Сказки о живых камнях

      Говорят, в безлунные ночи блуждает по миру великая ведьма и слезы роняет. Упадет слеза в море и обратится рыбкой красоты невиданной. Плавники стеклянные, да глаза драгоценные. Кто съест ту рыбу — обретет силу царства подводного, водой управлять будет, но навечно останется в ней не в силах на землю ступить. Упадет слеза в лес и обратится зверем прелестным. Кто изловит зверя, тот природы дар обретет, лес услышит, но не сможет назад вернуться. Упадет слеза в дождь — обратится незримой птицей, что инеем кружить по просторам будет. Кто войдет в иней тот — станет воздухом, летать будет, но пропадет навек. А упадет слеза на землю — обратится в самоцвет чудесный. Кто поднимет его — узнает все секреты да тайны, на вопрос любой ответ получит, но никому не сможет рассказать.              Рассветало. Сонные мужики один за другим собирались на поле, волоча за собой огромные вилы. Разомнут плечи, вздохнут глубоко и берутся за работу — только свет играет на кончиках лезвий. Хорошо дело идёт, золотятся колосья. А пуще других Лютим работает: волосы как лютики жёлтые, спина широкая, руки крепкие. Но не от доброго сердца или любви к труду старался он — всё пред девушками красовался. Так вилами взмахнет и этак: ловко собирается сено в стога. Улыбался он, доволен был вниманием, да на одну из красавиц поглядывал: с черными косами, да глазами изумрудными. Да только не замечала она его, знай себе воду в избу носила, да с девками хохотала. Злился Лютим, хмурился недовольно, грудь вперед выпячивал, все взгляд ее поймать пытался. Отец его шикнул тут же, взмахнул сердито вилами, брови нахмурил и вернулся Лютим к делу своему. Пропал былой запал и сила: сено как железо стало, травинка каждая иглой обернулась. Не шла работа, кусалась, пот со лба сгоняла. Пыхтел Лютим, противился, да отца боялся. Не хотел он злить его, да плохим сыном быть.       Полдень близился, солнце зависло над самой головой: отдыхать пора.       Пошли мужики к реке, да давай водой обливаться и грязь смывать. Заблестели волосы от влаги, к спине прилипли. Усмехнулся Лютим, рубаху за плечо закинул, да в тень улёгся. Глядь, а в кустах блестит что. Захватило любопытство, скрутило как мокрую тряпку, да руки сами собой к листьям потянусь. Замер Лютим, рот раскрыл: среди веточек да паутины кудрявой камень сиял. Крупный, белый как луна, а внутри будто звёзды дрожали, точно слезинки. А как сверкал, как небо в себе отражал — загляденье. Не выдержал Лютим, взял камень в руки, да давай рассматривать и блики по граням катать. А вместе с камнем и глаза заблестели. Вот он — ответ! Девушки любят всякие красивости да безделушки. Посмотрят на камень, восхитятся, да на обладателя засмотрятся.       Сплёл Лютим из веревочек подвеску, да повесил камень на шею. Девушки тем часом рядом были, под сенью песни распевали, да венки плели. Вышел к ним он собой гордый и рукой в приветствии взмахнул. Зашушукались девочки, глазки попрятали, да все сквозь пальцы глядели: хорош был камень, манил к себе. И вновь красавица желанная грустно губы сжала, да спиной села. Покраснел со злобы Лютим, прикрикнуть захотел, да совладал с собой. Накинул грубо рубаху на себя, пошел к отцу, со злобы трясясь. Отругал его тот и больно по щекам ударил.       — Мальчик мой, — причитал он. — О глупостях думаешь да дела избегаешь. Думаешь, не видит Аглая душу твою? Видит, да сторонится, не зря она знахаря дочка и ведунья будущая. Не по годам умна, нелегко доверие её добыть, — подумал он и нахмурился. — Коли выбрал такую, так будь с ней на равных. А не можешь — ищи простую, как ты сам, союз целее будет.       Возмутился Лютим, пуще прежнего раскраснелся. Никак не мог он простую взять, всё нутро его противилось мысли такой.       