Berlin Angel

Du hast mich abgeholt und hingebracht

Bist mitten in der Nacht wegen mir aufgewacht

Ich hab in letzter Zeit so oft daran gedacht

Wir waren in Prag, Paris und Wien in der Bretagne und Berlin

Aber nicht in Kopenhagen

Du hast dich oft gefragt, was mich zerreißt

Und ich habe aufgehört, mich das zu fragen

Ты забирал меня и отвозил,

Просыпался по ночам из-за меня,

В последнее время я слишком часто об этом думаю.

Мы были в Праге, Париже, Вене,

В Бретани и Берлине, но не добрались до Копенгагена.

Ты часто спрашивал, от чего я мучаюсь,

Хотя я уже перестал спрашивать себя об этом.

— AnnenMayKantereit, Oft gefragt

             Суть в том, что Сириус не сразу понимает, что что-то не так. Когда в понедельник он уходит на работу, Ремус все еще спит в его кровати, посапывая и обнимая сразу два одеяла. Он даже отправляет Сириусу фотографию из гончарной мастерской в тот вечер — ряд ваз, которые слепили его ученики, одна выглядит хуже другой, — и они еще немного болтают о том, как прошел день.              На следующий день Сириус отправляет в обед сообщение Ремусу, и он не отвечает на него. И это не что-то необычное, может, он чем-то занят. Сириус не думает об этом слишком долго. В тот вечер Сириус звонит ему после работы, чтобы узнать, приходить ему, или у Ремуса вечерняя смена, — но он не отвечает и Сириус предполагает, что он работает, и больше его не беспокоит.              Когда ночью Ремус не перезванивает и не отправляет смс-ку, Сириус слегка взволнован: обычно Ремус всегда отвечает при первой возможности. Но кто знает, вдруг ему пришлось задержаться. Сириус отправляет ему еще одно сообщение перед сном, в котором говорит, что он надеется, что все в порядке. Маленький голос в голове подкидывает самые разные сценарии, один абсурднее другого, но Сириус твердо затыкает его.              Все было замечательно, даже идеально. Сириус наконец сказал ему, что любит его, и Ремус был счастлив, Сириус был счастлив, все были счастливы. Конец, да?              Когда Ремус не отвечает на его утреннее сообщение в среду, Сириус начинает беспокоиться по-настоящему. С ним что-то случилось? Сириус все-таки проебался? Было слишком поздно?              Он пытается позвонить ему. Безуспешно. Потом еще раз. И еще. И после этого его звонки стало перебрасывать на автоответчик.              — Блять, — бормочет Сириус себе под нос, его сердце гулко и грузно стучит в груди.              После некоторых размышлений Сириус спрашивает в групповом чате, где были их общие друзья, не знают ли они, где Ремус.              Уже поздним вечером, после целого рабочего дня ничегонеделания и беспокойства, Сириус чуть ли не роняет кружку с кофе, когда его телефон звонит. Он судорожно выуживает его из кармана, но на экране высвечивается не имя Ремуса.              — Привет, — раздается из динамиков голос Маркуса, когда Сириус поднимает трубку.              — Привет, — Сириус сглатывает и тревожно закусывает губу, останавливаясь посреди коридора. — Все в порядке?              Маркус вздыхает.              — Не совсем, — ровно говорит он. — Я думал, Ремус говорил с тобой об этом… Он сказал мне не париться.              — О чем ты? — спрашивает Сириус, его сердце пропускает удар. — Что случилось?              Маркус снова вздыхает, и на другом конце провода раздается какое-то шебуршание.              — Он дома, — говорит он тем же ровным голосом. — Тебе стоит прийти… Это… — он вздыхает еще раз. — Вчера была годовщина смерти его родителей и Хэлен, четыре года… Я правда думаю, что тебе стоит прийти, Сириус.              — Блять, — выдыхает Сириус. — Блять, блять, блять. Он ничего не сказал… Как он?              Маркус испускает горький смешок.              — Плохо. Как и каждый год. Он будет в порядке, как всегда. Но тебе стоит прийти. Думаю, это поможет, даже если он так не считает.              — Конечно, — тут же говорит Сириус и спешит обратно в офис. — Я приеду, как только смогу.              — Хорошо, — отвечает Маркус. — Увидимся.              — Пока, — отвлеченно говорит Сириус, уже выключая компьютер и хватая сумку.              Поездка в метро до квартиры Ремуса, возможно, самое долгое, что случалось с Сириусом. Эти полчаса тянутся как жвачка, липкая и бесконечная, и Сириус, наверное, раздражает всех вокруг, нетерпеливо топая ногой все это время.              