Berlin Angel

Ich weiß, ich hab gesagt

Ich bin heute am Start

Aber ich komm nicht klar und da

Wo ich schon tausend Mal war

Will ich heute nicht hin

Weil da immer die gleichen Leute sind

Und weil ich müde bin

Я знаю, я сказал,

Что сегодня приду,

Но я не смогу и не пойду туда,

Где уже тысячу раз был.

Не хочу сегодня идти туда,

Потому что там всегда одни и те же люди,

И потому что я устал.

– AnnenMayKantereit, Ich geh heut nicht mehr tanzen

***

      Берлин в феврале совершенно несчастен.       Небо висит низко, серое, полное от не прошедшего дождя и выхлопных газов над покрытыми инеем улицами. Люди в мрачном расположении духа и мрачной одежде шагают по тротуарам, посыпанным хрустящей солью, как злобные ракеты. Фасады многовековых зданий рушатся от запущенности под слоями граффити.       Берлин в феврале совершенно несчастен. Или дело в Сириусе.       Онемевшими пальцами он нажимает на сияющую зеленую кнопку, чтобы открыть дверь вагона, и быстро отступает вбок, выпуская тонкую струйку сердитых пассажиров наружу. Кажется, будто каждый из них заглядывает Сириусу прямо в глаза, говоря «ты пустое место». Он вежливо улыбается, не смотря ни на кого определенного, и позволяет утащить себя в зияющую пасть поезда, словно маленький пузырь в потоке мыльной воды, утекающий в слив кухонной раковины.       Все сидячие места заняты, и Сириус быстро проходит в конец вагона, становясь у противоположных дверей — одно из его любимых мест в здешних поездах. Это было роскошной возможностью избежать великолепной перспективы провести поездку, уткнувшись кому-то в подмышку, а еще тут есть ручка, за которую можно ухватиться, и выход ближе. Как и все хорошие вещи, это требовало риска: например, быть раздавленным упертым велосипедистом с его металлическим спутником. Они повсюду, буквально повсюду. Сириус ненавидит велосипедистов.       Двери закрываются со звуком, от которого звенит в ушах, и поезд отправляется, прокладывая себе путь над улицами города. Сириус опирается головой на обитую пластиком стену и смотрит сквозь запотевшее от конденсата окно. Утренняя темнота медленно рассеивается, сменяясь депрессивной серостью — так будет в течение всего дня, и никто не сможет сказать который час, не взглянув на часы. Восемь утра? Три после полудня? Никто не знает. Сириус уверен, что Берлин — просто симуляция, время здесь нереально, это просто пылесос для душ, который высасывает из тебя всю радость, до тех пор, пока ты не станешь пустой оболочкой. Еще пару месяцев, и Сириус присоединится к остальной толпе, купит черную куртку от North Face и будет кидать убийственные взгляды на любого, кто осмелится посмотреть ему в глаза.       Ладно, возможно, Сириус немного драматизирует.       Раздраженная женщина с детской коляской для двух детей, которая почти впечатывает его в стену, вырывает Сириуса из мыслей. На ее лице взгляд, который спрашивает: «и что ты будешь с этим делать?». Два малыша в коляске выглядят такими же недовольными, как и их мама.       Сириус с трудом выбирается из её ловушки и лихорадочно оглядывается в поисках другого места, где он мог бы остановиться, пока ему не придется выходить. Поезд теперь более пустой, они только что проехали остановку, на которой многие люди вышли, чтобы пересесть на другой поезд. С невероятным облегчением Сириус замечает свободное место в конце вагона и спешит занять его.       