Сломанные судьбы

22 июня 1941 года в 4 часа, тишину воскресного утра разорвали залпы гаубиц, рев авиационных двигателей, грохот винтовок и пулеметов. «Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим зазнавшимся врагом. В своё время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил отечественной войной и Наполеон потерпел поражение, пришёл к своему краху. Тоже будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную отечественную войну за Родину, за честь, за свободу. <…> Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Рейх слушал эту запись уже шестой раз, кнопка воспроизведения явно стала заедать. Словно он жаждал расслышать что-то еще в этой браваде, направленной на воодушевление советского народа. И он слышал. Надломанные нотки, легкий хрип, слегка дрожащие интонации. Воплощение выступает перед своим народом лишь в моменты кризисов: эпидемии, голода, революции… и войны. Щелк. Запись вновь повторилась, Рейх нервно постукивал пальцами по столу. Немец знал Алексея как никто другой и он прекрасно знал, чувствовал, что он сейчас разбит и сломлен. Он боится. Потому что он так же хорошо знает Фридриха. Знает что он никогда не сдается. Даже если считает все происходящее — одной тотальной ошибкой. — Доложите обстановку, — негромко обратился он к офицеру. — Советские войска 3-й и 10-й армий получили приказ штаба фронта на отступление. Прямо сейчас все они сконцентрированы у переправы через Зельву. Наша авиация существенно прорезает их ряды. На лице невольно расползлась довольная ухмылка. Как Рейх и планировал: идеальное наступление. Им удалось в считанные недели захватить под свой контроль почти весь запад страны. И толи еще будет! Нет сомнений, что когда танки Рейха въедут в Москву — это будет величайшая из его побед. Такая, какая еще не снилась миру. Нетерпение и довольство на лице воплощения дали понять офицеру, что его услышали. — Разрешите идти? — Разрешаю. Безопасен ли маршрут до южного направления? — Абсолютно. — Сэр! — оба не заметили, как к ним успел подойти посыльный, безмолвно отдав в руки воплощения письмо. Фридрих оглядел его со скептицизмом, но в то же время в глазах плохо скрывалось предвкушение. — Свободны. Оба.

