Константа Судьбы | Фэнтези роман о тяжести божественного бремени

— Это был тот немой, которому Древний раздавил голову? — в присутствии Маттео называть Кеноса по имени казалось мне странным и даже неприемлемым. — Он самый. Наверно, единственный из всех инквизиторов, кроме меня, кто понимал, что идти войной на существо с такой силой подобно тому, чтобы привязать к ноге камень и прыгнуть в реку. — церковник спешно прожёвывал остатки еды, стараясь сказать как можно больше и чётче в моменты, когда его рот не был полностью заполнен. — Если учесть, что река тебя заживо освежует, а после подвесит за какую-нибудь возвышенность. Даже не запугивания ради, а… судя по всему, в качестве отражения наших действий. — Это не выглядит благородным, когда уже ваших людей убивают, не так ли? — даже не знаю откуда во мне эта желчь. Возможно я хотел пристыдить убийцу, а может сознание, в животной манере, потребовало самоутверждения, увидеть себя куда лучше на чужом фоне. — Быть может, вы наконец осознаете, что любая человеческая жизнь ценна. Жаль только, что для понимания придётся увидеть ещё с десяток товарищей в цинковых гробах. Я не был рад, что узнал так много. И даже не из-за мыслительного диссонанса по поводу клана. У беспричинных убийств Кеноса появился мотив. Не скажу, что он сразу стал оправдан, скорее я просто начал понимать больше. Не знаю, что сделали бы со мной инквизиторы, если бы он не вмешался тогда. По их мнению я должен быть чем-то вроде недососанной капли гноя в прижжённой ране, нежелательным метастазом, оставшимся после лечения. Быть может другого выхода не было, но Древний даже не постарался объяснить мне в чём дело. Мне нужно с ним поговорить. — Я вот думаю, — Маттео спешно прожёвывал последние кусочки лакомства. Я и не заметил, как чашки с хлебом и картофелем опустели, а от смеси сыров не осталось ничего кроме подсохших следов на стенках посуды, — что каждый уходит только тогда, когда Он этого желает. Нам этого, увы, уже не изменить. Я тут же с укоризной взглянул на инквизитора. Он, как ни в чём не бывало, облокотился на стол, кулаком подпирая щёку. Его светлые волосы будто бы скрывали настоящего Маттео, падая на лицо, но, заговорив о вере, он откинул их в сторону. Возможно, эта тема то, в чём он готов открыться без опаски. — Что это вообще значит? — такая позиция никогда не была мне близка, что и вызвало смятение. Вместе с накатившими эмоциями, на передний план выходило раздражение. Убийство людей по воле метафоричного мужика на небесах, образ которого расплывчат, словно морское дно? Не более чем оправдание своего ощущения вседозволенности, чтобы избежать осуждения. — Это значит все те, кто умирает, и должны умереть. В тот момент, в который нужно. Конечно, я не брошу раненого товарища посреди боя, но если после всех перевязок его кровь продолжает хлестать, а сердце бесполезно бьётся на износ, значит так тому и быть. — инквизитор поднялся с лёгкостью, будто бы не съел несколькими минутами ранее львиную порцию еды. Лёгкими движениями он постучал в окно заведения, видимо, таким образом подзывая персонал. — Хочешь сказать все те люди, которые были казнены из-за предрассудков церкви, должны были умереть? — Не бывает у церкви предрассудков. — Маттео говорил будто бы вообще не обращая на меня внимание, лениво он перебирал монеты в кошельке, тщательно выбирая из них золотые. — Мы следуем Его слову, и если Он возжелал чьей-либо смерти, то мы её осуществим. Ничего более. Спешно подошедший мужичок глядел на Маттео, словно мотылёк на свечу. Должно быть хозяин заведения, о котором упоминал инквизитор. Возможно этот манящий свет его сожжёт. Не знаю. Меня он не привлекал никогда. Церковник отдал положенную сумму, хотя хозяин продолжал настаивать на том, чтобы этот ужин остался бесплатным. Буквально силой толкнув горсть монет в грудь мужчине, Маттео расплатился. Тут же он поманил меня за собой, пару раз хлопнув по плечу. Стоило только ему выйти на солнце, как отражённый от его брони свет начинал слепить. — Мне нужна твоя помощь. — тихо пробормотал он, идя впереди. — Но сначала уладим парочку моментов. — Каких? — Я ведь встретил тебя случайно. — сквозь бряканье металлических элементов обмундирования сложно было различить тихий тон. Пришлось поравняться с церковником. — По изначальному плану мы должны были арестовать тебя в особняке. Сейчас он в окружении инквизиции. Злость, подогреваемая словами Маттео последние несколько минут, наконец сорвала крышку кипевшего чайника. Стоило только услышать о том, что семье что-то угрожает, как я вцепился