Это секция с четырьмя посадочными местами по два друг напротив друга, и она почти свободна, за исключением одного места. Сириус опускается на сидение по диагонали от другого пассажира — это не озвученное, но, тем не менее, жизненно необходимое правило в общественном транспорте Берлина. В первую очередь занимают место у окна, то, с которого ты будешь смотреть в сторону машиниста, потом место наискосок, чтобы оставить как можно больше свободного пространства, затем второе место, с которого видно машиниста, и наконец, последний несчастный пассажир должен будет протиснуться через всю секцию ко второму месту у окна. Вот так здесь делается, и люди будут осуждать тебя, если ты не соблюдаешь порядок.       Сириус вздыхает и осторожно смотрит на своего попутчика, чтобы не произвести впечатление человека, который пялится на незнакомцев. Но все его благие намерения испаряются, как только он видит парня.       До этого Сириус никогда не видел в Берлине чего-то подобного. Или в любом другом месте, если подумать. Он выбивается из окружавшей их тьмы, как будто умный режиссер подсветил парня с правильного ракурса. Он выглядит совершенно неуместным.       Он беззаботно развалился на сиденье, согнув длинную ногу так, что лодыжка упирается в колено, и смотрит в телефон. Светлые, почти белокурые кудри рассыпались вокруг наушников, будто нимб, спадая ему на глаза. На нем очки, намеренно большего размера, чем нужно, в золотой оправе, отражающие половину экрана так, что Сириус видит: он что-то читает, книгу или, может быть, статью, при этом активно и без стеснения беззвучно подпевая тому, что играет у него в наушниках.       Вещь, которая привлекает внимание Сириуса даже больше, чем общий вид парня, это его куртка. Кажется, она из какого-то пушистого флиса, сверкает разными, яркими цветами — один рукав розовый, другой голубой, высокий воротник и перед ярко-желтые, внизу лиловый. Как будто на него выплеснули упаковку школьных текстовыделителей. Куртка абсолютно, возмутительно нелепая, и Сириус не может сдержать искренней улыбки.       Парень отрывается от своего телефона и смотрит на экран за плечом Сириуса, возможно, чтобы убедиться, что он не пропустил свою остановку. Его глаза за огромными очками такие же живые: зеленые, с ярко-золотым ободком вокруг зрачков, обрамленные удивительно темными ресницами. Он опускает взгляд и по пути его глаза задевают Сириуса. С вопросительным взглядом он снова отрывается от телефона и смотрит Сириусу прямо в глаза, ловя его на том, что он пялится.       Сириус пару раз моргает, а затем быстро отворачивается, униженный. Как стыдно. Он снова делал это, пялился на незнакомца, как полнейший чудак. Не важно, как хорошо кто-то выглядит, или насколько уморителен его выбор одежды, это просто невежливо. Слегка колеблясь, Сириус снова быстро смотрит на парня, чтобы убедиться, что момент прошел. Он все еще внимательно смотрит на Сириуса, кривая насмешливая улыбка играет на его губах.       — Извини, я не хотел… — говорит Сириус, чувствуя, как горят его щеки. Парень поднимает брови и оттягивает один наушник в сторону. Ну, конечно, он ничего не слышал.       — Я сказал, мне нравится твоя куртка, — произносит Сириус и вежливо улыбается. Парень улыбается шире и полностью снимает наушники, позволяя им повиснуть на шее. — Спасибо, твоя мне тоже нравится, — говорит он и смотрит Сириусу на грудь.       