You will be my world

Северный ветер напевал красивую колыбельную, убаюкивая и унося лишние мысли собой, оставляя лишь легкий трепет на кончиках пальцев и покой на душе. Над головой — россыпь созвездий и Млечный Путь, а в душе холодная бездна и горько-сладкое отчаянье. Осенний морозный воздух вскружил голову, заставляя вспомнить о первом поцелуе. Хитоши снова думал о мягких обветренных губах и терпком ментоловом дыме от сигарет, которым пропахла кожа и старая ветровка Шоты. Тогда он цеплялся за Айзаву, опаляя горячим дыханием продрогшую шею, шепча, насколько он дорог, нужен, любим. Заводил пальцы в темную копну волос и сжимал на затылке, жадно кусая за нижнюю губу, оттягивая и зализывая, пьянея сильнее от каждого нового поцелуя. Сознание плыло, сердце бешено колотилось, а тело плавилось от прикосновений теплых шершавых ладоней. Айзава тянулся к нему, голодно и жадно оставлял красные отпечатки на бедрах, мягкие поцелуи на скуле и сладкий запах мяты на коже. Хитоши томно вздыхал в губы, дрожа в его руках, сбивчиво шепча и повторяя, как мантру: «Ты мое все. Ты мой мир. Не отвергай меня, прошу. Пожалуйста…» Запертые в маленьком тесном шкафу на хэллоуинской вечеринке из-за чертового проигрыша, глупой шутки и алкоголя в крови. Все темное, долго хранившееся внутри, вырвалось и поглотило их с головой. Десять лет тайной любви. Десять лет робких улыбок и случайных касаний рук. Десять лет чего-то большего, чем дружба. Что-то хрупкое трещало по швам. Кто они друг другу, раз ни знакомые, ни друзья, ни пара? Шота прижался к нему, оставляя дорожку из поцелуев на шее, покусывая мочку уха и тихо отвечая: «Котенок, с этого момента ты только мой». Он осторожно спустил ладони на ягодицы Хитоши, залезая под короткие шорты, оглаживая и сжимая горячую плоть. Шинсо сбивчиво мычал в стиснутые губы, молясь, чтобы время остановилось, и они остались одни в этом шумном переполненном людьми в доме. «Ты такой мягкий и сладкий. Такой красивый…» — от слов Шоты возбуждение приятно тянуло внизу живота, скручиваясь в тугой узел и окончательно подкашивая ноги. «Тебе так идет этот костюм. Я завелся, когда увидел тебя в нем. Чувствуешь?» — Айзава сводил с ума своими словами, полностью выбивая последний воздух из легких и рациональные мысли из головы. Хитоши тек, пачкая плавки липкой смазкой, еле удерживаясь на его выставленном колене. Слишком давно не было разрядки, слишком давно не прикасался к себе, слишком давно не думал о чем-то пошлом. А сейчас он готов был с позором обкончаться от жадных поцелуев и слов Шоты. Он прижался сильнее, давая почувствовать через тонкую ткань его пульсирующий твердый член, и Шинсо обреченно взвыл, часто и сбивчиво задышав. Воздуха не хватало, он задыхался в этом маленьком, темном и тесном месте. «Хочу всего тебя…», — хрипло проговорил Шота и расстегнул пуговицы на шортах Шинсо, оттянув одежду вниз и приспустив плавки, плавно провел пальцами вниз по стволу, добиваясь полустона и дрожи во всем теле. «Подожди, ах, мы не одни…» — неловко, сбивчиво и хрипло пробормотал Хитоши, давясь в новом стоне от накрываемой волны обжигающего удовольствия. Миллион искр взорвались перед глазами, словно фейерверк, и рассеялись, оседая где-то внизу. Шота ускорял темп, осторожно сжимая горячую головку члена до пошлого хлюпанья и чавканья в ладонях. «Котенок, я тебя так сильно хочу… Будь мы сейчас одни, я бы заставил тебя стонать в голос и кончать снова и снова», — Айзава прошелся кончиком носа от скулы до ключиц, обдав горячим дыханием и жадно укусив, несильно впиваясь зубами в плоть и срывая громкий стон с губ, доводя Хитоши до быстрой разрядки. Он кончил в его руки, испачкав чужие штаны и свои плавки. Шинсо подавился воздухом, смущением, стыдом. Так быстро он еще никогда не кончал. Это окончательный провал. Он представлял все иначе… Как с первым снегом пришел бы со старой электрогитарой и купленной пачкой кофе, которая каждый раз быстро заканчивалась у Айзавы, вложил бы в руки и отложил бы музыкальный инструмент в сторону. Горячо признался бы в своих