Он смутно помнит, как Ремус сказал, что авария, в которой умерла его семья, случилась в июне, но это был единственный раз, когда он подробно рассказывал об этом, и даже тогда он не назвал точной даты. И ничего не предвещало того, что дата приближалась, — Ремус вел себя как обычно всю неделю, вплоть до вторника.              Почему он ничего не сказал?              Сириус анализирует все, что случилось за последнюю неделю, пытаясь найти подсказки в поведении Ремуса, которые бы указали на то, что он горюет. Но ничего не было, он был таким же бодрым и радостным, как и всегда, возможно даже больше, пытаясь отвлечь Сириуса от…              Оу. Точно.              Сириус подавляет стон и слегка стукается головой о стену вагона, на которую опирается. Конечно, неделю назад Сириус узнал о смерти своей матери. И Ремус, благослови его Бог, изо всех сил старался поддержать Сириуса. Это объясняет, почему он промолчал.              Но чего он ожидал? Что он сможет исчезнуть на неделю, а потом вернуться к обычной жизни, справившись со своим горем, а Сириус и не заметит.              Они, блять, в отношениях, ради всего святого, Сириус наконец сказал ему, что любит! Этого оказалось недостаточно, чтобы заслужить хоть немного доверия? Сириуса это немного задевает, но по большей части он до ужаса переживает за Ремуса и его ментальное состояние. Сейчас речь не о Сириусе.              Он почти что несется к дому Ремуса и взлетает по лестнице. Он постарается сделать все, чтобы помочь Ремусу, и, если он не захочет этой помощи, то Сириус примет его решение. Он должен уважать выбор Ремуса, даже если Маркус с ним не согласен. Но Сириус должен попытаться.              — Спасибо, — шепчет Маркус, выходя из кухни, когда Сириус отпирает дверь своим ключом и заходит внутрь.              — Где он? — шепчет в ответ Сириус, снимая ботинки и ставя сумку в угол.              — В своей комнате.              Сириус кивает и собирается пойти дальше по коридору, как его осеняет.              — Эй, — он подходит к Маркусу и сжимает его плечо в такой манере, которая, как он надеется, выражает сострадание без лишней примеси настойчивости. — А ты как?              Маркус снова вздыхает, наверное, уже в миллионный раз, и неловко передергивает плечами.              — Я в порядке, — неубедительно говорит он и смотрит на дверь в комнату Ремуса. — Лучше, чем он, в любом случае.              — Кому-то всегда тяжелее, — ласково говорит Сириус. — Но это не значит, что твои чувства не важны.              Маркус слабо улыбается и кивает.              — Спасибо.              — Я буду здесь, если тебе что-то понадобится, — говорит Сириус и отходит. — Пойду узнаю, как там Ремус.              Сириус стучит в дверь Ремуса и все равно заходит спустя секунду тишины. В комнате темно; шторы плотно задернуты, и лишь немного света пробивается через тяжелую ткань. Сириус мог бы подумать, что Ремус спит, но это не так — он сидит на кровати. Как только Ремус видит Сириуса, он быстро захлопывает ноутбук и потирает лицо.              Это выглядит так, будто Сириус поймал его за просмотром порнушки. Потом Сириус думает, что, наверное, это было очень грустное, красиво снятое порно, раз Ремус плачет. И наконец Сириус думает, что Ремус не выглядел бы таким пристыженным, по крайней мере, он бы не стал так резко все прятать.              — Привет, — мягко говорит Сириус и подходит ближе.              — Привет, — хрипло отвечает Ремус и прочищает горло. Он все еще избегает взгляда Сириуса. — Что ты здесь делаешь?              — Не парься, — с важным видом говорит Сириус и слабо улыбается. — Поддержка в виде парня прибыла. Теперь все будет хорошо.              Ремус поднимает на него взгляд. Он выглядит уставшим, почему-то взрослее, чем есть на самом деле, и очень, очень грустным. Он снова потирает глаза и хлюпает носом.              — Я в порядке, — пытается он, но голос его подводит. — Нет, серьезно, не волнуйся из-за меня. Я скоро приду в норму. Просто…              Сириус вздыхает и останавливается возле кровати. На ней — скомканные одеяла и использованные салфетки, а на широком подрамнике стоит огромная коробка с кучей всего внутри — одежда, бумажки, фотографии.              — Могу я присоединиться? — с нежностью спрашивает Сириус.              