и в душе спокойно, потому что ты в любом случае не можешь дышать

Одни твердят - мир сгубит пламя, другие – лед. Поскольку я в пылу желаний сгорал не раз, мне ближе пламя. Но если смерть двойная ждет наш мир, то злость, что есть во мне, шепнет: "поверь, дружок, и лед с задачей справится вполне."

За последние шесть месяцев Майк осознал, что страх может быть хорошей вещью. Изнанка вошла в Хоукинс, и миры больше не были разделены. Первоначальная идея заключалась в том, чтобы остаться в хижине Хоппера, пока все не смогут принять решение, которое не было бы односторонним. Сейчас было не время отчаиваться и выходить за дверь, предпринимая действия, которые могли бы подвергнуть всех риску. Защита друг друга была девизом, и никто не был готов снова подвергать опасности тех, кого любил. Точно не после того, как они только что вызволили Хоппера из русской тюрьмы. Поэтому первую неделю они были неподвижны и точно молчаливы, приспосабливаясь к новому способу выживания, который им предстояло принять с этого момента. Но им нужно было как-то выбираться: запасы были на исходе, и даже если они понятия не имели, что найдут, у них не было другого способа узнать этого, кроме как выбраться и проверить. О том, чтобы отправить Оди с кем-то из компании, Хоппер и речи не заводил, поэтому большую часть дней она, как бы ни была нетерпелива и раздражена, проводила в своей комнате. Она хотела покончить с этим. Она была уверена, что у неё хватит сил. Месяцы пролетели так быстро, что Майк едва успел понять, что у них произошло. Отчасти в хижине они были в безопасности от любого зла, которое могло представлять альтернативное измерение, но за Оди по-прежнему охотились правительственные люди и их военные, и это многое усложняло. Время поджимало, Векна-Один-Генри был ослаблен, ранен, но это ненадолго. Действительно ненадолго. На четвёртом месяце Уилл впервые увидел видение. Но, конечно, с Уиллом всё было по-другому. Конечно, всё, что связано с Изнанкой, случается по-другому лишь из-за присутствия Уилла. Ему не нужна была музыка, и когда он вышел из транса, не было ни учащённого дыхания, ни облегчения от осознания того, что это было не по-настоящему. Уилл выглядел изумлённым и не успел моргнуть, как Оди взяла его за плечи и легонько встряхнула, называя по имени. Уилл моргнул и некоторое время смотрел на неё, пока не обнял. Его рассказ о пережитом был похож на эпизоды с Истязателем Разума: в одну секунду он был здесь — Хоукинс, хотя и под влиянием Изнанки, — а в следующую его одолевало чувство беспомощности, в то время как перед его глазами виднелись разрушения и обещание ещё большего хаоса. Векна показал Уиллу, что ему ещё предстоит сделать, точно так же, как он сделал это с Нэнси. Дальше становилось только хуже. На случай, если что-то изменится или пойдёт не так, как ожидалось, они всегда держали под рукой любимую музыкальную кассету Уилла. Уилл начал рисовать то, что видел в видениях. К пятому месяцу он стал говорить меньше, и больше всего общался с Оди или матерью, и, вероятно, с Лукасом, который всегда спрашивал, как дела у Макс. И Майк был... готов сойти с ума. Но ему приходилось напоминать себе, что страх потерять его — это хорошо. Потому что это означало, что он всё ещё рядом. Если Майк всё ещё сохранял страх, сжимающийся в животе каждый раз, когда он смотрел на него, это было хорошо. Потому что он всё ещё был жив. И Майк мог жить с этим, если это означало, что Уилл будет таким всегда. Живым. Так что ему ничего не оставалось делать, кроме как затолкать свои чувства так глубоко, как только он мог, и проглотить комок в горле, когда Уилл прошёл мимо него по хижине, не удостоив его и взглядом. Никаких разговоров. Никакого блеска сочувствия в его глазах, когда, рассеянно подумал Майк, его глаза в конце концов нашли его глаза. Иногда