Сломанные судьбы

Старые друзья, играющие в солдатиков. Давние приятели, распивающие холодное баварское. Союзники… делящие мир. Пакт был экспромтом, никто из них не предполагал, что им действительно удастся это провернуть прямо под носом их лидеров. И уж тем более — союзников. Иосиф был менее эмоционален. Мужчина просматривал уже подписанные воплощением бумаги, хмурясь все сильнее. Союз без особого интереса смотрел на него, ожидая хоть какой-то реакции. Шелест бумаг, тиканье часов. Запах едкого табачного дыма, впитавшегося в стены. Внимательные золотые глаза с каждой молчаливой секундой становящиеся все тусклее. Когда же человек, наконец, отложил бумаги в сторону, то его взгляд вперился Союзу куда-то внутрь сознания. Их любимое развлечение — пытаться вывести друг друга на эмоции: давить, давить и еще раз давить. Вздох. — Ты ведь осознаешь, в какую яму ты нас загнал? Он говорил спокойно и размеренно, но Советы знал, что это ложь. Этот человек ненавидел неведение, тем более в столь глобальных вопросах. Знал он также, что за это явно последует очередная попытка подавить его волю. Иосиф любил контролировать все лично, а потому со свободолюбивым Советом они конфликтовали всегда. И тем не менее он все еще здесь. Хрупкий баланс неприязни и созависимости. — Я знаю, что решил многие из наших проблем. Ты ведь хотел расширить границы? — И ты действительно считаешь, что готов к прямому конфликту с Западом? — Более чем, — Союз ухмыльнулся, — я ведь буду не один. Мужчина шумно затянулся, выпуская затем облако горького дыма прямо перед собой. Вновь взглянул на Союза, но уже менее мрачно, скорее обреченно: — Ты ходишь по очень тонкому льду, СССР. Может быть, вы с воплощением Германии и поддерживаете дружескую связь, но это отнюдь не означает, что он не попытается напасть. Он ведь представляет интересы своей буржуазной верхушки. И кто знает, что взбредет им в голову? Союз хмыкнул, скрестив руки на груди и посмотрев на лидера с неким вызовом: — Опять по поводу его верховного? — Я ему не доверяю. И у меня есть на то вполне резонные основания. Мы, ведь, вместе с тобой читали ту кулуарную книжонку его авторства. Про что она, напомнить? — «Расширение жизненного пространства и продвижение на восток», — я все прекрастно помню. Только это просто влажные фантазии и мечты. — Тогда для мечтателя он крайне целиустремлен. — В любом случае, ты знаешь, что в вопросах войны последнее слово всегда за воплощением. Даже если его фюрер захочет войны — Рейх этого не допустит. Сталин ухмыльнулся, вновь затягиваясь. — Откуда такая уверенность? Не то чтобы твой бывший… друг… держался своих слов. Антикоминтерн он подписал раньше. А это уже говорит о нем очень много. — У меня есть причины. — Кроме личных? В ответ было молчание. — Понятно. Что ж… тогда нам остается лишь довериться тебе, товарищ. Ты ведь не подведешь свой народ? Ведь если ты ошибся — это будет стоить очень дорого.