Ремус снова шмыгает носом.              — Я… я не хочу, чтобы ты видел меня таким, — признается он. — Тебе есть о чем беспокоиться…              — Например, любовь моя? — Сириус запускает руку в кудри Ремуса. Сегодня даже его волосы какие-то безжизненные и вялые. — Ты моя главная забота. Всегда.              Неохотно, Ремус пододвигается, чтобы позволить Сириусу забраться в кровать, но как только Сириус откидывается на подушки, Ремус тут же прижимается к его груди и прячет лицо где-то в ключицах.              — Теперь это звучит так, будто ты переживаешь из-за меня постоянно… — бормочет Ремус.              — Нет, — говорит Сириус и притягивает его к себе поближе, — только когда ты вот так исчезаешь. Хочешь поговорить об этом?              Ремус качает головой и хрипло выдыхает, обмякая на груди Сириуса.              — Я не знаю, что сказать… это глупо, годы прошли… — на секунду он колеблется. — Сейчас должно быть легче.              — Я не думаю, что это так работает, — говорит ему Сириус, как он надеется, успокаивающим голосом. Он медленно выводит круги на спине Ремуса, теплой и слегка влажной от пота. Пару дней назад на Берлин нашла аномальная жара, и температура поднялась до тридцати градусов — даже в старом здании, где жил Ремус, воздух был спертый и душный. — Тебе можно грустить.              Сириус мало что знает о том, как справляться с горем, возможно, он последний, кто должен раздавать советы, но даже он понимает, что это не что-то, через что ты проходишь раз, а потом не вспоминаешь до конца жизни. И особенно в такие даты полностью понятно, что Ремуса выбивает из колеи его обычной жизни.              — Последнее, чего я хочу, это чтобы тебе казалось, будто твои чувства не важны, потому что совсем недавно умерла моя мать, понятно? — Сириус оставляет поцелуй на макушке Ремуса. — Или, что ты не можешь рассказать мне о чем-то, потому что думаешь, будто у меня ситуация хуже.              — Но у тебя и правда хуже, — упирается Ремус. — Schatz, мне так жаль… Я не знаю, как помочь тебе, или как быть рядом с тобой… И теперь мне кажется, словно я не могу…              Его плечи начинают трястись, и у Сириуса возникает сильнейшее чувство дежавю, но на этот раз это точно не слезы счастья. Сердце сжимается от боли, и Сириуса переполняет сожаление и беспомощность. О, Ремус… Даже сейчас он волнуется о Сириусе, а не о себе.              — Тш-ш-ш, — Сириус гладит его спину и плечи, будто пытается прогнать своими руками все плохое. — Ты сделал достаточно. Знание, что я не один, помогает. Мы можем быть рядом друг с другом, да? Как тебе такое?              Ремус слабо кивает, все еще тихо плача. Видеть, как кто-то плачет, — ужасно, но когда плачет Ремус, то это ощущается неправильнее в десять раз. Он не должен быть таким уничтоженным — если кто-то и заслужил беззаботную, счастливую жизнь, то это Ремус. Он должен улыбаться и смеяться, пританцовывать, когда чистит зубы, подпевать любой песне, будто никто его не слышит, болтать со своими растениями, словно они разумные существа. Но как бы сильно Сириус ни хотел, чтобы Ремус был таким всегда, он человек, со своими проблемами, историей и болью — что-то, чего Сириус так долго не мог понять в своей голове.              Они сидят так какое-то время — в итоге слезы Ремуса высыхают, но он все равно остается в объятиях Сириуса. И плевать, что у Сириуса начинает болеть спина, или затекают плечи от того, как он держит Ремуса, или что он хотел бы заглянуть на секунду в ванную — мир мог бы рассыпаться на части, и он бы не вздрогнул, он бы и пальцем не пошевелил до тех пор, пока нужен Ремусу.              — Хочешь есть? — спрашивает Сириус.              — Нет, — бубнит Ремус ему в шею.              Конечно, нет, думает Сириус и мысленно закатывает глаза.              — Если бы ты сейчас мог съесть что угодно, то, что бы это было?              Он чувствует, как Ремус улыбается, и для Сириуса это чувство подобно победе — он тоже помнит.              — Я не знаю, — говорит он спустя какое-то время, и его улыбка гаснет.              — Я бы сказал пицца, — предлагает Сириус и ухмыляется. — Да? Пицца? Разве она не королева пищевой цепи, а?              — Пищевая цепь так не работает, — отвечает Ремус, и в его голосе есть следы поддразнивания, отчего сердце Сириуса подпрыгивает в надежде. — Я правда не голоден…              — Ну, а я голоден, — заявляет Сириус и достает телефон, чтобы оформить заказ. — И ты знаешь меня, мои глаза всегда больше, чем мой желудок. Я могу просто заказать слишком много, и, упс, кому-то придется мне помогать.              Ремус слегка фыркает и потом вздыхает.              — Ты не должен делать этого…              — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — нараспев тянет Сириус. — Не обращай на меня внимания, я просто заказываю вкусную еду в постель. Это мой образ жизни, если хочешь, подавай в суд.              От этого Ремус смеется, и Сириус мысленно дает себе пять.              — Verhaftet wegen sexy, — бормочет Ремус и хихикает.              — Не знаю, что ты там сказал, но я услышал «секси» и мне этого достаточно, — рассуждает Сириус. — Окей, заказ создан!              Ремус вздыхает и трется носом о шею Сириуса.              — Я люблю тебя.              — Я тоже тебя люблю, — говорит Сириус.              — Все еще не могу в это поверить… — шепчет Ремус.              Сириус хмурится.              — Конечно, люблю. Это ты сказал, что тебе не нужно слышать, как я говорю это, чтобы знать, что это правда.              — Я много чего говорил, — признается Ремус. — Но… да.              — Прости, что мне потребовалось так много времени, — искренне говорит Сириус.              — Не нужно, — мягко просит Ремус. — Я ждал бы вечность, если бы это значило, что я мог бы быть с тобой.              Сириус обнимает его еще сильнее, чувствуя, как эмоции накрывают его с головой. Он действительно не заслуживает кого-то вроде Ремуса в своей жизни. Если бы Сириус позволил себе подумать об этом чуть дольше, он бы, наверное, накрутил себя до невозможности, так что он просто гонит эти мысли прочь.              Спустя какое-то время Сириус решается спросить.              — Чем ты занимался, когда я пришел? Ты что-то смотрел?              Ремус мычит и кивает.              — Да… Просто старые видео. Я… у нас были видеокассеты из нашего детства. Пару лет назад я конвертировал их в файлы. И… да, наверное, мне вообще не стоит их смотреть. Но… иногда я не могу удержаться.              Оу.              — Я понимаю, — говорит Сириус. — Это же хорошие воспоминания, да?              Ремус снова слабо улыбается.              — Да. Там куча скучных видео, на которых Хэлен учится танцевать, ей там около двенадцати, но еще есть записи с Рождества и дней рождений, — он колеблется. — Ты… хочешь посмотреть?              Сириус слегка удивлен тем, что Ремус вообще предложил.              — Конечно, с удовольствием, — говорит он. — Если ты хочешь показать их мне?              — Да… — Ремус встает с груди Сириуса, и там, где он был, внезапно становится пусто и холодно. Ремус трет лицо руками и опирается на подушку возле Сириуса, доставая из-под одеял ноутбук. — Думаю, хочу.              Ремус открывает папку с огромным количеством видео и ставит ноутбук Сириусу на колени, а потом ложится на подушки и поворачивается к Сириусу. В этой позиции ему не видно экран, но видно лицо Сириуса, и Сириус мягко ему улыбается, а потом нажимает на первое видео.              Правда в том, что Сириусу невероятно интересно. Он все еще не до конца уверен, как Ремус стал таким человеком, и даже если он притворяется, будто это какая-то реакция на травму, Сириус так не думает. Он слышал достаточно историй о детстве и юношестве Ремуса, которые укладываются в одну картину с тем, какой он сейчас. Воровать продуктовые тележки и кататься на них по городу с друзьями, набить над коленом «НЕ та нога», просто чтобы убедиться, что хирург не запутается, воровать дорожные знаки для того, кто ему нравится, — все это он делал задолго до трагической гибели своих родителей и сестры. И возможность увидеть старые видео с ним и его семьей кажется Сириусу самым большим источником информации о прошлой жизни Ремуса.              Первое видео по-любому снято под рождество, и кажется, что снимает отец Ремуса, судя по голосу за камерой. Это похоже на нарезку из разных моментов за несколько дней. Все видео, конечно же, на немецком, и Сириус говорит недостаточно хорошо, чтобы понять все, но это не так важно. Суть он улавливает.              