Майку казалось, что он сейчас сойдёт с ума, распахнёт дверь его спальни и закричит: "Поговори со мной! Ну же! Поговори со мной!", но вместо этого он со слезами на глазах бежал в объятия Оди, и она терпеливо ждала, пока он остановится. Она не спрашивала, почему он плачет, но он знал, что у неё должно быть что-то на уме. Теория подтвердилась, когда Оди однажды сказала ему: "Он поговорит с тобой, когда всё успокоится". И Майк всегда хотел ответить: "Я могу сделать так, чтобы всё успокоилось. Я хочу, чтобы ему стало лучше". На шестом месяце видения стали более регулярными, и Уилл говорил только тогда, когда это было действительно необходимо. Никто его не беспокоил, и ему разрешили часами уединяться в своей комнате, как будто это очень разумный выбор в такое время. Майк начинал злиться, потому что надеялся, что Джойс или Оди, которая постоянно пыталась поговорить с Уиллом, остановят его. Но они согласились дать ему передышку, потому что было о чём подумать, и Уилл почувствовал бы себя задушенным, если бы они посмели поставить его в положение беспомощности. Майк считал, что всё это полная чушь. И он очень устал. Когда он увидел, что Уилл отказался от обеда и снова ушёл в свою комнату, к своим рисункам, где большинство каракулей можно было узнать, он решил, что поговорит с ним в тот же день. Майк проигнорировал укоризненный взгляд Оди, когда вставал с дивана. Он думал, что она остановит его, когда он направится в комнату Уилла, но она этого не сделала. Майк понимал, что Уилл — её брат, и что она знает, что для него лучше, но он тоже знал. И расстояние убивало его. Он знал, что если постучит в дверь и назовёт себя, Уилл любезно пошлёт его подальше. Майку нравится думать, что Уилл может быть добр к нему, даже если выпроводит его из комнаты. Он не хочет думать о холодном взгляде Уилла. Он не хочет думать о том, что Уилл будет равнодушен или груб. В порыве смелости Майк открывает дверь, пронзительно захлопывает её за собой, обнаруживая на полу три надувных матраса — Джонатана, Нэнси и Джойс. В комнате царил беспорядок; кровать, на которой сидел Уилл, была полностью перевёрнута, на ней валялись бумаги и столько пледов, что трудно было сосчитать. Рисунки в основном были брошены на надувные матрасы, другие — на маленький столик рядом с кроватью, и Майк мог видеть остальные каракули, потерянные на полу. — Привет, — с трудом выговорил он, удивляясь, что Уилл не поднял голову, чтобы посмотреть, кто так некстати ворвался в комнату. Уилл встряхнул лист, на котором писал, и положил его на стол рядом с собой, взяв другой чистый лист, чтобы... ещё писать? Майк подумал, что это будет рисунок, как и многие другие, но заметил мелкий, небрежный почерк по всей бумаге. — Привет, — ответил Уилл с нотками неуверенности в голосе, но всё ещё сосредоточенный на том, что делает. Майк сказал первое, что пришло ему в голову. — Жильё здесь не самое лучшее, — указывает он на спальню. Если бы Майк не уделял ему столько внимания, он не смог бы увидеть, как Уилл кивает головой, показывая, что он согласен. Майк в экстазе от того, что просто находится здесь, разговаривает (пусть и не совсем правильно) с ним. — Оди наверное с миллион раз говорила мне, что я должен оставить тебя в покое. Уилл не поднимает глаз, продолжая писать. — Почему ты решил, что Оди ошибается? — Я не знаю... Вообще-то, я знаю, что она права, — быстро говорит он. — Но в каком мире я бы позволил тебе изолировать себя от всех, от всего, сейчас? Уилл не отвечает. Майк быстро замечает письмо Макс, наполовину смятое у него на коленях, как будто его пощадили, чтобы не порвать. Он понял это по цвету бумаги — точно такую же он получил сегодня, когда Лукас пришёл сообщить им новости. — Это письмо Макс, — замечает он. — Да, — говорит Уилл, очень тихо. — Она подала мне очень хорошую идею. Взгляд