Голос моментально очаровывает Сириуса — удивительно глубокий для того, как парень выглядит, с очаровательным легким акцентом. Не таким ярко выраженным, как у других немцев: хоть молодое поколение и говорит на английском практически идеально, но акцент все еще заметен.       С некоторым смущением Сириус опускает взгляд вниз, не в состоянии вспомнить, в чем он сегодня. Оу, это его любимая кожаная куртка — небольшое восстание против Берлина и его погоды, которая неизбежно наградит тебя простудой, но иногда это тот риск, на который стоит пойти, чтобы остаться самим собой.       — Эм… Спасибо, — отвечает Сириус и вновь поднимает взгляд.       Парень наклоняет голову и ухмыляется.       — Хочешь, обменяемся?       Сириус на некоторое время зависает, не совсем уверенный, что ему предлагают — это своего рода языковой барьер? Но затем парень встает, снимает свою нелепую куртку и передает ее Сириусу. Просто вот так. Под курткой у него идеально белый худи без каких-либо логотипов.       Полностью сбитый с толку Сириус смотрит на протянутый предмет одежды. Этот парень в своем уме? Он правда хочет поменяться куртками с полным незнакомцем в поезде? Сириус все еще в шоке, но он чувствует, как двигается на автомате, снимая свою куртку. Парень все еще ухмыляется, когда Сириус передает ему куртку, а затем с легкостью берет ее, накидывая на плечи.       Сириус в ответ забирает чужую куртку — тяжелую и сохранившую тепло тела — но, прежде чем он успевает сказать или сделать что-нибудь еще, парень снова смотрит на экран, когда поезд останавливается на следующей станции.       — Пока! — говорит он, вот так, оставляя озадаченного Сириуса одного, унося с собой его самую любимую кожаную куртку.       Сириусу требуется всего секунда, чтобы осознать, что произошло, и он быстро прислоняется к окну, чтобы поймать взглядом копну золотых кудрей, спускающихся по ступенькам платформы. С любимой кожаной курткой Сириуса. Он никогда ее больше не увидит. Возможно, это самая абсурдная вещь, которая случалась с Сириусом за всю жизнь.       Может быть, это все не реально, и он действительно подхватил простуду, и теперь это все мерещится ему в горячечном бреду?       За неимением других вариантов Сириус нехотя просовывает руки в рукава куртки и застегивает ее. Кажется, они носят один и тот же размер, потому что куртка садится идеально, возможно, рукава чуть длиннее. Она невероятно уютная и пахнет… Сириус поднимает высокий воротник, чувствуя себя абсолютно безумным, и нюхает ткань. Пахнет хорошо. Ничего конкретного, точно не одеколон или спрей для тела, но запах очень четкий.       Со странным чувством в животе, Сириус опускает воротник и утыкается невидящим взглядом в окно. Он только что обменялся куртками с симпатичным загадочным незнакомцем в общественном транспорте в Берлине, и он только что нюхал аромат его тела. И ему понравилось. Какого, блять, хуя?       В куртке есть огромные карманы, и Сириус машинально засовывает в них замерзшие руки, но быстро вытаскивает их. В карманах что-то есть.       Из одного кармана Сириус с отстраненным интересом достает салфетку и пачку жевательной резинки. И бумажник из другого.       Парень отдал Сириусу свою куртку, не вытащив из нее бумажник.       — Савиньи-плац, — объявляет бездушный голос поезда, и Сириус поднимается, чтобы успеть выйти до того, как двери снова закроются. Может, у него только что и было самое странное взаимодействие в его жизни, но на работе надо быть вовремя.       Странный парень со своей курткой может подождать.