***

«Я не знаю, чем это вызвано, но все происходящее пугает меня. Он не ест уже вторые сутки, ослаб. Как бы то ни было, на человеческую болезнь это не похоже. Я распорядилась, чтобы Адлера переселили в отдельную комнату, дабы избежать возможного заражения, но после все стало только хуже… Листок бумаги в руках вздрогнул и едва не был разодран в клочья. Он подозревал, что с его мальчиками может что-то произойти, пока его нет рядом. Глупец. Нужно было сразу же ехать домой, едва войска пересекли границу УССР. Его люди достаточно сильны и обучены, им нет равных, а значит и ему нет причины оставаться рядом… Бледные губы искривила усмешка. Он прекрасно знал, что он никуда не уедет, пока лично не увидит взятие Москвы. Стремительное наступление темноты замедлило движение колонны. До нужного города оставалось еще несколько часов езды, соответственно было принято решение остановится в ближайшем населенном пункте. Ею оказалась какая-то среднего размера деревня. Рейх огляделся равнодушно на панораму за окном автомобиля: весь периметр был тщательно обыскан и зачищен, никого кроме мирных жителей тут больше не осталось. — Сэр, — солдат открыл дверь перед воплощением, позволяя ему выйти в ночную прохладу и вздохнуть полной грудью. Те же самые мирные жители старались лишний раз не смотреть в сторону немецких солдат, боясь чем-либо спровоцировать их на агрессию. И все же десятки любопытных глаз периодически поглядывали на фигуру Рейха, явно осознав, что приехал кто-то очень и очень важный. Он тоже лениво оглядел напуганных людей, впервые встречаясь так лицом к лицу с новозавоеванными. Он чувствовал их страх, трепет… предвкушение неизвестного. Старшие офицеры расположились в доме наиболее состоятельного крестьянина — старосты, кажится. Рейх предпочел остаться в машине, пока что. Не то, чтобы ночевка в чужом доме его беспокоила или унижала достоинство. Вовсе нет. Просто ему не хотелось излишнего внимания. Он достал из наплечной сумки блокнот, бережно сложил в него письмо из дома. Неуверенно взял в руки грифель. В голове был вакуум — мысли и образы сменяли друг друга и мужчина не мог зацепится за что-то конкретное. Наотмашь провел грифелем по бумаге, мазнул, пытаясь нащупать границы, глянул в окно на лесную панораму близ деревни и в голове словно что-то щелкнуло. Наплевать на все художественные правила и каноны — сейчас важно другое. Важно передать свое состояние души. Хотя бы чуть-чуть, малую долю. Выплеснуть на безмолвную, девственно чистую бумагу то, что его гложет. Что не дает спать, есть и мыслить разумно. То странное, непонятное чувство, что скручивается внутри в тугую спираль, посылая импульсы в мозг, меняя каждую секунду эмоции и вспыхивая фейерверками перед внутренним взором. Эти странные ощущения накатывают лавиной, душат, заставляют свернуться в калачик, будто от сильного спазма. Хочется кричать и выть; хохотать и плакать; принести себя в жертву или убить, растерзать на мелкие кусочки плоть, разбрызгивая кровь по стенам. И рисовать, рисовать, рисовать этой кровью. На бумаге появляется лицо. Знакомые резкие черты, темные волосы, глаза прищуренные, уверенные. Рейх смотрит на портрет и не может уловить тот момент, когда вторая его половина плавно меняется, приобретая еще более знакомые черты. Его черты. Лицо канцлера отражает уверенность в собственных силах, непоколебимую веру. Он словно смотрит на воплощение со снисходительной жалостью, презрением, брезгливостью. Автопортрет, с другой стороны, так же пытается выглядеть уверенно, словно копирует своего лидера. Только вот в лице Рейха с портрета видна фальш. Иллюзия власти, которая рассыпается, стоит лишь подтолкнуть. Художник смотрит на свое творение и лишь сильнее стискивает зубы, чтобы не разорвать блокнот в клочья. Потому что знает, что это правда. В ушах вновь знакомый писк и шепот. Очередной приступ сумасшествия, который он не смог предвидеть. — Ты жалеешь себя, — голос в голове, так старательно подражающий ГИ, шелестел. От соседнего кресла машины повеяло тленом и сыростью, заставив Фридриха невольно поежится. Он ничего не ответил, дав повод «призраку» растянуть губы в усмешке, — Пытаешься доказать себе, что ничего не происходит, но знаешь, что это не так. — Я не сумасшедший. — Разве? — голос стал еще тише, перекатываясь раскатистым эхом в голове, — Думаешь, здоровые люди разговаривают с мертвыми мучителями? Фридрих зажмурил глаза, пытаясь отогнать от себя непрошенный образ, заставить его исчезнуть, не дать самому себе погрузится в травмирующие воспоминания.

***

Он смотрел на то, как в пламени камина догорают альбомные листы. Все собранные им и бережно хранимые пейзажи, сейчас превращались в золу, чернели, исчезали, ускользали от него. Фридрих не пытался рвануть к камину, знал что бесполезно. Его попросту оттащат за волосы и он ничего не добьется этой выходкой. И всё же глаза больно щипало от слез, ногти больно впились в ладони, а в груди тянуло тоской и обидой. Отец стоял прямо за ним, прожигая его взглядом, наблюдая плоды своего воспитания. Он ничего не говорил, да ему и не было нужно. Ведь, ГИ поступал так, как считал нужным. Как он знал. — Подбрось дров. Нужно сделать сильнее.