Майка переходит на бумагу, исписанную почерком Уилла, лежащую на маленьком столике. — О, — говорит Майк, — ты пишешь письма. Для всех, — это должен был быть вопрос, но его голос был слишком непреклонен для этого. — Нет, — отрицает Уилл. — Только для одного человека. Учитывая то, как Уилл быстро проводит карандашом по бумаге и по другому, полному листу, Майк делает вывод, что это скорее дневник, чем письмо. — Тебе есть о чём поговорить, — у него пересохло в горле, и он прочищает его, прежде чем продолжить. — С этим человеком. — О мыслях всей жизни. Майк думал, что потеряет сознание. Во-первых, что Макс могла написать в своём письме Уиллу, чтобы побудить его также написать одному человеку? Это не имело смысла. Макс и Уилл не были близкими друзьями, хотя у них не было никаких проблем друг с другом. Они просто не очень-то общались, и Майк мог сказать, что Уиллу всегда нравилась идея, что она будет участницей компании. Это случалось редко, но Макс обычно выглядела мило, когда упоминала Уилла. Они были добры друг к другу. Тем не менее, это не имело смысла, и Майк ненавидел чувствовать себя потерянным. Какого чёрта? Он чувствовал себя так уже почти семь месяцев. Семь месяцев! Как он мог позволить Уиллу так часто ускользать от него? Почему он ворвался в эту комнату только сейчас? Почему не раньше? — Ладно, — Майк проглотил свои мысли, засунув эту тему в ящик внутри своей головы. — Мы собираемся поговорить об этом? Наконец, Уилл поднимает голову; карандаш неуверенно упирается в бумагу. — Поговорить о чём? — О твоих видениях, — заканчивает Майк более низким, более уверенным, более ровным голосом. Голос и поза Уилла остаются неизменными. — О чём тут говорить? Руки Майка дрожат, а он всё ещё стоит посреди комнаты, не зная, что именно делать и можно ли ему вообще садиться на кровать. — Я... я не знаю, я не... Ты просто не... Ты больше не говоришь об этом, — испуганно заканчивает он. — Кроме как с Оди. Уилл внимательно слушает, но вскоре берёт свой карандаш и возвращается к письму. — Потому что не о чем говорить. Всё становится таким же, как раньше. Те же видения. Майк чувствует, что не совсем отстал от жизни, потому что Уилл хоть и неохотно, но что-то сказал. Он решает осмелиться ещё немного. — Что именно — те же видения? Ты не говоришь, Уилл. — Если бы было о чём поговорить, я бы сказал. — Но не мне, — не задумываясь, бормочет Майк. Карандаш снова останавливается на секунду, а потом снова начинает черкать. — Не тебе. Майк даже не может дать себе шанс быть шокированным таким твёрдым ответом. — Тогда мы можем поговорить об этом? Уилл уставился на него без выраженых эмоций. — О чём? Майк диким жестом проводит рукой между ними, пересекает оставшееся пространство, разделяющее их, и садится на край кровати. — О нас. В пустоте взгляда Уилла вспыхивает пламя. — О нас? — Да, — подтверждает Майк. — Можем ли мы говорить о том, что за всё это время мы обменялись пятью или шестью словами максимум? Ты ожидаешь, что я не отреагирую на это? — Я ожидаю, что ты будешь больше слушать мою сестру, Майк, — немедленно отвечает Уилл. — Когда она говорит, что мне будет лучше, если ты оставишь меня в покое, это правда. Пульс Майка учащается. — Правда? Потому что я не могу заставить себя поверить в это, — он прекрасно понимает, как отчаянно звучит его голос. — Потому что это далеко от правды. Потому что ты многое скрывал от других, Уилл, но со мной этого не было почти никогда. Ты всегда смотрел на меня первым, ты всегда говорил мне первым, ты доверял всего себя мне первому. Ты... ты не мог забыть об этом. Я всё ещё помню. А теперь всё хуже, теперь между нами всегда стена, теперь ты больше не разговариваешь. Только изредка с Оди. Я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь представить, каково это чувство. Оно разбивает меня! И