***

      Компания, в которой работает Сириус, платит абсолютно копеечную зарплату, ожидает безбожно долгие рабочие часы, и на самом деле ничего не производит или не несет пользы в мир. Но, хэй, у них есть смузи-бар.       Среди его коллег нет немцев, и у Сириуса сложилось четкое впечатление, что его наняли только потому, что у них пока не было сотрудника-британца. Казалось, будто основатели больше волновались о том, как бы указать как можно больше стран на вкладке «наша команда» их веб-сайта, чем действительно старались делать свою работу качественно. Сириус быстро понял, что это было тревожно распространенным явлением на берлинской бирже труда.        Это идеально подходило Сириусу. Он не искал исчерпывающей цели в жизни или завидной карьеры. Он хотел выбраться. Так он сказал на собеседовании. Именно так.       — Почему вы хотите работать в нашей компании? — спросил главный исполнительный директор, настаивающий на том, чтобы к нему обращались «просто Пит», закинув ноги на стол, создавая впечатление преувеличенной небрежности.       — Хочу выбраться из Англии, — сказал Сириус.       Просто Пит рассмеялся так сильно, будто это было хорошей шуткой.       — И почему вы думаете, что мы должны нанять вас? — спросил он затем.       — Потому что я самый лучший маркетинговый директор, которого вы когда-либо увидите, — ответил Сириус.       Это было очевидным преувеличением. Он знал это. Просто Пит знал это. Тем не менее, мужчина одобряюще кивнул.       — Один вопрос напоследок, — произнес он с опасным блеском в глазах. — Представьте, что вы работаете здесь, и вы открываете холодильник на общей кухне. Там йогурт с истекшим сроком годности, наступившим вчера. Что вы сделаете? Вариант А: выбросите. Вариант Б: съедите. Вариант В: спросите, не хочет ли его кто-нибудь.       Сириус просто посмотрел на него, чувствуя себя мертвым изнутри.       — У меня непереносимость лактозы, — ответил он.       — Мы свяжемся с вами до конца недели, — сказал Пит.       И вот так, спустя недели бумажной волокиты и поисков квартиры (Сириус даже не знал, что хуже), он прибыл в Берлин для своего первого рабочего дня. Это действительно ощущалось, как новое начало — новый год, новый город, новая работа. Впереди так много возможностей. Он действительно надеется, что все изменится, появится перспектива, в которой он так отчаянно нуждался, возможность изменить свою жизнь.       И, как оказалось, ты можешь убежать от своей страны, семьи, друзей, бывших, но ты не можешь убежать от себя.       Сириус надеялся на новое начало, свежий старт, более счастливую жизнь. А получил сезонную (хотелось надеяться, что только такую) депрессию, невероятное количество стресса из-за переезда в другую страну и обустройства на новом рабочем месте, и никого, абсолютно никого, чтобы поговорить.       В этом была суть Берлина. Всем на тебя плевать, полностью. Никому до тебя нет никакого дела, даже поверхностно. Никто не будет спрашивать, как у тебя дела, в магазине; никто не будет поддерживать неловкие разговоры в очереди к доктору из вежливости; никто не будет предпринимать попытки узнать тебя.       Сириус никогда не чувствовал себя настолько одиноким, будучи окруженным тремя с половиной миллионами людей каждый день. Парадокс больших городов, вкупе с немецким безразличием и берлинской отличительной грубостью. Сириус не считал забавным, когда на него огрызались, пока он заказывал еду, совершал покупки или просто оказывался не в том месте не в то время, неважно, насколько сильно люди пытались романтизировать берлинский характер.       Сириус был совершенно несчастен в Берлине.

