Поймаешь?

Длятся часы, мировое несущие. Ширятся звуки, движение и свет. Прошлое страстно глядится в грядущее. Нет настоящего. Жалкого – нет. * Крылья подрезаны, песни заучены. Любите вы под окном постоять? Песни вам нравятся. Я же измученный, Нового жду – скучаю опять.*

Сделав последнее движение широкой кистью, Хван критично оглядел получившуюся работу. «Что за черт», - мысленно прошипел Хёнджин. Он бросил кисть на пол и обессилено уперся руками в лоб. Его окружали скомканные листы бумаги, до краёв использованная палитра, и такие же, в сердцах кинутые, засохшие рабочие принадлежности. Паркет был в пятнах от акрила. Хёнджин рисовал с того самого момента, когда ребенок только начинает самостоятельно держать карандаш или ручку. Казалось, творчество родилось вместе с ним, с самой своей первой недели теплилось в нём, передвигалось по артериям, венам и вместо крови наполняло сердце, весь организм. Другие дети были увлечены более активными занятиями и считали его нудным и зацикленным, но Хван лишь закатывал глаза и демонстративно приковывал себя к листу бумаги и карандашу. Наше мышление, уже само по себе высший и уникальный процесс. Оно порождает результат, какого нет в действительности, какого вообще никогда не существовало. Творчество в его жизни было неотъемлемой частью в созидании мира и самого устройства мышления. Творчество открывает принципиально новое, совершенствует даже самые простые задачи, подсылает бессчетное количество идей. Главное отличие творческого мышления – умение охватывать действительность во всех её красках и отношениях, уходя от закрепленных привычных понятий. Оно дарит человеку когнитивную одаренность, чувствительность к обстановке и людям, и меж тем независимость в неопределённых ситуациях. Это углублённое познание делает целью не конечный результат, но и сам процесс. Подлинное творчество характеризуется результатом шире, чем была поставлена цель. Хван по-другому видел вещи, улавливал их суть, внутреннюю организацию, очень часто докапывался до сути. Он остро чувствовал весь этот мир, словно тот был одним слаженным организмом, с бьющимся, пылающим сердцем. Ребята совсем не понимали ни душевных увлечений, ни сложных рассказов и всегда отмахивались, довольствуясь тем, что находится здесь и сейчас, под ногами, совсем не смотря наверх, на звезды. Хёнджин оттого и смирился с тем что его не понимают, а позже и с одиночеством, хотя и мириться тут было не с чем – его оно успокаивало. И несмотря на одиночество, выбирал он именно людей и лица. Ему нравились вздернутые носы, или клюющие с горбинкой, густые темные или тонкие светлые брови, высокие прямые, покатые лбы с морщинами или без, пухлые, тонкие, упругие или мягкие губы, глаза – чего только стоили глаза – будь те зеленые, голубые, серые, янтарные, карие или черные. Вся жизнь наша отражается в наших же лицах и телах, обрамляя их морщинами, шрамами, блеклостью или загаром, веснушками или родимыми пятнами, родинками. Позы и походки отражают характер: бывает, встретишь кого-то с уверенным и прямым станом и аккуратной бесшумной походкой, а бывают и приземистые, сутулые, словно отягощённые невидимым грузом. Хёнджина интересовала всякая раса и всякая её особенность. Ему нравилось обращать внимание на каждого, и наблюдать, анализировать, заходить далеко вглубь наружности. Идея стать художником-портретистом родилась в нём в возрасте 5 лет, и с тех самых пор Хван посвящает этому всё своё время. Окончив средние классы, его отец был вынужден совершить временный переезд в Инчхон, провинция Кёнгидо. Смерть матери. Самое ужасное событие в жизни Хвана. Потерю подростковый разум поначалу не оценил в полной своей мере. Он безучастно томил свои плечи под черным пальто и сначала смотрел на вереницу людей с искаженными лицами, бездыханное позеленевшее лицо матери, а после и на опускающийся гроб. Только когда Хван въехал на машине в новый город, вдруг почувствовал горячие слёзы на белёсых щеках. Одно важное соединительное звено его жизни вдруг сломалось и более не подлежало ни замену, ни починке. Круги. Всё идет по кругу. В старшей школе парень старался быть приведением, фантомом, который просто есть. Уголки губ не поднимались вверх, глаза застыли запотевшим ледяным стеклом. Он сидел в самом конце класса, отдирал кожу с пальцев и наблюдал за шустрыми живыми поездами. Они все идут по кругу. Как жизнь. вперёд и обратно. В один февральский день, когда второй семестр окончился и последнее занятие было пройдено, Хёнджин подошёл к небольшой железнодорожной станции, находившейся неподалеку от территории школы. Не было ни одного поезда или электрички. Рельсы и платформа стали