я хочу, чтобы это прекратилось. Я хочу иметь возможность быть здесь, хочу, чтобы ты снова был собой, и мне плевать, что я выгляжу сумасшедшим. Я хочу стать для тебя тем, кем я был раньше. Как я могу это сделать? Есть ли способ? Как я могу отмотать всё назад и вернуть всё назад? Могу ли я вернуть тебя? Я, может, и схожу с ума, но эти люди там ещё больше сходят с ума, если оставляют тебя здесь, совсем одного. Глаза Уилла закрыты, но Майк не может понять, скрывает ли он какие-то эмоции или собирается потерять терпение. Дыхание, срывающееся с губ Майка, торопливое и нервное, от долгой речи, в которой он не делает ни одной паузы, а грудь Уилла медленно поднимается и опускается — как будто он очень старается контролировать то, что действительно хочет сказать. — Пожалуйста, — наконец шепчет он на одном дыхании, открывая глаза. — Пожалуйста. Оставь меня в покое. Майк позволяет звуку шока вырваться из задней части горла Уилла — недоверчивому смеху. — Нет. Медленные движения Уилла остановились. — Что? — Нет... я не уйду отсюда. Если только ты не закричишь, зовя Оди, — поясняет Майк. — Но ты не собираешься этого делать, так что всё будет так, как я только что сказал. Я не уйду. Уилл отпускает всё тот же скептический смешок, и теперь Майк уверен, что он сердится. — Мне не нужно звать Оди. Я сам могу вышвырнуть тебя отсюда. Майк сильно сомневается в этом. — Тогда попробуй. Он знает, что дразнится и сильно рискует, но ему всё равно. — Ты несерьёзно, — резко возражает Уилл; его голос выдаёт ухмылку, которая также нарисована на его лице. — У тебя есть выбор: либо ты позволяешь мне остаться, и мы поговорим, либо тебе придётся очень постараться, чтобы вышвырнуть меня отсюда, а это будет непросто. Ответ Уилла приходит быстро. — Я уверен, что это будет легко. Майк даже не шевелится. — Тогда я жду. Они смотрят друг на друга в течение, как им кажется, долгих минут, но проходит менее пяти секунд, прежде чем Уилл снова начинает писать на бумаге, хмурясь. Наступает мгновение тишины, потому что Майк подумал, что сейчас его, наверное, выгонят, но этого не происходит — его игнорируют. Уилл пишет на листе, как будто в комнате есть только он. Ну... Это лучше, чем быть выгнанным. В какой-то момент он заговорит, думает Майк. Даже лучше — в какой-то момент ему надоест молчание, и у него будет два варианта, но один был полностью исключен — он не собирался выгонять Майка из комнаты. Оставался только один: отказаться от обета молчания и заговорить. Внезапно Майку показалось, что он мог бы остаться здесь надолго, только в молчании. Ведь в течение нескольких месяцев он был лишён даже этого — молчания с Уиллом. Это было неудобно, и ему казалось, что он не может дышать — примером тому была тишина на заднем сиденье "Surfer Boy Pizza", когда он впервые увидел картину, нарисованную Уиллом. Но здесь, в Хоукинсе, молчание было мучительным. Невыносимым. Горестным. Но теперь он мог молчать с Уиллом без ощущения, что в следующую минуту умрёт, и это был прогресс. Или просто власть над регрессом, чтобы его не замечали. — Видения, — сначала Майк подумал, что бредит голосом, точно таким же, как у Уилла, но это было не так. Он говорил. С ним. Молчание длилось меньше, чем Майк себе представлял. — Они быстрые. Как воспоминания. Такое ощущение, что мне что-то напоминают... Нет, напоминают ту неделю в 1983 году. Но я вижу всё гораздо чётче. Я вижу себя. Майк поздно просыпается от осознания, пронизывающего его тело, и ему приходится напомнить себе, что он должен ответить. — Ты видишь себя? Как? Уилл кладёт бумагу и карандаш рядом с собой на кровать, и теперь он полностью смотрит на Майка. — Я не знаю. Но я как будто смотрю на это с другой стороны. И я знаю это место гораздо лучше, чем моё детское "я". У меня больше практики. Хитрости. Я выгляжу более опытным, а