***

      Он выходит с работы, когда на улице уже темно. Чем ближе весна, тем дни становятся длиннее, но Сириус еще не заметил каких-то улучшений, пока он работает. В плохие дни его мозг плавится, у него такое ощущение, будто все дни он проводит либо в темноте, либо под неоновыми лампами.       Возможно, у него нехватка витамина D. Возможно, ему стоит купить какие-нибудь пищевые добавки или что-то в этом роде.       Сегодня особенно плохой день, потому что Сириус даже не чувствует, что был продуктивным. Он провел весь день, думая о том парне в поезде.       Он правда был глотком свежего воздуха. Сириус был слишком ошеломлен и смущен, чтобы понять это сразу, но, возвращаясь назад, он уверен, что причина, почему его сразу же потянуло к парню, кроется в том, что у него был этот вайб… Дело было даже не в его стиле одежды, хоть это и было слегка необычным для утренней городской толпы — в Берлине Сириус видел людей одетых по-всякому. Куртка этого парня была слишком яркой в море темных дождевых плащей и спортивной одежды, которую немцы так любили носить в повседневной жизни, но она и рядом не стояла с самыми причудливыми нарядами, которые можно было увидеть на улицах Берлина каждый день.       Он просто был другим. Сириус даже не мог сказать, почему. Он просто знал. У этого парня над головой табличка, гласящая «главный герой» жирным шрифтом. А Сириус был просто везучим статистом, удостоенным кратковременного внимания. Весь этот трюк с обменом куртками, возможно, был тщательно спланированным развитием персонажа для парня, и не имел ничего общего с самим Сириусом.       Было ли грустно осознавать себя второстепенным персонажем собственной жизни? Или это просто здоровая самооценка?       К тому же, парень еще и был симпатичным, не в привычном смысле этого слова, хотя и это тоже. Казалось, у него не было рамок — выражение лица было открытым, дружелюбным, не таким, как у многих людей, которые выглядят зажатыми в общественных местах.       А его поведение? Кто вообще делает спонтанно что-то подобное?       Эта загадка не отпускала Сириуса весь день. Куртка, висящая на спинке стула, притягивала к себе его взгляд каждый раз, когда он вставал со своего места; её мягкий воротник почти ободряюще прижимался к спине Сириуса, пока он пытался сконцентрироваться на работе.       Когда Сириус возвращается домой, он первым делом включает яркий свет и выворачивает содержимое карманов.       Жевательная резинка. Салфетка. Бумажник.       Сириусу кажется, будто он дешевая версия Шерлока Холмса, и он чувствует себя необъяснимо довольным, поднимая упаковку жвачки и исследуя ее со всех сторон. Просто обычная жвачка, мятная, несколько пластинок в пачке отсутствуют. Жевал ли ее парень, когда был в поезде? Сириус не может вспомнить, но это не кажется достаточно важным, поэтому он двигается дальше.       Салфетка оказывается мерчем какой-то компании, о которой Сириус не слышал. Она чистая, если не считать завернутого уголка, как будто она соприкоснулась с чем-то влажным. Логотип внизу отпечатан зелеными чернилами — контур волка, воющего на луну, которая больше похожа на диско-шар. Может, бар? Или клуб? Тот парень определенно создает впечатление человека, шляющегося по клубам.       Сириус представляет его без больших наушников, голова закинута назад, и кудри подсвечиваются разными цветами в бит какой-то техно-музыки, широкая дразнящая улыбка и счастье на лице. Возможно, в следующий раз он бы надел куртку Сириуса — она действительно хорошо на нем смотрелась, возможно, даже лучше, чем на самом Сириусе. Или нет, кто вообще танцует в куртке? Что касается таких вещей, Сириус был уже не в теме.       Он оставил бумажник напоследок, хотя, возможно, именно эта вещь скрывала в себе больше всего ответов. Бумажник тонкий, легкий, едва ли больше чем кредитка, из какого-то странного воскообразного материала. Точно не кожа.       Сириус с любопытством раскрывает бумажник и разглядывает стройный ряд карт. На другой стороне маленький карман с застежкой на магните для мелочи, полностью пустой, с длинной стороны открывается отделение для купюр.       — Немцы и их любовь к наличке, — бормочет Сириус себе под нос, по большей части довольный.       Парень оставил Сириусу свой бумажник почти что с сотней евро внутри. Кто носит с собой так много денег? Или он просто беззаботный богатенький ребенок?       Сириус фыркает. Он должен быть последним, кто осуждает людей из-за их финансового положения — не с его аристократической семьей, хорошим образованием и историей со сверх оплачиваемой работой.       