инквизитору в ворот и прижал его к ближайшей стене. К сожалению, на металлический лязг обернулось много народу, но сейчас мне было плевать. — Слушай ты. — вложив в голос грозные нотки, я пытался вселить страх в Маттео. У меня не получилось, но и сопротивляться парень не спешил. — Можешь арестовать меня, вместе со своей свитой с завышенным самомнением. Связать мне руки, да хоть всё тело, допрашивать сколько угодно будет, но Апфию с мамой хоть пальцем тронуть не смей. — мой голос отражался тихим эхом меж стен домов плотной застройки. Люди, услышавшие начало перепалки, не смели приближаться, но боязливые щепотки были прекрасно различимы. — А теперь ты послушай меня. — Маттео с поразительной лёгкостью сдёрнул мою руку с ворота. — Для инквизиции ты союзник еретиков, пока я не докажу обратного. Без меня повяжут и тебя, и твою семью, а помешать им никто не сможет. За нас поручился сам император. — блеск ядовитой желтизны глаз своим прищуром отравлял будто бы по настоящему. Слабость усиливалась с каждой секундой, пока инквизитор держал мою руку. — Заруби на носу: я твой союзник, пока ты мне нужен. Понимаю, что такие известия мягко говоря неприятные, но держи себя под контролем. — инквизитор резко переменился в лице, тяжело вздохнув. Его грозный тон сошёл на нет. — Я всё улажу. Обещаю. А теперь идём. Повезло, что Маттео тоже решил поторопиться. Он не соврал, особняк действительно оказался в оцеплении. По периметру выстроились инквизиторы, препятствующие любой попытке пройти на территорию дома. Практически в таком же количестве перед особняком выстроились сотрудники полиции во главе Карлом. Пока какой-то незнакомый мне мужчина, что-то эмоционально выяснял, министр стоял в отдалении, но скрыть волнение у него не получалось. Узорчатая трость слегка подрагивала в старческой руке, уголки рта устремились вниз, взгляд был прикован лишь к диалогу у ворот. Я хотел было уже ринуться в особняк, но Маттео, выставив руку, остановил меня, заверив, что сделает всё сам. Хоть и пришлось довериться инквизитору в этом вопросе, возникшее препятствие я резко оттолкнул и направился к деду. — Что ты опять учинил? — сквозь сердито-строгий тон проскальзывала едва заметная дрожь. — Проигрыш высшему демону и нарушение правил академии можно было простить. Об этом знали немногие. Но никак не конфликт с церковью. — Здесь я не виноват. — сказал, хотя сам не был уверен в правоте этого утверждения. Всё же, какое-то чувство, пронзившее миокард, заполнило и голову. Слишком много от меня проблем в последнее время. Смотреть на Карла стало некомфортно и я отвёл взгляд. — Разве что косвенно. Знаешь, родился в клане культистов, которых церковь истребила. Думала, что истребила. — Вот оно как. — дед выдержал паузу в несколько секунд, тяжело выдыхая. — Больные на голову идиоты. Если бы не приказ императора, ноги́ бы их в моём городе не было. — даже от тихо проговорённых оскорблений сосуд на виске министра готов был взорваться. Внезапно я почувствовал прикосновение на плече, от чего даже обернулся. — Извини. Не должен был я сходу тебя обвинять. — С каких это пор ты извиняешься, Карл? — очевидной претензии невозможно было не уловить. Вот только деда это не разозлило, он ещё сильнее помрачнел, неловко убрав руку и, показалось, болезненно сморщился. — Я пытаюсь искоренить из себя ту желчь, что накопилась во мне за жизнь. Вы все от меня натерпелись. — тяжёлый вздох послужил паузой в тяжёлом признании своих ошибок. Дед так и не отважился вновь поднять голову. — Особенно Ериас. Продолжишь осуждать меня за это? К нам спешно подошёл Маттео и, скомандовав: «пошли» — поволок меня за собой, не дав даже секунды на ответ Карлу. Расталкивая перед собой всех, он дёрнул в сторону бородатого мужика. И как только я оказался перед ним, меня смерили оценивающим взглядом, смотрели как на объект искусства, выискивали мелкие детали. Стало немного не по себе, я рефлекторно размял руку. Два инквизитора обменялись кивками, после чего дорога стала свободна. В этот раз Маттео довольно мягко провёл меня, даже не касался, не волок за собой, а пропустил. Во дворе особняка была ещё где-то дюжина церковников, вооружённых до зубов, глаз не спускали со здания. Один из инквизиторов был одет в позолоченное одеяние, с шеи свисало, по виду, увесистое трёхглавие. Завидев меня он озарился ярчайшей улыбкой, счастье заиграло на лице церковника, после чего мужчина начал перебирать руками держало, приближаясь медленной поступью. — Зигфрид Амон! Собственной персоной явился? — надменность переполняла его, мне же становилось не по