ребёнок, который бежит — моё детское "я", — всегда напуган. И я продолжаю наблюдать за ним... пытаюсь выбраться и терплю неудачу. Майк напрягается. — Как ты думаешь, что он имеет в виду? Уилл не задумывается над этим, как будто уже знает ответ, но не отвечает. — У меня эти видения повторяются с начала месяца. — Это не значит, что они не важны, Уилл, — говорит он с явной осторожностью. — Почему он продолжает показывать тебе именно это? Уилл не выглядит слишком встревоженным по этому поводу. Даже не обеспокоенным. — Он хочет поговорить. Я знаю, что он хочет пообщаться со мной. Но видения так быстро заканчиваются, и я не знаю, что делать, чтобы они длились дольше. В этот момент Майк чует проблему. — Уилл... — Он хочет делать это только со мной, — перебивает его Уилл. — Он хочет, чтобы я был уязвим. Он хочет, чтобы я чувствовал себя слабым, маленьким, беспомощным, как ребёнок в видениях. Он хочет, чтобы мне было так же страшно, как мне было на той неделе. И он ничего не скажет, пока этого не произойдет. Майк чувствует жар от страха, холодную дрожь, противоречащую поту, который начинает выворачивать его внутренности. — Уилл... Это не... чёрт! Это небезопасно! Так не должно быть, — задыхается он в ужасе. — Этого не должно быть... Боже. Чёрт возьми! Ты знаешь, что Оди это не понравится... — Она знает, — снова перебивает Уилл. — Я не делаю из себя жертву, Майк. — О, точно, ты не... Боже, Уилл! Она знает! Какого хрена? Уилл чуть наклоняется к нему. — Майк, что бы он мне ни показал — это даже близко не сравнится с тем, что я видел на самом деле. Я не боюсь. — А я боюсь! — отвечает Майк. Уилл стоит на месте. — Ты не должен бояться. — Посмотри, что случилось с Макс, — пытается он втолковать без запинки. — А потом это! — он оглядывается на лист, который писал Уилл. Уилл закатывает глаза. — Она просто подала мне идею, — говорит он. — Ты хотел поговорить, и это то, что я должен был сказать. Можешь идти. — Да, я хотел поговорить, а не узнать, что ты пытаешься выманить его на разговор! Пожалуйста, Уилл, это просто неправильно! Уилл удивителен, но бесстрастен, и тут Майк понимает, что он уже принял эту мысль как единственно правильную. — Уилл... — Майк, — говорит он одновременно. — Ты хочешь покончить с этим? Майк кивает. — Да, конечно, хочу, но... — Вот и всё, — обрывает он его. — Всё закончится, когда он скажет то, что должен сказать. И... Майк поднимает бровь. — И? — Я хочу знать, — признаётся Уилл. — Я хочу посмотреть на него и спросить... я хочу спросить так много вещей, Майк. И я должен себе это. Если... Если сейчас всё будет заканчиваться, я хочу знать, почему... почему я был выбран. Мне нужно, чтобы он сказал мне. Я хочу... жить дальше. Я больше никогда не хочу сюда возвращаться. Хочу исправить себя. Майк хочет плакать, но он также хочет свернуться калачиком в объятиях Уилла и остаться там навсегда. — Хорошо, — едва может пробормотать он. — У нас всё будет хорошо. Однако Уиллу удаётся вслушаться. — Да, — говорит он. — С тобой всё будет хорошо. У мамы есть Хоп, у тебя есть Оди, у остальных есть старые друзья... Ты знаешь, Макс будет в порядке. Я знаю, что будет. — А у тебя есть я, — возражает Майк. Уилл сухо сглотнул. — Верно. Майк чувствует необходимость повторить то же другими словами. — Я всегда буду у тебя... и сейчас, и потом, — он думает, что ничто на свете не заставит его отвести взгляд от лица Уилла. — Могу ли я вернуть нас? Могу ли я вернуть тебя? Уилл просто смотрит и неловко бормочет: — Я всегда был здесь. — Часто казалось, что нет. Уилл пожимает плечами, всё ещё неуклюже. — Я могу сказать то же и о тебе. — И мне жаль, — настоятельно говорит Майк. Уилл снова пожимает плечами. — Мы уже говорили об этом раньше. И это правда. Но эти разговоры не кажутся бесполезными, потому что Майк чувствует, что с каждой