Сгорая от любопытства, Сириус вытаскивает карточки и раскладывает их на обеденном столе предельно внимательно, чтобы не забыть правильный порядок — он бы не хотел, чтобы тот парень знал, что Сириус рылся в его вещах, если он вернет ему бумажник. А ему определенно придется. Сотня евро! Если догадка Сириуса не верна, и этот парень не какой-то там состоятельный мерзавец, то это, должно быть, половина его месячного бюджета на еду.       Первая карточка — его удостоверение личности. Джекпот!       — Ремус Джон Люпин, — зачитывает Сириус вслух, пробуя имя на языке. Интересное имя. Определенно не немецкое, но в таком городе, как Берлин, это не удивительно. Конечно, у него был акцент, но Сириус не знает, немецкий ли он, парень мог быть родом откуда угодно. Или его родители были такими же больными, как у Сириуса.       — Двадцать семь! — громко вскрикивает Сириус в пустую квартиру.       Ремус точно не выглядел на двадцать семь. Едва больше двадцати, если на то пошло. Сириусу самому двадцать восемь, всего на пару месяцев старше, но он чувствует себя стариком, по сравнению с этим парнем. Ремус выглядит как кто-то, кто приносит свою грязную одежду родителям, чтобы ее постирать. Сириус открыл частный пенсионный счет и раскошелился на новую эргономичную подушку.       Сириус очень внимательно изучает его фотографию. На ней он выглядит точно так же, как и этим утром, возможно, волосы чуть короче. Это даже не плохая фотография — Сириус всегда успокаивал себя тем, что все выглядели ужасно на своих удостоверениях, но, очевидно, не Ремус. Сириус проверяет обратную сторону, чтобы увидеть, когда удостоверение было выдано, и фыркает от смеха — пять лет назад. Этот парень не стареет, не так ли?       Даже его подпись выглядит круто. Как-то элегантно, но в непринужденном я-хорош-во-всем-что-делаю-и-мне-плевать смысле. Скорее всего, у него красивый почерк.       Он, на самом деле, был немцем. Родился в Берлине. Так что, определенно чокнутые родители со страстью к необычным именам. Сириусу это было знакомо.       Цвет глаз указан зеленый, но Сириус уже это знал. Рост, как оказывается, 187 сантиметров, что по меркам Сириуса было пиздецки большой цифрой — у него не было времени оценить рост Ремуса в поезде. Сам Сириус едва достигал 180 сантиметров, и это его бесило разве что совсем немножко.       И теперь Сириус знает его адрес, что немного странно. Со стороны Ремуса было невероятно глупым отдать ему куртку, не проверив перед этим карманы. Теперь полнейший незнакомец знает о нем очень личную информацию. Не то чтобы Сириус сделал что-то плохое, но ведь он мог! Очень безответственно.       Но чего ты ожидаешь от парня, который спонтанно предлагает обменяться с кем-нибудь куртками, просто потому что кто-то сделал ей комплимент?       Сириус убирает удостоверение обратно в бумажник и переходит к другим карточкам. Одна – это медицинская страховка, что является первой ответственной вещью, которую он наблюдает у Ремуса, — по крайней мере, он носит с собой страховку на случай, если что-то произойдет. Другая — годовой проездной. Сириус быстро проверяет, но нет, водительских прав там нет. Значит, Ремус, скорее всего, машину не водит и каждый день пользуется общественным транспортом. Хорошее наблюдение, Шерлок, в любом случае это распространенное явление среди жителей Берлина.       Две другие — банковские карты, дебетовая и кредитная. Сириус закатывает глаза и действительно надеется, что Ремус быстро заметил отсутствие бумажника и заблокировал карты — если бы Сириус был кем-то другим, он уже с легкостью мог бы потратить все деньги.       Он не станет, но мог бы.       По какой-то причине Сириус чувствует легкую злость. Тупой парень, почему он такой беспечный? Как он вообще прожил так долго с таким отношением?       «Может быть, потому что он не думает, что внешний мир его враг», — предлагает голос в голове Сириуса.       «Ну, очень наивно с его стороны», — мысленно парирует Сириус.       — Отлично, теперь я разговариваю сам с собой, — бормочет он. Потом он замечает, что только что сделал, и трясет головой. Он медленно сходит с ума.       Сириус убирает все карты на место и изучает бумажник во второй раз, теперь более внимательно. И действительно, он находит другое отделение с засунутыми в него бумажками.       С одобрительным хмыканьем Сириус вытаскивает карточку донора. Похоже, Ремус Люпин готов к любой ситуации. Славно.       Второй листок выглядит как страница из книги, или, может быть, бумага для принтера. Она довольно старая, потрепанная по углам, свернутая, чтобы уместиться в кармашек и вместе с тем показать текст на ней. Сириус быстро пробегает глазами по строчкам, а затем перечитывает их еще раз, более вдумчиво. Написано на немецком, и Сириусу приходится потрудиться, чтобы собрать слова в цельную мысль. Взяв телефон, Сириус идет на крайний шаг — перевод короткой заметки.