чувствах у порога его дома, обхватил бы ладонями за скулы и привстал бы на цыпочки, чтобы поцеловать желанные губы. Но он все испортил. Окончательно. Шинсо быстро приподнял одежду, наспех застегнул шорты, и выбежал из шкафа, убегая прочь. С этого самого дня они не виделись. Хитоши лежал на крыше заброшенной многоэтажки, на которой в детстве он и Шота, бегали и пускали в долгий полет бумажные самолетики, смотря вдаль, на бесконечные просторы лесов и холодные огни. Затылок и лопатки холодил бетонный пол крыши, сковывая и проникая до самых костей, заставляя покрыться мурашками. Шинсо сделал затяжку, вдыхая и выпуская горячий дым из легких. На губах остался сладкий привкус мяты и горький привкус стыда и сожалений. "Пал Мал" — эту марку сигарет любил Шота, от чего вся его одежда и волосы пахли горьким табачным дымом и терпкой сладкой мятой. Хитоши закрыл глаза, и на короткий миг показалось, что ему снова семнадцать, что он снова забыл позавтракать, снова прогулял урок математики вместе с Шотай и весь вечер катался на его мотоцикле, крепко обнимая со спины. Снова курил ментоловые сигареты на крыше заброшенного здания и молча любовался им. Айзава всегда был плохим мальчиком, носил пирсинги, ввязывался в драки, сбивая костяшки в кровь, грязно матерился и скуривал полпачки в день. Только не для Шинсо. Шота всегда ласково называл его котенком, поправлял воротник, чтобы не продуло, защищал от всяких придурков, научил играть на гитаре и петь старые песни. Шинсо часто оставался на ночлег у Айзавы, лишь бы снова не слушать родительские скандалы, готовил вместе с ним ужин, накрывал на стол и обедал вместе с его семьей, а после ложился в его кровать, потому что они оба были не против. Они никогда не переходили эту тонкую грань, оставаясь друг другу не больше, чем друзья. Кроме как в ту Хэллоуинскую ночь. Все полетело к чертям, все раскололось и рассыпалось в пыль, когда они оба выпили и оказались в закрытом узком пространстве. Снег большими хлопьями падал вниз, кружась в хаотичном вальсе и оседая тонким слоем на его макушке и ресницах. — Я тебя искал, — сзади раздался до боли родной, нежный голос. Хитоши распахнул глаза в изумлении, смотря на улыбающегося Айзаву. — Ты такой дурак, Хитоши, — парень мягко рассмеялся и лег около него, смотря на черное, усеянное звездами небо. Шота осторожно протянул руку и дотронулся до его замерзших красных пальцев. — Надень мою ветровку, — Айзава привстал на локтях, снял верхнюю одежду и протянул Шинсо. — Не хочу, чтобы ты простыл. Хитоши тихо усмехнулся и, поднявшись, накинул ветровку на плечи, сжимая воротник и делая вздох. Запах Шоты все еще чувствовался на ткани, одурманивая и вскруживая голову, такой теплый, родной, уютный. Он взял непослушными замерзшими пальцами зажигалку и снова поджег потухшую сигарету, делая новую затяжку и наклоняясь к губам Айзавы, мягко целуя и выдыхая. Он обожал ментоловые сигареты, осень и Шоту Айзаву. Весь его чертов мир — вселенная и сладкая мечта. — Шота, нельзя быть одновременно милым и горячем парнем, — Хитоши тихо рассмеялся и укусил за нижнюю губу в том месте, где красовалось железное колечко. — Выбери что-то одно. Айзава выдохнул и прижал Шинсо к груди, крепко обнимая и забираясь ладонями под свитер. Мир оцепенел, и в нем находились лишь они, курящие на крыше заброшенного здания, ловящие лицом снежинки и счастливые мгновения. — Я люблю тебя. Давай встречаться, — Шота произнес все на одном выдохе, а Хитоши забыл, как дышать, молча смотря куда-то в пустоту. Он ждал этого так давно. Всегда смотрел на Шоту влюбленно. Когда он учился, усердно записывая материал, готовил вкусный ужин на всю семью и давал ему что-то попробовать с протянутой вилки, подкармливал уличных котов, лаская и прижимая к груди, играл на электрогитаре с растрепанной челкой и с широкой улыбкой на лице, спал напротив него, мягко сжимая одной рукой и прижимая к себе. Это его самый любимый мальчик. Весь его мир и вселенная. — Я тоже тебя люблю, Шота, — Хитоши мягко улыбнулся и прижался к теплой щеке. — Давай.