секундой теряет Уилла всё больше. — И всё же в итоге я теряю тебя. Уилл замирает, глядя куда угодно, только не в тёмные глаза Майка. — Это не твоя вина. — О, — шепчет Майк, — но и не твоя тоже. — Может быть, — шепчет Уилл в ответ. — Я не очень-то помогаю. Майк считает, что Уилл и так делает более чем достаточно. — Нет. Ты прощаешь меня каждый раз, а я снова и снова веду себя как болван. Уилл слегка хихикает, и внимательное, обиженное лицо Майка светлеет. — Я скучал по тебе, — промурлыкал он; слова вертелись у него на языке с такой любовью, что их трудно было выпустить наружу. — Я скучал по тебе так сильно, что это походит на безумие. Уилл очень хотел иметь возможность сказать что-то в ответ, что-то, что сделало бы видимой ту безумную тоску, которую он чувствовал... которую он всё ещё чувствует. Но это было сложно, а Уилл не умел говорить о чувствах. Не сейчас. — Прости, что заставил Оди держать тебя на расстоянии, — вот что он сказал. — Если бы мы были слишком далеко, она бы даже шпионила за нами, — позволяет себе вздохнуть Майк. Уилл снова смеётся. — Она беспокоится. Совсем чуть-чуть. — Чуть-чуть? Уилл не уловил шутливого тона, и его голос звучал вполне серьёзно, когда он отвечал. — Она беспокоится не только обо мне. После инцедента с Макс она осторожна. И она хочет помочь. Знаешь, из всех нас она очень хочет защитить тебя. Ты — один из приоритетов. Майк кивает, потому что Оди никогда ничего не делает без объяснений, и если Макс жива и поправляется, то благодаря ей. Но в голове Оди всё складывается иначе. Вся эта история с супергеройствованием подавляет, переполняет её. Это напоминает ему его отчаянную речь в ту самую ночь. — Да, конечно, наверное, — говорит он впопыхах. — Мы расстались, — он жалеет о том, что ляпнул, только когда слышит собственные слова. Господи, Майкл? Почему ты такой? — Я и Оди, — ты такой глупый. Уилл убирает со своего лица старательное, настороженное выражение, которое было на нём на протяжении всего разговора; которое было на нём уже несколько месяцев, и это не удивляет Майка. Конечно, Оди не стала бы упоминать о разрыве с Уиллом. Конечно. Майк почти рад, что Оди не решила попробовать снова и переделать их историю, когда они расстались. Почти — это преуменьшение. Он определённо рад, что Оди этого не сделала. — Вы расстались? — спрашивает он с лёгким сомнением в голосе. — Оди никогда не говорила мне об этом. Типа, никогда. — Прошло некоторое время, — позволяет себе сказать Майк. — Думаю, только четыре, может быть, пять недель после нашего приезда. Она всё ещё не говорила со мной конкретно, а когда разговор состоялся... всё получилось вот так. — Ты мог бы мне сказать, — Уилл краснеет и осознаёт подтекст своих слов только позже. Он ведь игнорировал Майка в течение нескольких месяцев. — Ну, ты... ты, наверное, сказал бы мне, если бы мы разговаривали. Майк облегчённо смеётся. — Да. Я бы сказал. — Мне жаль, — размышляет Уилл, потому что сам Майк не выглядит слишком опечаленным этим событием. И Оди тоже, судя по тому, что он помнит о том, как она вела себя во время их разговоров. Оди не очень хорошо умеет скрывать свои эмоции, и Уилл заметил бы, если бы у неё на уме были какие-то другие заботы, кроме самой большой из всех. Майк пожимает плечами. — Всё в порядке, — признается он. — Лучше, чем было бы, если бы мы всё ещё были вместе. Уилл молча переваривал это, а затем кивнул. — О. Тогда ладно, — смягчает он своё выражение. — Если ты ранил её, я бы ударил тебя. Но я знаю, что она этого не заслуживает. Майк разражается смехом. — Видишь? Вот почему она думает, что она твоя как личная охрана или что-то в этом роде. Вы два грёбаных чрезмерных защитника. Уилл смеётся вместе с ним, потому что это действительно правда. Он готов пойти на край земли ради своей сестры, и она сделает то же самое. И