Ваша задача - не искать любви,

а искать и находить

внутри себя барьеры,

которые вы построили против нее.

      — Оу, — медленно выдыхает Сириус, пока смысл так же медленно доходит до него. Это ощущается как удар под дых, самым странным подбадривающим образом. Если бы Сириус не был атеистом, он бы подумал, что вселенная пытается сказать ему что-то. — Кто же ты, блять, такой, Ремус Люпин?

***

      Это определенно было глупой идеей, думает про себя Сириус, пока отмораживает свою задницу, стоя в очереди на входе в клуб.       После изучения бумажника Ремуса, как будто Сириус какой-то псих, он стал задумываться над тем, как вернуть бумажник владельцу. Наверное, он мог бы передать бумажник в бюро находок, но он не был уверен, что Ремус будет так утруждаться, чтобы найти его. Может быть, он мог бы передать бумажник полиции, и она смогла бы связаться с владельцем.       Но все это было очень… безликим. А Сириуса не отпускало ощущение, будто между ними что-то произошло. Может быть, то, что они встретились вот так, не было совпадением. Может быть, это действительно что-то значило. Сириус не знает, чем бы это могло быть, но ему невероятно любопытно.       Также, он действительно хотел встретиться с Ремусом еще раз. Почему, он пока сказать не мог. Было что-то такое в парне, что его заинтересовало, и, возможно, так у них мог бы завязаться настоящий разговор. Они могли бы посмеяться над абсурдностью ситуации, например. Это было бы уместным, не так ли?       Благодаря его удостоверению Сириус знал теперь адрес Ремуса. Но не было бы это странным, если бы он вдруг просто объявился у него на пороге? Это определенно было бы жутко. Он мог бы отправить бумажник по почте, разумеется, но тогда это лишило бы его возможности поговорить с Ремусом.       Другой единственной подсказкой была салфетка, и быстрый поиск в интернете подсказал ему, что логотип действительно принадлежал ночному клубу в Берлине под названием «Волчий Аконит», что объясняло волка. Кстати, не слишком далеко от дома Сириуса, что было приятным совпадением. И вот так Сириус, в морозный пятничный вечер, оказался в очереди рядом с угрюмыми студентами в узких брюках и пьяными участницами девичника.       Конечно, это был выстрел вслепую. Ремус мог быть в этом клубе всего лишь раз и никогда не появляться там снова. Кто-то мог дать ему эту салфетку, и сам он никогда здесь не был. Вероятность того, что он так же будет тут сегодня, была практически нулевой.       Сириус был уверен, что все это было пустой тратой времени — он устал после долгой рабочей недели, и, честно говоря, он был уже слишком старым, чтобы шляться по клубам без ясной причины. Особенно в одиночку. Он не делал этого целую вечность, и на то были причины.       Когда подошла его очередь, он понадеялся, что вышибалы на входе развернут его так же, как и пару людей перед ним. Сириус определенно не выглядит так, будто вписывается в толпу, и не чувствует себя так, словно его должны впустить. Но, на удивление, вышибала удостаивает его лишь одним взглядом и мрачно кивает, отступая в сторону, чтобы пропустить его. Сириус почти спрашивает, уверен ли тот в своем решении, но затем собирается с духом и заходит внутрь.       Маленький вестибюль освещен тусклым фиолетовым светом, стены буквально дрожат от музыки за ними, а девушка за стойкой ухмыляется ему, когда он подходит, чтобы заплатить и сдать куртку. Она непристойно подмигивает, ставя ему на руку печать с тем же логотипом, что Сириус видел на салфетке Ремуса, и отмахивается от него, чтобы заняться другими людьми в очереди.       Клуб забит под завязку, и Сириус осматривается с возвышенности на входе — пару шагов отделяют его от самого танцпола. Он не слишком большой и привлекательный, напротив, прямоугольный танцпол достаточно маленький, по мнению Сириуса. В углу есть крошечная сцена, где сейчас расположилась диджейская стойка, но место выглядит так, будто там могла бы играть живая музыка. Люди увлеченно танцуют, сверху выглядя как дружная масса, подсвечиваемая разноцветным светом, пульсирующим в такт музыке.       По крайней мере, это не техно, думает Сириус. Что, на самом деле, в Берлине является подвигом. Звучит больше как тщательно продуманный микс из популярной поп-музыки, и Сириус понимает, почему его впустили внутрь. Ни один настоящий крутой Берлинский чувак не позволил бы себе показаться в подобном месте, и благодаря этому настроение Сириуса повышается на пару ступенек.       