***

Польша был выбран в качестве цели не случайно. Адольф предлагал его кандидатуру сразу после захвата Судет у Чехословакии. Мало того, что в Польше было наибольшее количество евреев, так еще и достаточно неплохие запасы железа и плодородных почв. Польское Государство был достаточно серьезным противником, а потому надо было найти как его ослабить. И кто же знал, что для этого найдется настолько хороший союзник? Канцлер прекрасно понимал выгоду такого соглашения… только это отнюдь не умаляло его обоснованного гнева на воплощение за подобную выходку за спиной своего лидера. Обоснованный гнев, да… Все нутро сжалось, когда Рейх смотрел в чужие глаза, полные смешанного непонимания, гнева и безумия. Или канцлер настолько не скрывал собственных эмоций, или сам Третий стал слишком чутким, но то как отчетливо он мог различить чужие эмоции и намерения вызывало тревогу. Словно с каждым днем их сильнее и сильнее что-то связывало. — Я ведь не прошу от тебя многого, мой друг! Я просто хочу твоего доверия мне! Твоего доверия как соратнику, как союзнику. Неужели это так трудно? — вопрошал он с четкими нотами скорби и надежды. Нет! Да? Сложно сказать… Рейх сам не знал ответа. Противоречия душили его. Почему он не мог ему доверять? А если дело не в этом, то в чем тогда? По телу разлилась неприятная тяжесть именно в этот момент, заставляя воплощения болезненно поморщиться. Вновь эта зараза. Канцлер замешкался лишь на секунду, моментально подлетая к воплощению, помогая ему сесть. Случайно коснулся рукой оголенного запястья, отчего Рейх почувствовал… Беспокойство… волнение… радость? Это ведь не его, не его эмоции! Что за хрень вообще?! Во рту опять пересохло, по телу разошелся голод. Рейхсканцлер отстранился и странные эмоции отступили. — Твое состояние ухудшилось, мой друг. И это странно. Ты принимал тот препарат, который я тебе отдал? Рейх кивнул. — Кончился две недели назад. Мужчина недовольно нахмурил брови, лишь затем, чтобы уже через секунду рот расплылся в улыбке: — Вы собирались разделить Польское Государство. Когда все закончится — приведи воплощение. Он нам понадобится.

***

31 августа 1939 года поляк размеренно наблюдал за хорошей летней погодой. Последним днем лета. — Tato, patrz! (Папа, посмотри!) — маленькое воплощение кружило вокруг парковой скамейки, расставив руки, — я самолетик! Вжу-у-ух! Отец усмехнулся, потрепав сына по волосам, но ничего не ответил. Мысли были заняты другим. Последние несколько месяцев этот ублюдок Рейх лишь сильнее разгоняет ненависть к полякам в собственной стране. Хотя вплоть до 1938 года немецкое правительство демонстрировало подчёркнуто тёплые отношения с Варшавой, а антипольская риторика в германской прессе была приглушена, несмотря на притязания Польской Колониальной Лиги на бывшие германские колонии Того и Камерун. Польское Государство понимал, что в воздухе пахнет войной. Еще год назад он отказался присоединиться к антикоминтерновскому пакту, опасаясь агрессии СССР. Сейчас же стоит обеспокоиться защитой западной границы. Благо хоть Великобритания и Франция обязались помочь в случае чего… — Tato, — вновь позвал ребенок, уже взобравшись рядом на скамейку и шустро подлезая под отцовскую руку, утыкаясь в чужой бок, — о чем думаешь? Поляк посмотрел на сына печально-серьезно и неосознанно прижал к себе теснее. Ребенку было всего одиннадцать. Поляку не хотелось рассказывать о своих подозрениях. Не сейчас. Пока он не будет уверен наверняка… — Мы живем в очень трудное время, сынок. И с каждым днем становится все тяжелее… — Но все же будет хорошо? — Я очень на это надеюсь. А пока… может, пошли возьмем по мороженному? — Ура! Я хочу пломбир! Так они наслаждались последним днем лета. Последним предвоенным днем.