себе. Я находился под взором дюжины орлов, которые так и ждут момента, чтобы порвать меня. Подошедший, судя по всему епископ, обладал самым прицельным и хищным взглядом, казалось, уже расчерчивал мою голову на скальп. — Подумать только, выжил же один. — Господин епископ, у меня есть доказательства невиновности… — спешно попытался вставить Маттео, чуть отодвигая меня и загораживая собой. — Замолчи, Барр. — не особо напрягаясь епископ спихнул инквизитора, окончательно сближаясь со мной. — Долго же ты скрывался. Я всё понимаю, даже грешная душа хочет жить. — Что же, теперь «грешная душа» здесь. У вас прямо под носом. Может снимете оцепление с особняка? — мне хотелось создать впечатление, что у епископа всё схвачено. Я не отдалялся, и даже не закрывался руками, добровольно уведя их за спину. Пока он думает, что всё контролирует, будет ощущать безопасность, а значит отпустит семью. Мне так кажется. Сейчас явно не время свои права защищать. — Не снимем. Точно не тебе указывать нам, что делать, еретик. — одновременно со словами, ко мне потянулась рука епископа. Мне показалось, что воздух вокруг начинает остывать, буквально терял тепло за секунды, температура стремительно опускалась по мере приближения конечности к моему телу. Я попятился чуть назад, понимая, что это, скорее всего, как-то связано с Кеносом. Вновь смотреть на беспочвенное кровопролитие не было ни малейшего желания. Вот только приближающуюся руку схватил Маттео и отвёл её в сторону. Недовольства, подобного этому, мне не доводилось наблюдать у него на лице даже в момент нашего с ним возвращения к особняку, когда я сорвался. Казалось, инквизитор, кстати единственный одетый в белый доспех, одним своим хватом сейчас сломает кости епископу. У последнего тут же надулась морда, как бы карикатурно не звучало, но глаза будто бы реально покраснели. — Мне стоит написать сообщение в столицу и запросить ещё двух епископов для проведения регламентированного церковью суда? А вместе с тем осуществление полного контроля и составление бумажных отчётов по вашей деятельности. — вот он какой — рыцарь на белом коне. — У меня есть доказательства его невиновности. — Маттео рывком кивнул на меня. — Полно доказательств. — Ты что творишь, Барр? — Поступаю по совести. — инквизитор буквально швырнул руку вышестоящего в сторону. По рядам других церковников пробежали опасливые шепотки. — Всё в письменном виде изложено здесь. — Маттео с силой всучил кожаный переплёт епископу, точно таким же образом, как расплатился в ресторане. — Прошу ознакомиться, Господин епископ. Немедленно. — Ты знаешь как у нас карается защита еретиков, Барр? — церковник спешно убрал бумаги подмышку. Былая расслабленность в настроении исчезла. — Он не еретик. Это я знаю наверняка. — инквизитор осмотрел меня, обойдя со спины, а затем, по всей видимости, смахнул пыльное пятно с безрукавки. И даже пялящийся на меня епископ заметил удивление, возникшее от неожиданной и непрошеной заботы. — А ещё знаю, что вмешательство других архиереев помешает вашим планам. Епископ с тяжестью вздохнул, приложил пальцы ко лбу, старательно разминая область около глазниц, и когда морщины на лбу расслабились, он провёл рукой по лицу, чуть дотрагиваясь до поросшей сединой бороды. Вверх лениво устремилась рука, образовав в локте угол чуть тупее прямого. Не смотря на тяжёлую церковную броню чёрного цвета, остальные инквизиторы, которые были на территории особняка, а не оцепляли его, быстро оказались поблизости. Церковник взял кожаный переплет в обе руки, провёл рукой по нему сверху вниз, наверно, смахивая грязь, которая могла на нём остаться. Как мне казалось, с несвойственной ему осторожностью раскрыл документ. Довольно спешно пробегая глазами по содержанию, перемещая пальцы с уголка на уголок, епископ изучил несколько страниц предложенных ему доказательств моей невиновности. — Мы уходим. — приглушённо сказал он подчинённым, и они все, дружным строем, поспешили удалиться. — Любишь же ты всё усложнять, Маттео. Штрафую тебя на половину жалования. — Как всегда, Господин епископ. — инквизитор озадаченно, с лёгким сожалением, вздохнул после своей усмешки. — Я позже изучу подлинность приведённых сведений. — епископ, в не самой аккуратной манере, стянул переплёт ремешком, после того как захлопнул его одной рукой. Непривычно тихо, академические книги закрываются с грохотом. — Там есть все необходимые элементальные печати. Нет смысла проверять факты на подлинность. — Видел. — церковник вынул из кармана бумагу, очень мне знакомую, и потряс в воздухе, словно какой-то