Как он ожидал найти здесь Ремуса, в том невероятном случае, что он действительно здесь сегодня, сейчас за пределами понимания Сириуса. Это было плохой идеей. Ему нужно выпить.       Все еще чувствуя себя немного не в своей тарелке, Сириус следует за группой парней в сторону от танцпола, где большой арочный проход открывает вид на вторую половину клуба. Там так же громко, но не так многолюдно. Вдоль стены стоят маленькие столики с удобными стульями и диванчиками, по другую сторону находится длинная барная стойка, где большинство людей ждет свои напитки.       Сириус замечает пустой барный стул и неуверенно подходит к нему. Не нарушает ли он какое-то условное правило берлинских клубов, просто так занимая свободное место? Но никто не обращает на него внимания, а какая-то девушка, мило улыбаясь, и вовсе отходит в сторону, чтобы пропустить его.       Он садится и поднимает взгляд на меню над баром, решая, что он закажет. Прошло какое-то время с тех пор, как он выходил куда-то, чтобы выпить. Что люди вообще пьют в клубах? Шоты? Нет, Сириус не будет заказывать шоты в одиночку. Это стремно.       Громкий смех, слышимый даже сквозь музыку, привлекает его внимание, и он оглядывается на другой конец бара, чтобы понять, из-за чего такой переполох. Сразу же его желудок опускается на дно, а сердце одновременно подскакивает к горлу. Там, за кассой, наклонившись вперед, чтобы передать гостям их напитки, находится знакомая копна кудрей.       Возможно, на самом деле, это было замечательной идеей, исправляет себя Сириус и не может сдержать удовлетворенной ухмылки.       Ремус Люпин и правда сегодня снова в этом клубе. Потому что Ремус Люпин работает здесь. Что за чертово совпадение!       Наблюдать работу Ремуса за барной стойкой — самое большое развлечение, которое было у Сириуса за последние месяцы. Он выглядит абсолютно в своей стихии, подпевая музыке с ослепительной улыбкой, двигаясь в ритм под бит, будто это какое-то отрепетированное представление. На нем черная узкая футболка и черно-белые штаны, в стиле шахматной доски. Он выглядит хорошо.       Толпа любит его. Гости хлопают и ликуют, когда он подбрасывает и ловит бутылки, или балансирует шейкеры на руках, или наливает несколько шотов сразу. Все, что он делает, выглядит таким плавным и непринужденным, что Сириус чувствует себя прикованным к его движениям, как мотылек, тянущийся к пламени.       Пик наступает, когда компания девушек заказывает напитки, восхищенно переговариваясь между собой. Сириус смотрит, как Ремус наклоняется к ним, голова опущена, чтобы лучше слышать, и улыбка начинает расцветать на его губах. Он кивает и, подмигивая, показывает им преувеличенными знаками «окей».       Ремус быстро, настолько быстро, что почти и не заметно, выстраивает башню из пустых стаканов с рюмками на вершине и наливает ликер с содовой, акцентируя внимание на том, что он делает это плавно и под бит. Затем он знаками показывает компании, чтобы они сделали шаг назад, и хрустит костяшками для зрелищности, перед тем как разлить полоску ликера от последнего стакана прямо на деревянную столешницу. Девушки, возможно, уже зная, что он собирается сделать, подпрыгивают от предвкушения и пищат, когда он вынимает зажигалку из заднего кармана. В этот же момент его глаза встречаются с взглядом Сириуса, и на секунду он замирает, удивленный, после чего его улыбка становится шире. Теперь он точно улыбается Сириусу. Не разрывая зрительного контакта, он щелкает зажигалкой и проводит рукой над барной стойкой. Сразу же вспыхивает ревущая стена пламени, пожирая дорожку из ликера и подбираясь все ближе и ближе к напиткам, пока они в конечном счете тоже не загораются. Ремус улыбается ликующей толпе и, совершенно не беспокоясь, смахивает полотенцем языки пламенем с барной стойки, туша их. Затем, с невероятной точностью он опрокидывает горящие шоты, один за другим, в большие стаканы в нижней части башни. Другой бармен смеется и аплодирует его представлению. Девушки в восторге. Внезапно Сириусу кажется, будто в этом помещении недостаточно кислорода. С другой стороны, возможно, это была плохая идея. Очень плохая. Очень, очень плохая.