осязаемая. — Не за что, — СССР ободряюще улыбнулся. Немец ухмыльнулся, вертя в руках чёрный небольшой тонкий цилиндр. Он словно смотрел на другого себя: юного, неопределившегося и наивного, с усердием выводящего тончайшие линии зданий над наштрихованной водой. И почему только бросил альбом, променяв его на агитационные листовки? Тут Рейх нахмурился. Он ведь ничего не променял: просто у него не то чтобы было много времени. Однако и после возвышения он прекрасно рисовал… Очень странно, но ощущение какой-то двоякой неправильности не покидало его. — Ну что, нарисуешь меня, как тех греческих мужиков? — СССР лёг на бок на гостевой диван, приняв самый умный вид. — Natürlich (Конечно). Рейх сделал несколько штрихов, быстрым чётким движением и тут же показал работу СССР. — М-мм, абстракционизм! — одобрительно хмыкнул Советы. С белоснежного листа на него смотрел классический «палка-палка-огуречик», но изображённый в позе «натурщика». — Hier ist es richtiger — Primitivismus (Тут правильнее — примитивизм), — Рейх развернул альбом обратно. — Одна сатана. — Sie müssen das lieben. Revolution in der Kunst. (Ты же должен любить подобное. Революция в искусстве.) — Ага, Малевич мне ту же воду в уши лил. Вот что ни говори — художник из него так себе, а вот продажник замечательный. Вообще не перевариваю этих ребят. Нисский красиво рисовал, это да. — Was hast du gezeichnet, wenn es dir so gefällt? Arbeiter hinter der Maschine? (Что рисовал, раз так тебе по нраву? Рабочих за станком?) Рейх снова сел к нему, даже немного касаясь плечом его плеча. — Не угадал. Он… Рисовал жизнь. Небо, Севастополь, поезда. Такое простое, но то ли в красках дело… Советы рассказывал воодушевленно, в красках и деталях. С Нисского, перешёл на Куприянова, затем как-то не заметил, что пошел дальше на Крамского и Максимова. Картины словно были перед его взором. Коридоры Эрмитажа, Русского музея, Третьяковка и частная коллекция доцента — он любит искусство всем сердцем и во всех проявлениях, а с годами реже хотелось смотреть на демонстрации вооружения и сидеть на нудных съездах партии. Он был душой народа, а не заложником партийного билета. — Давай тогда я пальцы разомну, зарисую лик твой. Рейх иронично изогнул бровь, но, перелистнув подальше, протянул альбом чистым листом. Советы от стараний даже язык чуть высунул. Третий старался не шевелиться и молчать, хотя так и подмывало сказать что-то едкое и колкое. Но ситуация была абсурдная, со стороны расскажешь и не поверит никто. Но в абсурдности этого момента было что-то успокаивающее и приятное. Даже домашнее. В голову опять закрались поганые мысли: почему так не может быть всегда? В какой момент их пути начали расходиться? — Что скажешь? — наконец-то коммунист закончил. — Schön, aber du bist eindeutig der bessere Sänger und Sprecher. (Мило, но певец и оратор из тебя явно лучше.) На рисунке был портрет из числа тех, что похож, но видно кривую линий, асимметрию и нарушение пропорций. Когда самоучка рисует — как видит, отбросив основы. — Художника обидеть может каждый, — Советы театрально вздохнул. — Du kennst die Grundlagen nicht. (Ты не знаешь основ.) — Разве это так важно? — Ja, selbst der avantgardistischste Künstler beginnt immer mit einem klassischen Stillleben. (Очень, даже самый авангардный художник всегда начинает с классического натюрморта.) — Ну, так покажи как надо. Рейх взглянул на пакет в углу комнаты. — Was hast du sonst noch von Obst mitgebracht? (Еще что притащил из фруктов?) — Гранат ещё один. — Nehmen Sie es heraus und legen Sie es dort ab, wo es am hellsten ist. (Достань и положи где светлее всего.) Советы достал фрукт, уложив на подоконник. — Nimm eine Kohle (Бери уголёк), — Рейх усадил его и сам сел за спину. — Auf Augenhöhe anheben. Sehen? Es definiert Proportionen… (Подними на уровень глаз. Видишь? По нему определяешь пропорции…) Советы старательно повторял действиями его слова. Он не испытывал особого интереса к художественному мастерству, все же проза и стихи его больше привлекали. Но ему нравился процесс обучения. Рейх был рядом, спокойный и даже дружелюбный. Можно немножко подыграть и притвориться, что действительно интересное дело. Тем более, когда утонченные пальцы осторожно касаются рук коммуниста, направляя капризную черную линию. — Nun, das ist schon ziemlich gut. (Что ж, уже вполне неплохо), — одобрительно заключил Рейх. — Признай, что я талантлив во всем. СССР обернулся к нему. На листке был нарисован гранат с тенями и в объеме, пара лишних линий и разводы немного портили картину. — Wenn Sie möchten, können Sie dem Affen das Schreiben beibringen (При желании, можно и обезьяну обучить письму), — Третий иронично улыбнулся. Советы цокнул языком, взглянул на свои руки. Кончики пальцев были испачканы черным. Подавляя хитрую улыбку, он состроил самое серьезное лицо, какое мог: — Что это у тебя на лице? — Woher? (Где?) — Да ну вот же! СССР провел указательным пальцем по коже Рейха, чуть выше тонкой брови. — Ох, какой я глупый! — Советы пожал плечами. — Сторону попутал, справа же. И провел еще раз с другой стороны. Немец с невозмутимым лицом спросил: — Hast du gerade böse Augenbrauen auf mich gezogen? (Ты мне только что нарисовал злобные брови?) — Ага. Коммунист прыснул со смеха. На удивление, вышло идеально. Комично скошенные злобные линии очень шли хищно-острому лицу. — Du hast auch Dreck (У тебя тут тоже грязь), — Рейх провел пальцами, которые тоже были в угольке у того над губой. Советы закатил глаза, подвигав губами из стороны в сторону: — Мне идет? — Du benimmst dich wie ein Kind (Детский сад). — Своему бы об этом сказал. Вот уж кто точно с усами выглядит как дурак. Советы засмеялся, снова громким и заразительным смехом. Рейх покачал головой, но тут же постарался улыбнуться. Только друг чувствовал — здесь что-то не то. Фридрих… менялся. Едва ощутимо, но менялся. И это заставляло сердце предательски сжаться. Он взял приятеля за руку. — История повторяется? Вначале Рейх непонимающе нахмурился, но затем сознание подкинуло тот образ обеспокоенного солнца. Его друга… На губах появилась грустная улыбка. — Ja. Nur jetzt fühlst du dich betrogen, nicht wahr? (Да. Только теперь уже ты чувствуешь себя преданным, не так ли?) Союз не сказал ничего вслух, да оно и не нужно было. Все было видно по большим и открытым золотым глазам. Рейх смотрел в них и на душе становилось все гаже. Как вообще можно сделать выбор? Сколько можно метаться? Морико ведь не простит… — Aber erinnerst du dich, was du mir gesagt hast? (Но помнишь, что ты мне сказал?) Союз кивнул. Он помнил.