Празднично украшенная гостиная. Высокая светловолосая женщина в зеленом платье несет тарелки к обеденному столу. Вот вид заснеженного двора из окна, силуэты двух детей, играющих в снегу. Потом, впервые, Ремус — ему здесь лет восемь или десять, он без очков, а волосы еще светлее, чем сейчас — хвастается тем, как он умеет делать колесо, при этом он чуть не сносит елку. А вот девочка, Хэлен, с короткими темными волосами и такими же как у Ремуса зелеными глазами, разрывает подарочную упаковку и счастливо хлопает в ладоши.              Сириус видит этих людей впервые (не считая Ремуса, конечно же), и он никогда не встречал их в жизни, его с ними не связывает ничего, кроме историй, которые он слышал, и даже Сириус на грани слез, пока смотрит все эти короткие видео. Он не знает, как Ремус справляется с этим.              И видео продолжаются, часы и часы отснятой пленки, без какого-либо хронологического порядка. Видео новорожденного малыша, плачущего в больничной люльке. Потом Хэлен в ее первый день в школе с огромным бумажным конусом, наполненным конфетами, она ярко улыбается, двух молочных зубов нет. Ремус, ему тут лет четырнадцать, выступает на школьном мероприятии, поет в хоре. Хэлен, двенадцать, танцует сальсу с другими учениками. Ремус, лет шестнадцати-семнадцати, с мамой (те же волосы, тот же язык тела) играют в карты на пляже, он улыбается в камеру этой до боли знакомой улыбкой. Хэлен и Ремус, лет десяти-двенадцати, позируют возле елки в одинаковых пижамах, он пытается поставить ей подножку. Ремус, пухленький ребенок, с отцом на детской площадке, папа раскачивает Ремуса на качелях.              В какой-то момент привозят еду, и Сириус заставляет Ремуса съесть хоть немного, что он и делает без особого желания. Все это время Ремус не смотрит на экран ноутбука, выбирая вместо этого или разглядывать лицо Сириуса, или зарываться головой в бок Сириуса время от времени. В итоге Ремус засыпает, крепко вцепившись пальцами в край рубашки Сириуса.              Теперь тут не только старые домашние видео. Когда Сириус заканчивает смотреть их все, он находит еще одну папку, в которой есть более новые видео — скачанные из социальных сетей, все с Хэлен. Сириус осторожно смотрит на Ремуса, чтобы убедиться, что он все еще спит, и понижает громкость, прежде чем включить и их.              Видеть Хэлен такой — удивительно: домашние видео прекратились, когда им было шестнадцать и восемнадцать, но эти не такие уж и старые, возможно, они были сняты незадолго до того, как она умерла. Здесь ей от двадцати до двадцати двух, и она вообще не похожа на себя шестнадцатилетнюю.              Нет больше темных волос и пышных юбок, нет и брекетов. Теперь она в тяжелых мартинсах, руки забиты татуировками, яркие волосы — розовые, потом синие, лиловые, желтые, снова розовые. Позирует перед зеркалом в туалете в клубе, салютует пивом на какой-то вечеринке, снимает, как поет и танцует с друзьями на фестивале, склоняется над долговязым парнем на кушетке, держа в руках иглу для пирсинга.              Сириус смотрит короткие отрывки ее жизни со странным чувством в животе — будто она, по какой-то неизведанной причине, ему знакома. Ему кажется, что он знает ее просто после просмотра краткой подборки видео без контекста. Сириусу невероятно грустно, что это неправильное фантомное чувство никогда не станет настоящим.              Время от времени Ремус тоже появляется на этих видео. Вот они курят кальян в баре, Ремус пускает колечки, а Хэлен протыкает их пальцем и раскручивает в воздухе, пока они не исчезнут. Ремус и Хэлен, взявшись за руки, держат высоко поднятый над головой радужный флаг, их лица в блестках, на теле сетка, они на параде. Хэлен снимает, как Ремус пытается кататься на скейте на Тэмпельхофер Фэльд, он чуть ли не падает лицом вниз, заразительно смеясь, а потом Хэлен снимает саму себя — она наворачивает вокруг Ремуса круги, катаясь на роликах.              Хэлен и Ремус, сидят на каменном выступе перед железнодорожными путями, мимо них проносится поезд, их руки соединены над головой, и они оба маниакально смеются.              Сириусу приходится задержать дыхание и закрыть глаза в попытке совладать с эмоциями. Он смотрит на спящего Ремуса, его брови сведены к переносице, нахмурившись, даже когда он спит. Сириус закрывает ноутбук.              Да. Он знает, что им нужно сделать.       