белыми от непрекращающегося снега, старая охранная будка настороженно накренилась вправо. Он спрятал нос в шарф, и натянул спадавшую шапку пониже. — Кажется, они тоже умеют сбиваться с пути, — подытожил резкий голос. — Они? — Поезда. Хван развернулся. Юноша улыбнулся и сунул руки в карманы, перекатываясь с пятки на носок. — Ты же за ними постоянно наблюдаешь? — и он неоднозначно пожал плечами. — Ты где летаешь? — От меня что-то нужно? — Хван проследил за облаком пара изо рта. — Просто вставил свои 5 копеек. Ты не узнал меня? Хёнджин сощурил глаза и отрицательно качнул головой. — Обидно, вообще-то. Мы с одного класса. Хан Джисон. Хан постоял минуты три, не разрывая установившийся зрительный контакт, словно он в лесу случайно столкнулся с перепуганной ланью и боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть шустрое существо. Единственное что успело поменяться после, так это то, что парень с надутыми беличьими щеками по итогу снова улыбнулся, пробурчал что-то односложное и оставил Хёнджина наедине со своим немногословным замешательством. Странный. А когда Хвану показалось, что тот почему-то всегда рядом, то дал ему молчаливое добро. Хотя может именно так молчание расценил Джисон. Хёнджин старался в этом не разбираться. Джисон родился и жил здесь, и, как выяснилось, с первого дня старшей школы приметил для себя именно Хвана, постоянно ошиваясь где-то по близости. Если первый почти без умолку говорил, то Хёнджин играл роль слушателя, опасаясь начать разговор. Хана это кажется совсем не напрягало, даже наоборот – раззадоривало, оттого он решил вплестись своими корнями в повседневную жизнь далеко и надолго. Основная черта Хана – непомерная самодостаточность. Он предпочитает уединение шумным компаниям, но по его же словам, Хван стал первым, с кем ему захотелось подружиться. Джисон обладал каким-то особым, постоянно взрослым взглядом на жизнь и с рвением мог разговаривать на почти любую тему. Он всегда увлечённо наблюдал за тем, как рисует Хенджин, смешно приоткрывая рот в своей задумчивости. Иногда он мог сказать что-то такое, на что ответа ещё не придумали, и тогда посмотришь на его профиль и замечаешь, что его мысли понеслись уже куда-то к звездам. Странный. И такой близкий. Как будто весь он до самой макушки соединён со вселенной, и одновременно далеко и рядом. Везде. Даже под подушечками пальцев. Лицо Хана для Хёнджина с самого первого дня особенно быстро запомнилось и въелось в память. Форма лица угловатая, но чуть сглаженная, с покатым, вдумчивым лбом, вычерченными бровями, правильным закруглённым носом и розоватыми очерченными губами. Глаза хорошо открытые, с немного опущенными грустными уголками и пушистыми ресницами. Радужки карие, на солнце – ореховые, с вкраплениями и мельчайшими впадинками узора. Особенная черта – бархатные щёки, которые тот любит надувать. Хёнджин часто об этом думал, и один раз признался, что Джисон похож на белку, на что тот только улыбнулся и кивнул головой. Окончив школу, оба уехали в Сеул: Хёнджин поступает в университет Хонгик на факультет истории искусств и живописи, Джисон в университет Соганг на факультет клинической психологии. Они поначалу подрабатывали музыкой, а позже в студию звукозаписи стал ходить только Хан. Гитара Хёнджина, обклеенная стикерами и разрисованная акрилом, побывавшая во многих городах, местах, стоит на подставке у него в квартире, и используется, когда Джисон навещает его. Этот инструмент сродни чему-то родному, покоится как старый альбом с фотокарточками, теплит в себе лучшие времена. Хван усмехнулся запылившимся воспоминаниям. Поскольку активность бессознательного в творческом процессе сопряжена с особым состоянием сознания, творческий акт иногда совершался во сне. Каждый, кто предстал перед ним в сновидении, позже был зарисован, но впоследствии забывался и терялся в бесчисленном потоке лиц. Но светловолосая незнакомка так и осталась лишь каким-то фантомным образом, манящим, зазывающим к себе. Во снах он видел её спину, волосы, руки, ноги, но никогда лицо. Хёнджин протянул руку к телефону. 22 апреля, 20:21. За всё это время он её видел три раза, но сколько бы не пытался нарисовать, всё было без толку. Да, на бумаге Хван видел чем-то чудесную, славную девушку, но это была не она. Не видя лица, он непреклонно считал, что на каждой его работе абсолютно точно незнакомка не получалась. Шестое чувство? Хёнджин не смог бы ответить. Было только две зарисовки, которые он не смял и не разорвал. Но всё что там было – девушка без лица. Оторвав бумажный скотч от холста, парень взял рукой работу, смял и бросил в угол комнаты. Ему определённо нужно было проветриться.