***

— Gehen Sie einfach weg! An deinen neuen chinesischen Freund! (Просто уйди! К своему новому дружку китайцу!) Алексей чуть напрягся. — Ты поэтому его ударил? — Na, mit ihm hattest du mehr Spaß als mit mir?! (Ну, тебе же было с ним веселее, чем со мной?!) На глаза немца опять навернулись слезы, но он упрямо отвернулся спиной к русскому и прижал колени к груди. Ты обещал быть моим другом. Минуту в помещении стояла тишина, нарушаемая лишь едва слышимым шмыганием. Алексей не знал, как реагировать на такие слова, если не смехом: что этот немчик себе напридумывал?! Он тихонько подсел к Фридриху ближе и осторожно обнял его со спины. Уткнулся носом куда-то ему в шею, кожа приятно пахла едва различимым духом краски. Спина напряглась. — Но я и есть твой друг, дурень. Я всегда буду им. Еще минута молчания. Пауза была совсем уж жестокой: Алексей сжал губы в тонкую линию, боясь, что прямо в это мгновение лишиться самого дорого человека в своей жизни. Его руки аккуратно накрыли чужие ладони. Фридрих едва слышно хихикнул.

И пусть мир рухнет вдруг Я всегда — твой лучший друг.

***

Рейх тяжело вздохнул, откидываясь в кресле и устало потирая переносицу. — Ich wollte nicht, dass es soweit kommt, glauben Sie mir (Я не хотел, чтобы до такого дошло, поверь). — Верю. — Ich brauchte nur Verbündete. Jemand, der meine Ideale teilt! Suchen Sie nicht dasselbe in China, der Mongolei, Jugoslawien? (Мне просто нужны были союзники. Кто-то, кто разделяет мои идеалы! Разве ты не ищешь того же в Китае, Монголии, Югославии?) — Я понимаю. А еще я понимаю, что наши лидеры — на дух друг друга не переносят. Однако вряд ли из-за этого кто-то из нас захочит их смещения? — ухмыльнулся Советы. — Ja… Минутная тишина затягивалась, но вот голубые глаза хитро прищурились. — Was wäre, wenn ... sie einfach vor die Tatsache stellen? Wer sollen sie uns schließlich sagen? (А что если… просто поставить их перед фактом? В конце-концов, кто они такие, чтобы нам указывать?)

***

Советско-германский договор о ненападении был заключён во время боевых действий на Халхин-Голе между СССР и Японией, союзницей Германии по Антикоминтерновскому пакту. Согласно договору, стороны соглашения обязывались воздерживаться от нападения друг на друга и соблюдать нейтралитет в случае, если одна из них становилась объектом военных действий третьей стороны. Участники соглашения также отказывались от союзных отношений с другими державами, «прямо или косвенно направленных против другой стороны». Предусматривался взаимный обмен информацией о вопросах, затрагивающих интересы сторон.