***

04:26 утра 1 сентября 1939 года. «Юнкерсы» сбросили первые бомбы на территорию Польши. Спустя пять минут старый, еще кайзеровской постройки, немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», находившийся якобы с дружественным визитом в порту Гданьска, открыл огонь по базе польской армии. Вскоре, немецкие бомбы обрушились на Варшаву, Краков и Лодзь. Этот вид ведения войны Третий разработал сам, окрестив «Блицкригом»: стремительным наступлением, захватом целых армий в клещи и котлы, массированным обстрелом артиллерии и массовыми авиаударами. Он учел все недостатки, которые были у его отца и подошел к этому вопросу как можно более кропотливо. Массированным бомбардировкам подверглись Верхняя Силезия, Ченстохова, Краков и расположенный в глубине страны Гродно. 2 сентября во время налёта на Люблин погибло около 200 человек, ещё полторы сотни человек погибли при авианалёте на поезд с эвакуированными на вокзале в Коло. На севере вторжение осуществлялось группой армий Бока, имевшей в своём составе две армии. 3-я армия под командованием Кюхлера наносила удар из Восточной Пруссии на юг, а 4-я армия под командованием Клюге — на восток через Польский коридор, чтобы соединиться с войсками 3-й армии и завершить охват правого фланга поляков. Состоящая из трёх армий группа Рундштедта двигалась на восток и северо-восток через Силезию. Польские войска были равномерно распределены на широком фронте, не имели устойчивой противотанковой обороны на главных рубежах и достаточных резервов для контрударов по прорвавшимся войскам противника. Под Мокрой в бой с 4-й немецкой танковой дивизией из состава 10-й армии вступила Волынская кавалерийская бригада. Целый день кавалеристы вели неравный бой с бронетанковыми частями, поддержанными артиллерией и авиацией. В ходе сражения они сумели уничтожить около 50 танков и несколько самоходных орудий. Ночью бригада отступила на вторую линию обороны. Однако немецкие войска сумели обойти её и нанесли удар в тыл польским позициям. Равнинная Польша, не располагающая какими-либо серьёзными естественными преградами, к тому же при мягкой и сухой осенней погоде, представляла собой хороший плацдарм для использования танков. Авангарды немецких танковых соединений легко прошли сквозь польские позиции. Прервалась связь между Генштабом и действующей армией, стала невозможной дальнейшая мобилизация, которая началась ещё 30 августа.

***

— Tato… — мальчик сильнее съежился, когда совсем близко вновь послышался свист снаряда. Где-то ощутимо грохнуло. Рядом с ним было два солдата. Bramkarz — напитанные кровью воплощения и оставленные Польским Государством возле сына. Сам мальчик был отослан ближе в восточной границе и уже сегодня его должны были переправить через Венгрию во Францию. Сам Польша оставался с войсками. Однако… случилось неожиданное. — Młody mistrz, musimy wyjść, proszę się skoncentrować. (Юный господин, нам нужно уходить, прошу вас сосредоточиться.) Но на первом этаже дома послышались шаги и выстрелы, солдаты моментально вскинули оружие, прицеливаясь. Мальчик сдавленно пискнул, прячась в шкаф. Страшно… так страшно… На лестнице топот множества ног. Затем хруст ломаемой двери и выстрелы. Такие отчетливые. Жуткое кряхтение и стоны. Звуки падающих гильз. А затем… тишина. Или ему это лишь кажется? Ведь, если не зажимать уши, можно услышать речь на странном другом языке. Дверь в шкаф открылась, но мальчик лишь сильнее зажмурился, подавляя шмыганье и слезы. Правда, от волнения забыл принять человеческий облик. Папа говорил, что нельзя показываться врагу в таком виде, но он не смог с собой справиться. — Ох ты ж… А вот это большая удача, — голос был незнакомым. Низким и грубым, словно расстроенный контрабас. Ребенок приоткрыл один глаз, позволяя себе осмотреть незнакомца. Высокий, в странном бесформенном пальто и странной шапке с красной звездой. Золотые глаза и белозубая улыбка сильно выделялись на алой коже. Алой… этот человек — такой же как папа? Мальчик открыл второй глаз, оглядывая незнакомца внимательней. Да, кожа была алой, словно полотнище нижней части флага у него самого и у отца, а если приглядеться, то на веке правого глаза был различим какой-то рисунок. — Никто тебя не обидит, малыш. Ты в безопастности, — незнакомец сказал это на польском, но мальчик все равно понял, что обычно этот человек на нем не говорит. — Папа… Где папа? Мужчина улыбнулся чуть шире. — Твой папа сейчас сражается с очень опастным врагом. И он прислал меня тебя спасти, — мальчика легко взяли на руки, не позволяя ему посмотреть в сторону застреляных солдат, — как тебя зовут? — Климек. А вас? Папа не говорил, что знает еще людей-стран. — СССР. Но ты можешь звать меня Союз. — Вы поможете папе победить? — Как смогу, — уклончиво ответил тот и теснее прижал мальчишку к себе, не давая ему увидеть бездыханное тело своего защитника. Советские солдаты провожали их понимающими взглядами. Советы вторглись. Приказываю осуществить отход в Румынию и Венгрию кратчайшими путями. С Советами боевых действий не вести, только в случае попытки с их стороны разоружения наших частей. Задача для Варшавы и Модлина, которые должны защищаться от немцев, без изменений. Части, к расположению которых подошли Советы, должны вести с ними переговоры с целью выхода гарнизонов в Румынию или Венгрию. …Частям КОП и частям, прикрывавшим «румынское предмостье» — продолжать сопротивление.