побрякушкой. — Толку то от них, если у каждого из нас есть императорский приказ. Они и шпионаж на кого хочешь запишут, пока мы его с собой носим. — епископ поравнялся со мной, уставшими глазами смотря прямо в мои. — Береги семью, Зигфрид Амон. Всем нам будет лучше, если ты и вправду никак не связан с культистами Эксана. — не дав мне ответить, он подошёл к Маттео, стукнул его по броне, от чего по ушам прокатился звон тонких металлических пластин, и направился вслед за другими инквизиторами. — Надень чёрную, Барр. — Она слишком тяжёлая, Господин епископ. Не думаю, что надену её в ближайшее время. — Назначаю тебе дополнительные отработки. Приступишь по возвращении в Эфир. — Как всегда, Господин епископ. — по лицу инквизитора поползла сдержанная улыбка от одержанной победы. Сам он чуть коснулся моего плеча, судя по всему, таким образом прося отойти в сторону. Признаться, я даже не знал как реагировать на подобную самоотверженность инквизитора. Он сделал всё так, что я даже ничего не потерял. Мне казалось без неприятностей не обойдётся, однако Маттео буквально перевернул ход событий. В последнее время солнце начало садиться слишком быстро, сейчас оно поравнялось с горизонтом, а церковник стоял прямо передо мной, загораживая его. Это придавало ему образ некого святого спасителя, будто бы свет, который чётко обводил контуры тела, совсем не от солнца за спиной, а от нимба над головой. И глядя на Маттео, я заметил, что перестаю чувствовать в нём былую угрозу. Сознание маячило, что не стоит расслабляться, этот человек всё ещё из организации, которая хочет тебя устранить, вот только именно он защитил меня от, мягко говоря, неприятностей, помог вылезти сухим из этого горького концентрата разбирательств с инквизицией. — Спасибо, Маттео. За всё, что ты сделал. — пока что все новые знакомые приносили одни лишь неприятности. Но он другой. Я уже не уверен, кому стоит доверять. — Я ведь обещал, что всё улажу. — инквизитор сдержанно усмехнулся, обернувшись в сторону солнца. Он так легко смотрит на него, в отличие от меня, которому оно начало причинять ощутимый дискомфорт. — Зачем же ты это сделал? — Не терплю осуждение невиновных. К моему сожалению, люди, зачастую, склонны полагаться на свои привычки и ощущения, нежели на факты. — Маттео водрузил руку на ножны своей рапиры, с довольно изящной гардой, задрал голову к небу, разглядывая перистые узоры облаков. — Хоть кто-то ведь должен выступить голосом разума. — А как же твои слова о том, что «у церкви не бывает предрассудков» и « каждый умирает в тот момент, в который должен»? Хочешь сказать твой бог всё-таки ошибается? — Люди ошибаются, а не мой Бог. Он ведь предпочитает не вмешиваться, лишь наставляет нас на правильный путь, даёт жизненные испытания. Вновь ступить на небеса достойны не все, но Он дал нам для этого все возможности. Вот только большинство предпочитает слушать себя, свои низменные желания, а не соблюдать простейшие правила. — Маттео, во время своей речи, периодически поглядывал на меня, каждый раз одаривая улыбкой. Из-за этого на блестящем на солнце, чуть вспотевшем лице появлялась тень. Хотя… может я просто ищу слишком символизма в образе инквизитора? Не знаю почему, но мысли о всём прочем отступали на затворки сознания, освобождая место для анализа слов и вида Маттео. — Да ты сам обжираешься за восьмерых. Инквизитора передёрнуло, на лице держалась неуверенная улыбка. На фоне своей речи он казался ещё каким грешником, и, судя по всему, осознавал это и сам. — Что уж поделать. — Маттео отвернулся от солнца, между словами проскакивали короткие смешки. Да и сам он, казалось, довольно сильно поник. — От некоторых страстей не могу отказаться даже я. — Ах! Какой же ты злостный грешник! — я изобразил подлинные испуг и удивление, которые, как мне казалось, присущи набожным людям. Слегка отстранился, попятившись, и закрыл рот рукой. — Теперь то ты точно не попадёшь на небо, в отличие от тех восьми сотен курочек, которые отдали свои жизни за твой полдник! — Заканчивай богохульничать, Зигфрид. — церковник попытался быть грозным, но натуральный смех, проскакивающий между словами, ему ну уж очень в этом мешал. Вместо того, чтобы просто прикрыть рот, он предпочёл отвести взгляд. — Я ведь могу и передумать помогать тебе. Отзову прошение о пересмотре твоего дела и всё. — вот только хотя бы малейшего испуга на моём лице не было, что увидел и Маттео. — Иди, успокой родных хотя бы. Ты ведь ещё помнишь, что мне нужна твоя помощь? — Помню, Маттео. И зови меня Амон. — Не думаю, что буду. Сам знаешь, твой клан