это звучит так просто, как будто так и должно быть. Глядя на очень искусные рисунки Уилла, разбросанные по всей комнате, он мысленно проецирует образ той хорошо выполненной картины, которую он с удовольствием получил семь месяцев назад. Это задевает ещё одну тему, которую он хотел обсудить с Уиллом. — Знаешь... твоя картина, — говорит он более спокойно, прочистив горло от недавнего смеха. — Моя картина, — поправляет он с застенчивой улыбкой. Уилл слегка отстраняется. — Что с ней? Глаза Майка путешествуют по всему острому лицу Уилла, от его сложенных воедино бровей до слегка раздвинутых губ, а затем по его чуть более длинным волосам, длиннее, чем он видел в начале тех забытых Богом весенних каникул. У Уилла есть несколько заметных вмятин от часов, проведенных без сна, его тёмные круги стали более заметными, и в его лице есть что-то новое, чего раньше не было. В его красивых глазах появилась усталость. Майк вздыхает и возвращает взгляд к рисункам, потому что он смотрел и анализировал его, даже не моргая. — Ты нарисовал... ты дал мне её, и... это был ты. Не было никакой Оди... в этой истории. Она была лишь твоей. — Это она тебе сказала? — Уилл подчёркивает хорошо поставленное, намеренное замешательство в своём голосе. — Нет... нет, она ничего такого мне не рассказывала, — уверяет Майк. Уилл немного закрывается в своей позе; его плечи опускаются к изголовью кровати, а рука собирается вернуться назад, чтобы взять карандаш для письма. О, хорошо. В этот момент он снова начинает вести себя холодно. И сейчас он скажет мне уйти, — Майк думает. — Она ничего мне не сказала. Я не говорил с ней о картине, — снова подтверждает Майк, прежде чем Уилл что-нибудь скажет. — Но я... я имею в виду, я... Я предположил, что... что... ты... чёрт, это так глупо. Я предположил, что ты солгал о том, что это она попросила тебя нарисовать её. Майк может только надеяться, что побудил Уилла спросить, почему, но у него мало надежды. Уилл хватает карандаш и смотрит на лист у себя на коленях. — Почему ты так решил? Майк размышляет, потому что существует множество версий ответа на этот вопрос. Он говорит первое, что приходит ему в голову. — Потому что Оди ни черта не знает о D&D. Уилл обдумывает это и издаёт глупый хрип в горле, как будто хочет посмеяться над собой. — Да. В этом есть смысл. — Есть? — Майк пытается. —Да... ты прав. Оди не просила нарисовать картину. Она понятия не имела, что я рисую... Она много раз просила меня посмотреть. Так что, да. Это была моя работа. Майк должен проверить, колотится ли у него сердце по-настоящему, поэтому он агрессивно сглатывает слюну. — Всё это? — он пробует снова. — То... то, что ты говорил... все эти детали, они тоже были твоей задумкой? Уилл думает о том, чтобы отступить и сказать, что он не имел в виду все детали, не имел в виду себя. Он думает, но не делает этого. — Да. Да? Так ли он ответил? А как же сердце Майка, едва не прорвавшее грудную клетку от сильного удара? Он думал, что умрёт. Он был уверен. — Чёрт, — заикался Майк, и он знал, что его выражение лица не отражает того, что он действительно чувствует, поэтому он покачал головой, позволяя улыбке расти. — Ты серьёзно? У Уилла закружилась голова. — Да. — Сука, — с недоверием произносит Майк. — Майк. — Блять! — Майк! — Боже правый! Уилл в полном замешательстве. — Я бы хотел, чтобы ты перестал материться. — Прости, — поспешно извиняется Майк. — Я просто не могу... я просто не могу... уложить это в голове. Это слишком сложно. В реакции Уилла есть что-то пустое, неопределённое, апатичное. — Хорошо. Майк чувствует толчок в животе, и это не тот хороший страх, к которому он адаптировался. Это страх, который заставляет тебя немного притормозить. Это страх, который предвосхищает отказ. Очевидно, что он долго не перестанет быть дураком. Вот он