***

Польское Государство дышал тяжело. 28-го сентября, после двадцатидневной обороны, Варшава капитулировала. Его правительство забрало остатки войск и сбежало во Францию, хотелось верить, что они так же успели подобрать Климека во время эвакуации. В самой столице старшего поляка нашли только спустя двое суток после оккупации города. Он был истощен: получение прямых повреждений инфраструктуры, уничтожение армии и гражданского населения выматывает страну физически. Однако, это не остановило Польшу от попыток убить тех, кто посмел напасть на его след. Пленное воплощение польской нации был в полной командирской форме, но вся одежда превратилась в лохмотья. Он был ранен, находился в бессознательном состоянии и был изможденным до крайности. Это был в полном смысле слова скелет, обтянутый кожей. Но наши солдаты, которые взяли его в плен и привезли в лагерь, рассказали нам, что этот мужчина, всего час тому назад принял с ними бой, кидал гранаты, стрелял из пистолета и убил и ранил нескольких солдат. Именно так описал его врач, которому было приказано выходить польское воплощение. Сейчас Вацлав лишь смотрел вперед перед собой с гневом и ненавистью, пытаясь увидеть хоть что-то внутри кровавых рубинов чужих глаз. Рейх смотрел на него как-то нездорово взбудораженно. В руке немец держал изящный стилет: простая рукоять из дуба и крепкая немецкая сталь. Ничего лишнего. Затем он резкими и уверенными шагами сократил между ними расстояние до минимума, улыбаясь вновь фирменной клыкастой усмешкой. Потому что чувствовал рядом с польским воплощением нужное насыщение. Внутри него крылось то, что нужно для облегчения этого лютого немецкого голода. Третий наклонился к самому лицу растерянного поляка. — Ничего личного, Polen. Мне просто нужно прожить чуточку дольше. Долгое время фюрер скармливал Рейху их общих болванчиков: тех самых первых членов отрядов SS, напитанных кровью воплощения. То самое лекарство было их плазмой. «Хлад обреченного» — элексир, что можно добыть либо из повязанных на крови людей, либо из крови лидера. Но кто сказал, что нельзя попробовать добыть его из других воплощений? Напитаться их кровью? Он начертил шесть надписей на чужом теле. Шесть слов, что навсегда свяжут Польшу с немецкой идеологией. Шесть слов, что прольют реки крови. Крови сотен тысяч людей, но от которой самому Рейху будет хотя бы капельку легче. И пока тело воплощения Польского Государства горит в агонической боли, Третий самозабвенно впивается в шесть надписей на чужой спине: Хелмно… Белжец… Собибор… Треблинка… Аушвиц-Биркенау… Майданек…