Поймаешь?

Как день, светла, но непонятна, Вся — явь, но — как обрывок сна, Она приходит с речью внятной, И вслед за ней — всегда весна. - Но я, не вслушиваясь строго В ее порывистую речь, Слежу, как ширится тревога В сияньи глаз и в дрожи плеч.*

Я сидел на серой замшелой лавочке, стоящей в трех метрах от обрыва незнакомой извилистой скалы. Она переходила в узкую песчаную береговую полосу, и наконец в темно-синий беспокойный океан. По воде, как воздушные змеи, скользили яхты с красными и белыми парусами, каботажные торговые суда, а совсем вдали — неясные баржи. В облачном небе хаотично летали чайки. Возле виднеющейся береговой линии слева растянулась груда деревяшек. «Остатки кораблекрушения», — предположил я мысленно. — Это был пирс, — раздался тихий женский голос. Медленно перевел глаза в сторону, откуда донесся звук. На угловатом повороте скалы, выше уровня лавочки, стояла босая девушка лицом к океану. Одна её стопа упиралась в край, а вторая была вытянута в воздухе, словно шагни она вперед — то пойдет, как по земле. Она не пыталась помогать себе руками, расставив их в стороны, а просто держала в замке за спиной. Светло-русые волосы в концах были мокрыми, а платье было таким, как будто незнакомка только вышла из воды. Я не видел лица, но отчего-то был уверен, что она улыбалась. — Поймаешь? Она сделала шаг. Я очнулся от резкого прилива адреналина, и попытался закричать, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Чувства, как оглушительным хлопком, разом вернулись: тело ныло и гудело так, словно я сам шагнул туда. Хотелось вдохнуть, но я лишь только немощно приоткрывал рот, как рыба без воды. Грудную клетку сдавило что-то невидимое. Опершись рукой о железный бортик кровати, поднял корпус, и только тогда давление прекратилось. Начался кашель. По виску прокатилась капля пота. — Что это было? — одной рукой я постукивал себя по груди, а другой разблокировал телефон. 17 апреля, пятница, 4:30. Как у многих творческих, в частности рисующих людей, у меня богато развито воображение. Красочные сны, словно сбежавшие пейзажи с картин или художественных книг, бывали часто. Зигмунд Фрейд говорил: «Сновидение — это компромисс между физиологической потребностью спать и исполнением бессознательных вытесненных желаний. Фантазия, как и каждое создание психики, как-то: сон, видение, бред — должно иметь какое-нибудь значение.» Этот сон был странным: он всколыхнул что-то мягкое и большое внутри, создал чувство глобального упущения. Я потянул пальцы к переносице, и помассировав её около одной минуты, запустил кисти в волосы. Поймать? Я не понимаю. Лакированная поверхность гитары, стоящей у соседней стены, отражала бликом полную луну. Часть ладов мерцала металлическим светло-серым, походя на россыпь звезд. Опустив ноги, прихрамывая, прошел в ванную. В зеркале показалось мое изможденное, обросшее короткой редкой щетиной, лицо. Волосы, собранные в маленькую низкую гульку, растрепались от беспокойного сна. Кожа нежная, будто женская, немного впалые щеки, покрытые красноватыми вкраплениям, искусанные припухшие губы, кровоточащие слева. Я улыбнулся этому убогому виду. С полки я взял эластичный бинт, и закрепил его на левой руке от середины предплечья до проксимальных фаланг. Открыв кран, набрал в ладони воду и умыл лицо. Хотелось уничтожить неизвестный и невидимый слой. Замерзшими ногами побрёл на кухню. Я поставил чайник, открыл пакетик имбирного чая и кинул в кружку. Мысли находились в неопределённой прострации, а живот завязывался в тугой узел. Я упрямо смотрел на чайник и запоминал последовательность увиденного: беспокойный океан, яхты, далекие баржи, песчаный берег, девушка в мокром платье… Думая о деталях, упустил одно: её лица не было видно. С минуту подумав, я осознал, что загорелся желанием воссоздать образ, чтобы дополнить сновидение упущенной деталью. Одна часть небольшой студии уделялась под творческое пространство. Здесь лежали десятки, а может сотни альбомов, блокнотов, несчетное количество тюбиков красок, банок с разбавителями, грифелей, ручек, и всего, что только нужно было рисующему человеку. На рабочем столе хаос: среди скомканных листов, стояли упаковки из-под китайской еды, давно использованные кружки с недопитым чаем, лежали обертки от печенья, пакеты от чипсов. Хаос, однако всё там, где и должно быть. Увидев чистый лист, я вытянул его, и подошёл к стоящему этюднику. Чайник оповестил о готовности, а мои руки начали свою игру. Когда образ девушки был на завершающем этапе, по поверхности скользнул первый оранжевый луч. Я отвлекся, переводя внимание к рассвету. Нет. Нет, не так. Я зачеркнул работу.