не слишком дружил с церковью. Я даже особо не задумывался о том, что теперь являюсь должником. Быть может это был его злостный план, чтобы я уж точно не отказался. Плевать, даже если так. Моё обещание самому себе чуть не было нарушено, но Маттео предотвратил это. Кажется, я начинаю слишком уж осветлять его образ в своём сознании. — Чёрт возьми, что это было? Раздалось сразу же после хлопка входной двери. Сестра, всё так же неизменно, в секунду оказалась возле меня. Она выглядела в меру неряшливо, волосы взъерошены, словно это шерсть кошки, поднявшаяся после испуга, лицо без макияжа, а значит сестра уже давненько дома. — Апфия до чёртиков перепугались. — мама неспешно приблизилась к уже успевшей образоваться толпе, состоящей из меня, сестры и нескольких слуг во главе с Бенедиктом. По дороге к нам Лаотина усмехнулась, совсем немного прикрывая рот. — Да и чего уж таить, для всех врыв в дом стал неожиданностью. — она пригладила светлые, прямо как у отца, волосы на голове дочери, после чего заботливо приобняла её за плечо. — Только посмотри на беднягу Бенедикта. — Если бы пришло не три десятка вооружённых до зубов вояк, я бы беспокоился куда меньше. — слуга был сдержан и мало эмоционален, что, я думаю, естественное для него состояние. — Ах да, если бы ещё они не обвиняли всех в сокрытии еретиков, попутно размахивая «билетиком на казнь». — Вам тоже угрожали? — Всем угрожали. Даже Торо, хотя он даже в делах дома практически не участвует. — На самом деле мама больше всех взволновалась. — Апфия перебежала от матери ко мне, вставая полубоком и ехидно прищуриваясь, таким образом, видимо, подавляла смешок. — То есть похуже меня сейчас выглядела. — Кстати об этом. — мама пригладила мои волосы, после чего медленно и ласково провела по щеке. — Всё нормально? У тебя в крови много кортизола. — Снова начала пользоваться элементом, мама? — В прошлый раз, когда я этого не сделала, ты принёс на руке метку Отступников. — Лаотина не убирала руку со щеки, поэтому легко достала до моего уха и слегка болезненно дёрнула его. Я рефлекторно сощурился, но на лице невольно появилась небольшая улыбка. — Просто подстраховалась. Отвечай на вопрос. — эта её редкая и внезапная строгость была даже обаятельной. — Всё… нормально. — и это даже не было ложью. — Обстоятельства заставили понервничать, но сейчас всё хорошо. — Отрадно слышать. — мама резко развернулась и лёгким движением пальцев поднятой руки поманила за собой, сохраняя при этом свою ровную осанку и слегка поднятый подбородок. — Идём, устроим приватную беседу. Бенедикт, сделай нам чая. — и только стоило мне открыть рот, как она перебила. — Без вопросов, Зигфрид. После такого даже бойкая по натуре Апфия не решилась вставить хоть слово. Слуги поспешно удалились, а мне оставалось лишь проследовать за матерью в её комнату. Я бывал здесь нечасто, гораздо больше выговоров в приватной обстановке получала именно сестра. Однако не думаю, что даже привыкшая к обстановке Апфия не восхищается комнатой. В ней всегда царила идеальная чистота, уборкой занималась исключительно мать. Все три книжных шкафа, казалось, сами не давали пыли на них осесть, десятки историй неизменно стояли в алфавитном порядке. Комната была угловой, поэтому мать смогла позволить себе целых три окна, украшенных как разнообразными узорами, так и цветами, к которым она имела слабость. Лаотина не любила читальные залы, от чего организовала себе аккуратный столик, окружённый двумя стульями, обитыми тёмно-синим бархатом. Меня всегда удивляло то, как она так долго могла держать спину ровно. Недалеко от роскошной мебели стояла не менее будоражащая кровать, которую мама разделяла с отцом. Сомневаюсь, что у императора постель хоть в половину такая же удобная и красивая. Цветом она походила на обивку стульев, разве что чуть-чуть темнее. У задней стенки, помимо двух других подушек, лежала ещё одна огромная, её контуры совпадали с изголовьем. Изножья не было вовсе, рядом с панелью стояла прикроватная лавочка. Сквозь голубые шторки проглядывалось идеально застеленное одеяло. Руническая люстра напоминала театральную, тоже была вся в мелких кристаллах стекла ромбической формы. Маме малость не повезло, что вечером комната вся тёмная, ведь солнце на закате смотрит прямо на вход в особняк. Хотя это может быть и не просчёт, а намерение, учитывая её любовь к синим оттенкам. — Как тебе мой образ «властной Лаотины Ментал»? — маму, по всей видимости, уже отпустило всякое волнение. Она чуть улыбалась, быстро распутывая ленту в волосах, таким образом расплетая их. — Ты была