***

      — Не могу поверить, что на первое свидание ты привел меня сюда, — говорит Сириус.              Он ставит бутылку пива на пыльный белый камень и разворачивает леденец. Он ярко-зеленый, и упаковка так сильно прилипла к леденцу, но Сириусу в итоге удается вытащить его целиком и засунуть в рот.              Ремус с любопытством наблюдает за ним и слабо улыбается.              — У меня сложилось впечатление, что тебе это было нужно, — мягко говорит он. — Тебе понравилось?              Сириус фыркает от смеха.              — Если забыть о том, что у меня потом еще несколько дней болело горло? Да, мне понравилось.              — Было немного холодно, — неловко признает Ремус. — Не то что сейчас.              Казалось, что те морозные февральские дни были жизнь назад. На самом деле, Сириус не был бы против освежающего ветерка — солнце садится, но все еще невыносимо жарко, и футболка, взятая у Ремуса, неприятно липнет к мокрой спине.                            Вытащить Ремуса из кровати пораньше было той еще задачкой. Он сопротивлялся изо всех сил, говоря, что он слишком устал, или не в настроении, или что его нельзя беспокоить; но когда Сириус узнал, что Ремус не вставал с постели два дня, он заставил его. Ремус был угрюмым и растерянным, когда Сириус заставил его принять душ — единственным способом было залезть в ванну вместе с ним, и от этого Ремус по какой-то странной причине очень сильно засмущался. Он с подозрением смотрел на Сириуса, пока он снимал с него одежду, но когда Сириус начал мылить его, Ремус обвил руками его шею и снова заплакал. Сириус не знает, почему, — может, дело было в интимности, которая никак не была связана с сексом, а может, в стыде, или каком-то облегчении от того, что он смог позволить кому-то позаботиться о себе.              После душа Ремус просто нырнул обратно в кровать. Он уже перестал спорить, возможно, он был слишком уставшим после эмоционального всплеска в ванной, но и одеваться не стал. Так что Сириус сделал это вместо него, чувство защищенности прочно осело у него в груди, пока он шарился в шкафу Ремуса.              — Хм, давай посмотрим, — протянул он с ухмылкой и поднял две футболки. — Желтую с динозаврами или мою любимую, Мэрлин Монро Энди Уорхола?              Ремус не ответил, занятый тем, что бесцельно потирал руки.              — Согласен, — сказал Сириус, смиренно вздохнув, — слабый выбор. Нам нужно что-то, что выстрелит сегодня. Что-то, что бы кричало «моя эстетика — кидкор, и я горжусь этим», да?              Он достал еще две футболки — поло в радужную полоску и белую футболку с винтажным принтом фанты спереди.              — Скажи, в каком мы сегодня настроении? «Шаловливый гей» или «иронический капитализм»?              На этих словах Ремус даже хихикнул.              — Шаловливый гей? — спросил он, смеясь. — Что такое шаловливый?              — Я уверен, что если ты загуглишь, то вылезет твоя фотка, — пошутил Сириус и спрятал белую футболку обратно в шкаф. — Ладно, Мистер Оставьте-Меня-В-Покое, руки вверх!                     Сириус вертит леденец, не вытаскивая его изо рта, и морщится. Он на вкус как яблоко, но самое отвратительное, искусственное яблоко. Ремусу понравится.              — Вот, — говорит Сириус и вытаскивает изо рта леденец, пихая его Ремусу в лицо. — Он омерзительный.              Ремус просто смотрит на него. Он все еще выглядит грустным и уставшим, но Сириус может разглядеть, как знакомый блеск в глазах постепенно возвращается, всего лишь крошечная вспышка игривости среди апатии.              — Ладно, — сдается он и затем засовывает леденец в рот. Затем хмыкает. — На вкус как зелень.              — Да, — фыркает Сириус и округляет глаза. — Я знаю. Отвратительно.              — Твои вкусы все так же ужасны, — бормочет Ремус, не вынимая леденец изо рта, и закатывает глаза. — Зачем ты взял его?              — Преждевременный кризис среднего возраста?              Ремус тихо смеется.              — Название твоей автобиографии.              Сириус драматично хватается за грудь.              — Ау. Режешь без ножа.              Наступает тишина, и Ремус вытаскивает леденец изо рта, смотрит на него задумчиво, а потом засовывает обратно.              — Спасибо, — тихо говорит он. — Ты не обязан этого делать.              — Я знаю, — говорит Сириус и пожимает плечами. — Но я буду продолжать, пока ты не скажешь мне исчезнуть, ладно?              Ремус вздыхает и хмурится.              — Я не знаю, как ты меня терпишь, — бормочет он. — Ты не устаешь?              Идея того, что он сможет когда-нибудь устать от Ремуса Люпина — не важно, в каком он настроении, — такая смешная, что Сириус чуть ли не роняет пиво, трясясь от смеха. Он потирает глаза, все еще хихикая, а затем поднимает взгляд на Ремуса.              — Нет? — Сириус снова смеется, больше от того, что не может в это поверить. — Слушай, радость моя, я знаю, что мне понадобилось много времени, и, может, я дерьмово это показываю, а может, я не так открыто проявляю свои чувства, но это только потому, что ни одно мое слово или действие не смогло бы точно описать, как сильно я тебя люблю.              На этих словах Ремус морщится, и Сириус видит, как у него в глазах встают слезы, а потом он отворачивается от Сириуса, прислоняясь щекой к согнутому колену.              Сириус гладит его по спине.              — Слезы счастья или грусти?              — Я не знаю, — натянуто говорит Ремус. — Я просто… я столько всего чувствую. Слишком много.              — Все в порядке, — мягко говорит Сириус. — Ты все время такой сильный. Я знаю, что это тяжело, и я чувствую, как иногда ты становишься слишком тревожным. Может, лучше прожить эти чувства, а не заталкивать их поглубже?              Ремус хрипло хихикает.              — А я и не заталкиваю, — с горечью говорит он. — Посмотри на меня, жалкий и ноющий, а я даже не знаю, почему. И я не вижу, чтобы ты плакал так из-за всего.              Сириус фыркает от смеха.              — О, иногда я плачу, — признается он. — Просто прячусь лучше. Нам не разрешали плакать, понимаешь? У меня до сих пор с этим трудности.              — В смысле, вам не разрешали плакать? — удивленно спрашивает Ремус и поворачивается, чтобы посмотреть Сириусу в глаза.              — Ну, именно это, — говорит Сириус, и даже сейчас, почти двадцать лет спустя, чувствует, как в горле встает ком. — Если мы плакали, нас наказывали.              Ему некомфортно говорить об этом, особенно в таких обстоятельствах. Сейчас речь не о нем, он даже не знает, зачем упомянул это. Сириус не уверен, что он вообще говорил хоть с кем-нибудь об этом, даже с Регулусом. Они редко говорили о своем детстве до школы.              — Как? — тихо спрашивает Ремус.              Сириус вздыхает и потирает лоб, опуская взгляд на железнодорожные пути. Теперь там трава, пробивающаяся через гравий, и желтые одуванчики блестят в тусклом свете.              — Нас не били, если ты об этом, — говорит Сириус. — Просто… лишали ужина в тот день, или запирали в комнате, или, мамино любимое, ставили в угол, пока она не отпустит нас. Часами.              