***

— Почему? — голос мужчины дрогнул, а призрак слегка вопросительно наклонил голову. — «Почему» что? — Почему ты относился так ко мне? Я действительно хочу это знать. Пускай он и догадывался, какой ответ получит: насмешку, издевательство, а может попросту безразличное молчание. Ведь, даже умершему родителю нет дела до ребенка, которого он не любил при жизни. — Ты напоминал мне меня самого. Фридрих растерянно вздохнул, повернув голову в сторону отца, замечая, что призрак слегка изменился. Он больше не походил на исхудалый труп, скорее на самого обычного усталого мужчину. Таким, каким сам Фридрих его запомнил перед самым отъездом на фронт. Черные глаза встретили красные. ГИ… Людвиг, смотрел на сына отрешенно, но с какой-то едва различимой каплей…привязанности. — Я не был рожден первонаследником. Был глуп и наивен. Всё, чего я добился для себя и своей страны — результат упорной борьбы и преодалений. Ничего не давалось мне «просто так». Почему для тебя всё должно было быть по-другому? — Я был ребенком! Я твой сын! Чем я вообще заслужил твою ненависть? Веймар никогда не стала бы твоей наследницей и ты это знаешь! Я был этого достоин, я был для этого рожден! Слова отдавались гулким эхом и болью в голове. — Знаю, — он ответил спокойно и безмятежно, — и мне важно было оставить свою страну в руках достойнешего. А как еще добиться совершенной огранки, не подпиливая недостатки? В ушах приятно загудело множество голосов, словно бы успокаивающих маленького ребенка. Людвиг вытянул руку, коснувшись ладонью чужого подбородка. Фридрих ожидал холода или и вовсе ничего не почувствовать, но прикосновение ощущалось таким мягким и теплым, каким оно не было никогда. Отец никогда прикасался к нему так, не смотрел на него так… не выражал столько эмоций. Фридрих боялся даже вздохнуть, замер, молясь не спугнуть эту чудную галлюцинацию, этот прекрасный сон. — Ты надеялся получить то, что тебе было не нужно. А нашел сладкую пилюлю лжи. Я лишь хотел, чтобы ты был лучше меня. Сильнее. Чтобы ты мог отбросить все оковы. — А в итоге погряз в них сильнее, чем кто-либо, — голос еще раз задрожал, пока он смотрел в мертвые глаза не отрываясь. — Ты сам набросил их себе на шею. И с каждым днем ты будешь тонуть в этом сильнее, — ГИ не предпологал, а утверждал, — Ты уже охвачен безумием. Уже шагнул за черту. И это ты не изменишь. В твоих руках есть только один выход. — И какой? На стремительно синеющий губах призрака расцвела усмешка. — Ты поймешь. Очень скоро. На периферии сознания, Фридрих услышал беспокойные голоса и странный внезапный хлопок. Выстрелы. В глазах сильно защипало, но он вновь подавил слезы, наблюдая как иллюзия рассеивается прямо на глазах. — Поймешь. Когда осознаешь, кто для тебя настоящий друг. Сознание возвратило его в реальность внезапно, едва не заставив стошнить куда-то под ноги. Рейх, удерживая контроль над собой, приходил в себя: восстанавливал дыхание, унимал дрожь, вытирал пот и непрошенные слезы. Нужно сохранять лицо. Безупречное лицо. Он вышел из машины, когда в центре деревни уже заканчивалась та самая шумная заварушка. Двое немецких солдат старались удержать вырывавшегося из их хватки советского разведчика. По крайней мере, так показалось самом Рейху, до того как он подошел ближе, обойдя парочку его пристреленных пособников и вглядываясь. Он еще совсем мальчишка Мысль пронеслась в голове немца стремительно, едва он увидел пленного партизана, посеявшего панику в оккупированном поселении. Молодой парень едва на вид доходящий до своих 15, грязный и мокрый, был поставлен перед ним на колени. Местные жители жались в ужасе и предвкушении к окнам домов, пытаясь разглядеть все как можно тщательней. Потому что это был не просто «мальчишка». Угольного цвета глаза, черные волосы. У немца осталось немного воспоминаний о семье Союза, но он узнал ребенка с фотографии, что сам Алексей когда-то показывал ему между делом. И, пока офицеры рядом напряженно перешептывались, думая, что вот-вот парня прикажут пристрелить, Рейх слегка ухмыльнулся, глядя ему в глаза. Он наклонился на уровень чужих глаз, приподнял его лицо, больно впившись когтями в подбородок. — Здравствуй, Александр. Как поживает твой отец?