великолепна, мам. Уже возвращаешься в привычный тонус? — на фоне произошедших событий мать была слишком подавленной, что сказалось и на поведении. — Нет. Просто нужно хотя бы притвориться сильной и исцелившейся. Ради тебя и дочери. — лента осталась на тумбе, рядом с фиолетовым антуриумом, а мама устроилась за столом, жестом приглашая и меня присесть. — Думаю, ты сейчас чувствуешь то же самое. — В каком-то роде. — вот только ей куда труднее даются эти чувства, как раз таки из-за возложенной на неё ответственности за меня и сестру. От двери послышался троекратный стук, что и заставило меня прервать разговор. Бенедикт, кажется, уже в десятитысячный раз исполняя этот ритуал, спешно расставил на стол все необходимые для чаепития столовые принадлежности и разлил напиток по чашкам. Они с мамой обменялись кивками, причём Лаотина в секунду сделала серьёзное лицо, полностью убрав свой весёлый настрой, и слуга вскоре удалился, плотно закрыв за собой дверь. — А зачем нам приватный разговор? — В нашем особняке есть повара, горничные, сторож и твоя сестра. Мы с тобой тут самые невозмутимые. А вот их дела между смертными и живым богом могут малость потревожить, ты так не думаешь? — Ты… права, да. — Ну вот. Я разок выступлю блюстителем порядка в этом доме и скажу то, что стоит услышать всем остальным. Всё прочее строго между нами, хорошо? Мне оставалось лишь согласно кивнуть. — Кстати, а как там Йен? — я вспомнил про него, услышав «блюститель порядка», в конце концов, его не было видно в толпе полицейских, пытавшихся снять оцепление, что само по себе довольно странно. Да и в принципе, я очень давно не получал от Йена и весточки. — Всё так же в запое. — меня поразило с какой лёгкостью и невозмутимостью мама произнесла это. Ещё и чая выпила, будто бы мы с ней тут обсуждаем новости Южной империи, а не жизнь близкого друга. — Ты… не рассказывала. — Да и он сам неплохо скрывает. А зачем вам слышать об этом? — мама чуть склонила голову, глядя на меня во время произнесения фразы, а после вновь подняла взгляд. Чай она пила не спеша, растягивая во рту вкус каждого глотка, и, казалось, лишь это вызывает у неё какие-нибудь эмоции, а не внезапный запой Йена. — Пожалуй, он единственный из всех нас, кто даёт волю эмоциям в полной мере. Ему не для кого оставаться сильным. — Йен и вправду был так привязан к отцу? — А сам то как думаешь? — всё же, мне удалось разглядеть жалость в сильнее проявившихся на лице морщинках. — Они шли рука об руку всю жизнь, вместе разделяли одну и ту же мечту. — внезапно мама рассмеялась, от чего не смогла сделать очередной глоток. — Йен рыдал на нашей свадьбе пуще матери Ериаса, твоей бабушки. Ну а сейчас у него вообще никого не осталось. Всё, что мы можем, так это оставаться рядом, как оставался он, в моменты нашей печали. — Может… мне стоит к нему забежать между делом? — я не умею поддерживать людей и прекрасно это понимаю. Всегда откладывал это, отмалчивался, но сейчас, кажется, ему как никогда пригодится моё присутствие. — Йен сейчас в таком состоянии, что поможет ему лишь вытрезвитель и львиная доля артишока с солодкой. — мама поставила чашку на стол, на него же облокотилась локтями, подперев подбородок, и пристально уставилась прямо на меня. — Во всяком случае, сейчас у нас с тобой совсем другие проблемы. Что там с Кеносом? Матери я не хотел врать ни о чём, выкладывал всё как есть, порой перебарывая самого себя, дабы не скрывать подробностей. Описал ей самую первую встречу с инквизицией, а после и причину, по которой меня и, судя по всему, всех со мной связанных, записали в еретики. Когда рассказ зашёл о кровавом шоу, устроенном Древним, в моём голосе появились небольшие запинки, мама взяла мою руку, лежащую на столе, но ничего более. В комнате была абсолютная темнота, что слегка, но помогало. Никакой свет не приносил дискомфорта. Меж тем, я задумался о том, как Кенос мог видеть эту ситуацию. Из-за инквизиции он лишился клана, которому покровительствовал по меньшей мере пару тысяч лет, потерял людей, которые были верны ему. Быть может сейчас наши с ним мысли схожи? Я ведь сам желаю смерти убийце отца, не при каких обстоятельствах не смогу понять его, а тем более стоять и слушать. Что бы произошло со мной, не вмешайся тогда Древний? Я помню страх «раздающего приказы», и ему ничего и не мешало перерезать мне горло прямо там. Кенос сразу сказал мне уходить, лишь моё воспалённое в тот момент чувство справедливости не позволило этого сделать. — И тебя так сильно задело то, что Кенос сделал тогда? — мама развернулась полубоком, чуть