***

Хван, накинув поверх домашней одежды легкую ветровку, покинул квартиру. Когда вечерний ветер наконец тронул его лицо, он жадно вдохнул воздух полной грудью и расправил ноющие плечи. В районе Йонсан-гу, где он проживал, находится сильно полюбившийся ботанический сад Намсан. Это место, где можно было часами наблюдать за неторопливыми цветами, за тихими заводями с камышами, а после подниматься в гору, и смотреть на угасающий сумеречный город. Хван хмыкнул и свернул в сторону сада. Он вспомнил о деревьях сакуры, начинающих цвести ближе к маю, и отметил про себя, что обязательно придёт туда позднее. Хёнджин зашёл по пути в круглосуточный продуктовый магазин, чтобы взять маковый рулет и холодный чай. Стоит набрать Джисону.

***

Поднявшись на смотровую площадку горы Намсан, Хван прошёл к ограде и облокотился. Вид ночного Сеула простирался на километры вперед, был таким небольшим, что казалось, поместился бы на ладони. На город словно одели купол с сияющими драгоценностями – так много было звёзд. Надоедающий шум остался внизу, был неясным, а здесь пели свои песни сверчки и жалобно тявкала восточная совка. Хёнджин посмотрел на раскидистую, и пока что голую сакуру над своей головой. На одной тонкой и короткой ветке распушился бледно-розовый цветок. Какой ранний — Мне завтра в клинику с утра ехать, а он погулять захотел, — раздался позади недовольный тон Джисона. — И тебе здравствуй, — Хван повернулся и прошёлся взглядом по его лицу. — Завтра практикуешься? Хан хмыкнул что-то одобрительное и подошёл к ограде. — Кислое у тебя лицо. — Ты мне это всегда говоришь, — протянул Джин. — Рисовать в последнее время не получается. — Случилось что? — Не знаю, я… — парень запнулся. — Странные сны, просто, эм… о девушке. — И что там? — Джисон лениво, но с интересом в глазах глянул на него через плечо. — Пытаюсь зарисовать, но никак не увижу лицо, — Хёнджин сунул руки в карманы и отошёл назад. — Ну, психолог, поясни-ка мне на счёт этого. — В интернете значение почитать не можешь? — съехидничал Хан. — И что там будет? Ждите ссору с женой? Джисон усмехнулся. — Совсем её не знаешь? Тот отрицательно покачал головой. — Ну, значит мертвец приснился, — младший развернулся и похлопал того по плечу. — Сходи к монахам. — Шутник недоделанный, — Хёнджин отвесил ему подзатыльник. Хан по-детски округлил глаза, зашипел и потянулся рукой к шее, начиная потирать её. — Дубина двухметровая, ты хоть силы рассчитываешь? Джин улыбнулся и наконец заметно расслабился. После недолгой прогулки и беготни, они пошли в ресторан отужинать кальбитханом* и соджу, и только около 11 часов вечера покинули заведение. Хёнджин половиной веса облокотился о Джисона, и в несвойственной ему манере, что-то много и долго говорил. Они прошли два квартала, прежде чем Хан пересёкся взглядом с русоволосой девушкой, проходящей мимо них. В воздухе тонко зазвенело. Он притормозил и обернулся, полагая, что та что-то обронила. На улице больше, кроме них, никого не было. Джисон нахмурился, качнул плечом и протянул руку, чтобы остановить такси. 270722