и гадает, гадает и гадает, предполагая, что то, что Уилл сказал семь месяцев назад, всё ещё не потеряно, и что он всё ещё чувствует всё это, что он всё ещё нуждается в Майке и страшно боится его потерять. Прошло много времени... кажется, что годы, если Майк осознаёт, что почти не разговаривал с Уиллом. А до этого он всё ещё был дерьмовым другом, который не общался с ним и не думал о том, что говорил. — Я... ну, извини. Я не хотел... — Всё в порядке, Майк, честно, — снова говорит Уилл. — Я не хотел выглядеть так, будто насмехаюсь, — заключает Майк, делая вдох, чтобы продолжить. — Я хочу кое-что сказать. Уилл выжидает. — Я влюблён в тебя. Я не могу вспомнить времени, когда не был, даже если я никогда не замечал этого. И... и я знаю, что я скорее всего опоздал, и что всё может закончиться совсем скоро, что мир закончится, и... и что есть очень, очень высокий шанс, что я всё испортил, прежде чем узнал об этом. Я знаю, что я многое испортил между нами. Я знаю, что я не был твоим лучшим другом последний год, и что я стал ещё хуже несколько месяцев назад. Я даже не знал, что могу наделать столько глупостей, но... но... но я люблю тебя, и это всё ещё правда, и всегда ею будет. И я идиот. Чёрт, я идиот. Я знаю... я знаю, что ты согласен, я знаю, что ты ненавидел меня когда-то, и я знаю, что время не совсем подходящее, и я знаю, что это может полностью разрушить любые остатки наших отношений. Но я также знаю, что я никак не могу пройти ещё через одну смерть близкого мне человека, который не будет знать... что я люблю его, и что я люблю... всё твоё, я люблю нас, я люблю, какими мы были, и что я сделаю всё, чтобы вернуть это. Я сделаю всё, Уилл. Молчание. Затем... — Хорошо, — вздохнул Уилл. Снова тишина. Затем стук в дверь. Даже не нужно стучать дважды, чтобы дверь открылась хотя бы на четыре сантиметра для появления Оди. Она демонстрирует обеспокоенную улыбку для Уилла и любопытную и уличающую для Майка. — Я думаю, Нэнси хочет тебе кое-что показать. Что? — Нэнс? — Майк поражается ржавому и задыхающемуся тону своего голоса. — Да. — Хорошо, — говорит он, вставая с кровати. Майк так сильно хочет провалиться сквозь землю. И ему кажется, что он сейчас побежит в ванную, когда выйдет, потому что Нэнси не хочет ничего ему показывать, а Оди наверняка подслушивала. Обманщица. Он не может на неё злиться. — Майк, — зовёт Уилл, сжимая в руках лежавшую у него на коленях бумагу, на которой ещё не всё было написано. Также он поднял полностью исписанный лист, который лежал на маленьком столике рядом с кроватью. Он аккуратно сложил два листа и протянул их Майку. Идея, которую подала ему Макс. — Она знала... обо мне. Она говорила об этом в этом письме, — сказал он, зная, что Майк поймёт его. Оди всё ещё стояла у полуоткрытой двери. — Майк? Пойдём. Майк дрожащими руками взял протянутые ему листы. — О. — Майк? — настаивает Оди. — Да, я иду, — он ловит проблеск одобрения в её глазах и улыбается. Спотыкаясь, он доходит до двери и, когда Оди закрывает её, бежит в ванную. Он не хотел рвать, ему просто нужно прочитать содержание листов, которые написал Уилл. Его руки едва могут удержать бумагу, которую он разворачивает, перед этим убедившись, что запер дверь. Теперь ничто не может его остановить. Первый лист, тот, что был полностью исписан, спереди и сзади, почерком Уилла, начинался так: К чёрту! К чёрту. К чёрту. Всё в порядке. Макс покончила с этим. Я Я всегда был полностью влюблён в тебя. Я не думаю, что это что-то, что я мог бы уменшить, сделать не таким важным для меня. Я не хотел. Я хотел иметь эти чувства. Но против моей воли Но я не могу ничего сделать, чтобы помочь себе. Я влюблён в тебя. К чёрту всё это. Я всегда буду. Я, Уилл Байерс, всегда буду влюблён в тебя, Майк Уилер, до конца того, что я могу назвать своей жизнью. Вот и всё.