искоса глядя на меня, руку она так и не отпустила. — Скорее, я тогда просто расценил как неправильный способ решить проблему. — едва ли можно было назвать произошедшее лишь словом «проблема». — А сейчас? — Не знаю. — ощущение, будто бы мозги в черепе перемешали венчиком. Я одновременно и понимал и не понимал своего партнёра. Мысленную неразбериху создавало и то, что я желаю разговора с Древним, но не приму никакую точку зрения, отличную от собственной. — Логичные и обоснованные решения могут быть неправильными? — Если ты так думаешь, то почему нет. — Лаотина, не изменяя своей аристократической грации, долила напиток в чашки. Меня всегда удивлял этот своеобразный резкий переход в её поведении. Иногда мама эмпатична донельзя, а через пару дней может предстать холодной сталью. Наверно это и есть то самое «оставаться сильной». — Нашей профессии присуща неоднозначность. — Мы ведь лишь оружие в чужих руках? — Не бывает всё так просто, Зигфрид. — даже её сдержанная улыбка, которая преследовала её с прихода в комнату, исчезла. Пускай, она до сих пор и выглядела расслабленной, какие-то невербальные нотки напряжения мне удалось уловить. — Во всяком случае, не нашлось ещё того, кто мог бы нас судить. Всё не так просто. Почему-то мысли ни в какую не хотели принимать этот факт. Роднить себя, человека, что исполняет чужую волю, с теми, кто устраивает беззаконие по собственному желанию, я просто не мог. Не может же просто «солдат» быть в одной категории с маньяком. Не могу же я… быть как он? — Так и что в итоге? Куда подевались те инквизиторы? — мама лёгким прикосновением руки вывела меня из раздумий. Хотелось, чтобы нежная кожа матери касалась меня ещё подольше, но как только я вновь обратил на неё внимание, Лаотина вернулась в своё положение полубоком ко мне. — Считай наша совесть чиста. — хотя насчёт собственной я уже не уверен. — Вот только за мной теперь висит должок перед «рыцарем» в белых доспехах. Единственный среди них адекватный, кто предположил мою невиновность. — И какого рода должок? — Понятия не имею, но навряд ли это церковная служба. — в любом случае, сейчас я готов оказать церковнику любую услугу. — Кстати, он прямо сейчас ждёт меня на территории особняка. Стоило бы вернуться к нему. — Тогда иди. Думаю, ты уже порядком заставил его подождать. Я поблагодарил маму за состоявшийся диалог, после чего вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. У меня уже в печёнках засела эта проблема с Кеносом, каждая мысль о случившемся заводит в какой-то непонятный капкан размышлений. Это будто иссушает мозги, я уже устал постоянно чувствовать упадок умственных сил, когда хочется просто уставиться в потолок часов на пять. Моё единственное желание сейчас — переговорить с Маттео и забыть обо всём как о страшном сне. Со столовой меня окликнула читавшая Апфия, прямо как мать желающая знать всё и обо всём, но для неё у меня была заготовлена отговорка, а скорее даже отмашка. Короче, я просто махнул рукой, от чего девица довольно громко возмутилась, но к этому моменту дверь за моей спиной уже закрылась. На улице было темно, что не могло не обрадовать. И не смотря на то, что погода к вечеру оказалась весьма безветренной, лёгкая прохлада оседала на коже каким-то липким слоем, от чего по телу пробегало лёгкое наслаждение от перепада температур. Маттео даже с места не сдвинулся, только лишь от особняка отвернулся. Солнца уже не было, но от белой брони всё ещё исходило лёгкое свечение. Инквизитор напоминал светлячка в темноте, который слишком уж был увлечён тёмным небесным полотном. Пришлось его окликнуть. — Ты не торопился. — инквизитор лишь слегка усмехнулся. — Извини за это. И ещё раз спасибо. — теперь и я напоминал того мужика из ресторана. Глядел на Маттео, не отрывая взгляда, будто бы привязанный за зрачки. Это даже забавно. Быть может я тоже мотылёк? — Надоел уже своими «спасибами». Или от долга откреститься хочешь? — сейчас инквизитор натурально рассмеялся, наконец глянув на меня. Всего на пару секунд, после чего его снова пленило небо. — Нет, не хочу. За этим я и здесь. Заскучал без меня? — Совсем нет. Нечасто мне удаётся вот так расслабиться. Знаешь, без служебных заморочек, без епископов под боком. — он протяжно вздохнул, казалось, одновременно радуясь моменту и сожалея, что раз я пришёл, то скоро он закончится. — Красиво тут у вас, уютно так. В Эфире всюду мерцают огни, звёзд вообще не видать. — Что чувствуешь, смотря на них? — меня самого часто завораживают ночные светила, так что было бы интересно узнать мысли моего… наверно, почти