Выражение на лице Ремуса — шокированное неверие. Он достает леденец изо рта и кладет его на пыльную землю, вообще не переживая, а потом снова смотрит на Сириуса.              — Она так поступала с вами? Как часто?              Сириус поднимает брови и улыбается.              — Ну, мы быстро усвоили урок, — говорит он. — Но да, последний раз, когда меня так наказывали, был лет в четырнадцать-пятнадцать.              Ремус сглатывает и хмурится.              — Ты никогда не говорил об этом, — бормочет он. — Как она могла? Она же твоя мать!              Сириус горько улыбается.              — Я уже давно перестал задаваться этим вопросом.              — Это было не только из-за слез, да? — спрашивает Ремус.              — Нет, — признается Сириус спустя секунду сомнений. — Любое… проявление эмоций. Однажды она увидела, как мы с Регулусом обнимались. Если не ошибаюсь, мы месяц потом не виделись. Ему было шесть, мне — восемь.              Ремус закрывает глаза и делает дрожащий вдох, а потом снова открывает глаза и смотрит на Сириуса с такой яростью, что это тут же сбивает с ног. Весь день Ремус был вялым, почти сонным, но теперь кажется, будто жизнь снова вернулась в его глаза. Он тянется вперед и крепко обнимает Сириуса.              — Тебе грустно? — спрашивает он. — Что она умерла?              Сириус закусывает губу и он благодарен, что, когда говорит следующее, он не видит лица Ремуса:              — Нет.              — Хорошо, — отвечает Ремус с неожиданным количеством злобы в голосе. — Мне тоже.              — Я боялся, что из-за этого ты сочтешь меня плохим человеком, — признается Сириус.       Ремус отпускает его, но только чтобы закинуть ноги на Сириуса и устроиться у него на коленях. С мягкой улыбкой он обхватывает лицо Сириуса и наклоняется ближе.              — Я не думаю, что существует человек лучше тебя, — говорит он и целует его.              Сириус закрывает глаза и обвивает руками талию Ремуса, его сердце в груди не тяжелее перышка. Сириусу кажется, будто он парит, с Ремусом на его коленях, теплыми пальцами на щеках, чужими мягкими губами на своих. А затем он чувствует грохот еще до того, как слышит его: поезд выезжает из-под моста. Он гудит, и ветер резко ударяет их, пока поезд проносится мимо. Ремус откидывает голову назад и высоко поднимает руки, опасно наклоняясь вслед за потоком ветра; в его очках отражается закат, кудри сильно бьются о лицо. Сириус хватает его покрепче, боясь, что он может упасть, — одна рука лежит на плече, а вторая на пояснице.              — Ты на вкус как зелень! — орет Сириус сквозь оглушительный рев поезда и ветра.              Ремус еще сильнее выгибается и смеется, его улыбка направлена на красно-оранжевое небо над ними.              — Ты на вкус как море! — орет он в ответ.              Сириус тоже смеется, не в силах сдержаться, потому что это абсурд, в этом нет никакого смысла, это настолько рандомное заявление. Потому что это так сильно в духе Ремуса. И Сириус хочет существовать в этом моменте вечно, с адреналином в крови и ветром, свистящим в ушах, и с Ремусом, вкладывающим все свое доверие в руки Сириуса, позволяя ему держать его, и с его вкусом на губах Сириуса.              Потому что все, чего он хотел, — найти любовь. И он искал, искал, искал. Но, может быть, его целью было не найти любовь, может, ему сначала нужно было сломать барьеры внутри себя, которые он построил против нее.              А потом пришел Ремус, мать его, Люпин и разорвал их в клочья.                     

ДОЛГО И СЧАСТЛИВО