что друга? — Что я есть хочу. Я невольно помрачнел, презрительным взглядом пронзая собеседника. Он лишь удивился, причём так искренне, будто бы не понимал, что одной своей фразой испортил всю романтику момента. — Если бы не ты, я бы уже давно ужинал. — мне осталось лишь обречённо вздохнуть, согнувшись в плечах, будто бы вместе с фразой, ко мне вернулась вся тяжесть мира. Инквизитор же вновь принял более уставное положение, развернулся ко мне, весь выпрямился, а руку положил на гарду. — Давай уже ближе к делу. — Как скажешь. Ты ведь, почти что официальный наёмник? — после истеричного «увольнения» Карлом, это «почти» тут отлично подходит. — У меня для тебя задание не самого простого рода. — Я догадывался. — Одна из твоих способностей — управляемое оптическое исследование участков пространства в пределах поля зрения? Просто для уточнения. — Не сказал бы, что именно оптическое. — больше сканирование напоминает прикосновение к объектам. — Это ты в академической характеристике вычитал? — Отвечай на вопрос. — Маттео ненадолго превратился в строгого дядюшку, серьёзно сощурился, стараясь показаться более властным. Хотя я и знал, что им сейчас командует голод, решил подчиниться. — Да, я владею подобным. Нужно кого-то найти? Инквизитор достал из сумки на поясе очередной свёрток и передал мне. Попутно с тем, как я открывал его, Маттео начал рассказ. — Мне нужно, чтобы ты помог в устранении одного давнего противника церкви. — я резко остановился и поднял взгляд на церковника. Инквизитор, увидев реакцию, поспешил дать пояснение. — Он не человек, а демон. Убийца того самого Лурьена. — и одновременно с тем, как мне открылось имя преступника, вместе с его довольно детальным бесцветным портретом, Маттео высказал всё вслух. — Его зовут Лаплас, Демон пустоты. — Мне уже доводилось с ним встречаться. — я ответил быстро, хотя и был немного ошеломлён информацией. Этому демону проиграли все, даже Левкий, что сражался на равных с десницей Астарота. Как же её там звали… Рафаэлло? Почему я не могу вспомнить? — И он… — Весьма силён, да? — Маттео, улыбаясь, отвёл взгляд, вместе с этим начав обеспокоенно перебирать пальцы. — Поэтому я и сказал «устранить». — Неужели у вашей организации с такими ресурсами и поддержкой государства нет возможности убить его? — Лаплас, конечно, силён, но не настолько же чтобы одолеть силы церкви. Даже Кенос не может. — Высшие демоны периодически устраняются наёмниками, а у вас таких может быть хоть несколько сотен. — Ты весьма переоцениваешь возможности церкви, Зигфрид. Особенно по части убийства этого демона. — в этот момент Маттео стал по-настоящему серьёзен. Смотрел мне прямо в глаза без единой нотки фальши в настрое, казалось в его жёлто-блестящем взгляде пробегали предыдущие схватки с Лапласом. Что-то трагичное было в нём, сожаление, боль, тяжесть утраты, будто бы сама смерть ассоциируется у церковника с демоном пустоты. Похожий взгляд был у Лаотины, когда она рассказывала о прошлом наёмника. — Этой твари не страшны ни свет, ни триединое знамение. Безумец, облачённый в нерушимые тени, который не ведает жалости и пощады, самый настоящий хищник, способный убить лишь ради веселья. — Как много пафоса нагнал то. — Я был бы рад не «нагонять». — инквизитор чуть ли не крикнул, произнёс таким насмешливым что ли тоном, как бы демонстрируя мне абсурдность моих претензий. — Знаешь, прыгал бы от радости, если бы эту тварь возможно было убить простым способом, но… в общем у нас не вышло. — Тогда я не понимаю, чем тебе может помочь шестнадцатилетний студент. — Своими способностями. Видишь ли, в последнее время Лаплас слишком хорошо прячется. Мы не можем его выследить, но я узнал одно из его слабых мест. — и снова инквизитор потянулся в сумку. Выдав мне очередной переплёт, он продолжил, а я готовился к очередной речи, каждая из которых готовилась будто бы для выступления. — Всё прямо как в сказке «Красавица и чудовище», вот только наше чудовище совсем не прекрасный принц. Я не знаю кто она, слуга или ещё кто-то, вот только плетётся за Лапласом куда бы он не пошёл. То самое его слабое место. Непонятно почему, но эту девушку он стережёт, как пёс отобранную в драке кость. — я раскрыл документ, но стоило мне только увидеть наспех нацарапанный портрет своей цели, как даже пальцы перестали меня слушать, казалось, окаменели, застыв на переплёте. — Люди называют её «Презрением к боли». Преступница, что очень хорошо скрывает свою связь с демоном, по всей видимости, потому что знает, что является единственной брешью в его защите. Её имя — Кэра Редлайн.