Вернулся он в поле, да давай камни пинать и птиц пугать. Припекало солнце, выгнало его в степь. Вздохнул Лютим, потянулся и вдруг боль в груди ощутил. Удивился, стянул с себя рубаху и замер тут же: веревочка с шеи спала, но сам камень на месте остался. Схватил его Лютим, да кожу потянул — вошёл камень в тело его, единым целым с ним стал. Испугался Лютим, и так и эдак камень тянул, да только больнее себе делал. Пуще прежнего испугался и к матушке в избу побежал. Осмотрела она его, да головой грустно покачала.       — Беду ты на себя накликал, ведьмин дар нацепил. Как же так, родной мой? Истуканом безмолвным теперь станешь, на кого нас с отцом оставишь? Ой, беда-беда. Беги к отцу, может он чего подскажет.       Послушался Лютим, к реке вернулся. Посмотрел на него отец, вздохнул печально.       — Будь палец иль рука — отрубил бы, да беду отвёл. Но то грудь, к сердцу близко, страшно погубить тебя, дурного.       Побелел Лютим, как поганка лицом стал, руки затряслись, да ноги свинцовые стали.       — Беги к знахарю — отцу Аглаи, — сказал отец, — Взмолись, но добейся своего. Авось, и обойдется.       Ожил Лютим, стрелой в село метнулся, да заколотил в дверь избы старой, травой покрытой.       Открыл ему знахарь, браниться стал: чего ему средь бела дня работать не дают? Но увидав беду, успокоился тут же и внутрь завел.       — Слезу ведьмину пригрел, — причитал он. — От незнания ли, от глупости, но ныне пленник ты камня своего. Не ты его носишь, а он тебя. Увы, ничем помочь я не смогу. Ступай в город, ищи друга моего Мыра Рыжего. Быть может, он спасет.       Делать нечего, стал Лютим в дорогу собираться. Плакала матушка, да одежды теплые в мешок клала. Грустил отец, да нож охотничий для сына точил. Горевал и сам Лютим: никогда он села не покидал, никогда дальше леса не уходил, от того и страх шею обнимал нещадно.       — Никому о себе не рассказывай, — наставлял знахарь. — О болезни своей не болтай, цель свою не раскрывай. Коль спросит кто, скажи, посыльный ты, узелок несёшь, а что в узелке – не знаешь. В узелок тот смотреть не смей, не до того тебе. Иди только днём, а ночью приют ищи. Да хранит тебя земля родная!       Попрощался с родными Лютим, обнял их крепко и отправился к большой дороге. Вдохнул он пыль колючую, да зашагал по песку и камню.       Долго шел он, да за солнцем следил, как оно от одного края мира к другому ползет и цвет меняет. То розовато-сизое на рассвете, то жгучее золото на пике, то багряное на закате. Быстро стемнело, выдохся Лютим, сошёл с дороги, в дома стучаться стал. Открыла ему женщина немолодая, позвала к столу, да давай расспрашивать.       — Куда путь держишь, милок?       — В город, матушка.       — А что несёшь, милок?       — Узелочек, матушка.       — А в узелочке что?       — Не знаю, матушка.       — Отчего ж, милок, не знаешь. А посмотреть?       — Не могу, матушка, не велено.       — Ну вот.       Поморщилась старушка, закряхтела и заковыляла к печи. Пожал Лютим плечами, да в уголке устроился, узелочек под голову, и кафтаном укрылся. Ночью чувствует, волосы шевелит кто. Глаза открыл, увидал хозяйку дома, да нахмурился. Отвела та взгляд стыдливо и на печь вернулась.       Наутро проводила старушка его до дороги и жалобно взмолилась.       — Милок, ну, милый, ну, скажи, что в узелке несёшь.       — Матушка, не знаю, правда.       — Травы там, — зазвенело в голове. — Травы да цветы лесные. Редкие.       Испугался Лютим, огляделся, да не нашел никого. Старушка тем временем вздохнула и в дом вернулась, а Лютим дальше зашагал.       Долго ли шел, коротко ли, но добрался таки до города. Велик был город, красив, дома расписные, каменные, и люди как муравьи снуют. Изумился Лютим и стал расспрашивать, где Мыра Рыжего искать.       — А вот, — улыбнулся мужичок случайный. — По этой улице иди, упрёшься в реку, по течению пройди, там дом пузатый. Он и есть.       Поблагодарил Лютим и вперёд пошел. Глядь, и впрямь река, глядит еще и дом как бочку видит.       — Стой, — зазвенело в голове. — Жди или на беду нарвёшься.       Не послушал Лютим голос странный и пошел без страха. Откуда ни возьмись — мальчишка рядом прошмыгнул, да узелок стащил.       — Ай, клоп-воришка! — закричал Лютим и следом кинулся. Мелкий вор был, шустрый, ловко меж домов петлял. Не смог Лютим поймать его.       — Иди к реке, да за камнем спрячься. Как вернется вор — хватай.       На этот раз послушал Лютим и сделал, как голос велел.       И, правда, мальчишка тот вернулся и, смеясь, у камня прошел. Лютим его и схватил за загривок.       Заплакал маленький, выронил узелок, вырвался, да снова убежал. Не стал Лютим за ним идти, подобрал пропажу и к знахарю столичному направился.       Вошёл он в дом и замер на пороге: сидел за столом человек с кошачьей головой и усами шевелил, да хвостом рыжим из стороны в сторону водил.       — Мыр-мыр, знаю о беде твоей. Мыр-мыр, тяжела доля, — урчал он себе под нос и пёрышки алые считал.       Изумлённый, подошел Лютим к нему и давай разглядывать: глаза кошачьи, уши крутятся, клыки во рту торчат, а на пальцах когти сверкают. Диво, какой чудной знахарь. И жилье его такое же: повсюду книги, склянки, травы разные на бечевках подвязаны — где синие, где красные, а у стен бочки огромные с краниками на каждой. И воздух стоял пряный-пряный, как в поле после покоса.       — Мыр-мыр, осмотреть тебя нужно, мыр-мыр, с бедой твоей увидеться.       Опомнился Лютим, вскочил и по бокам себя ударил.       — Я узелок вам должен, вот! — протянул он гостинец и положил на край стола.       Посмотрел на это Мыр, прищурился, узелок когтем подцепил и раскрыл тут же. Внутри оказались цветки да соцветия чудные.       — Мыр-мыр, хорошие травы, чую, славные. Мыр-мыр, спасибо.       Снял с себя рубаху Лютим, показал камень. Осмотрел его Мыр, прижал уши и зашипел.       — Мрща-а-ау, плохо дело, плохо. Мырщ-щ-щ, как плохо.       Испугался Лютим, замер.       Протянул Мыр руки к нему, когти убрал и давай камень двигать.       — Мы-ы-ырщ, хуже только голова. Мырщ, у иных помощи просить надо.       — У кого, иных? — тихо спросил Лютим.       — Мыр-Мыр, у родичей моих земных. Мыр-мыр, Дитя лесное людей любит, оно помочь способно. Мыр-Мыр, подскажу я, как искать и что делать.       Выслушал его Лютим и с каждым словом лишь бледнее становился: жило Лесное дитя почти у самой границы с чужими землями. А чем ближе земли эти, тем опаснее. Заплутаешь – не вернешься никогда.       — Как же я один пойду? — взмолился Лютим. — Я не боец, не колдун, я сын простого кузнеца, не по мне эта ноша!       — Мыр-мыр, коль жить хочешь, идти нужно. Мыр-мыр, времени немного.       Посмотрел Мыр на парня, вздохнул и прижал к голове уши.       — Мыр-мыр, жалко тебя. Мыр-мыр, провожу до границы, а там уж сам как-нибудь.       Поблагодарил его Лютим, накинул кафтан с рубахой и стал к дороге готовиться. Накормил его Мыр, переночевать дал, а на утро оба в путь отправились.       Удивлялся Лютим: он подобных Мыру впервые видел, а в городе к нему как к человеку относились — и продукты дали, и телегу прикатили.       Водрузил на телегу Мыр припасы свои, да живность ездовую по бокам потрепал.       — Мыр-мыр, садись. Мыр-мыр, через два дня уж там будем.       Взбодрился Лютим, вздохнул глубоко, да вновь больно стало.       — Не поможет дитя тебе. Посмеётся, а правды не скажет.       И понял Лютим, чей тот голос был. Сам камень общался с ним.       — Мыр-мыр, что случилось? — удивился знахарь.       Тревожно Лютиму стало, не знал он, как сказать. Долго думал, гадал, и лишь когда колеса по земле лесной застучали — решился.       — А вы знаете, что за камень на мне?       — Мыр-мыр, литос это. Мыр-мыр, Земли-Матери дитя.       — Земли-Матери? Как же так, разве то не ведьмы слезы?       — Мыр-мыр, по-разному зовут её, да благами править не умеют. Мыр-мыр, литосы как люди, кто добр, а кто нет. Мыр-мыр, не угадаешь.       — Не понимаю… — протянул Лютим и головой поник.       Прижал Мыр уши, хвостом укрылся, да давай рассказывать.       — Мыр-мыр, знавал я семью одну, дети у них были, тебя помладше. Мыр-мыр, нашли они камушки красивые, да давай играть, мр-р-р, а камушки те к рукам их пристали. Мыр-мыр, испугались они, та давай беду прятать, на авось надеяться. Мыр-мыр, думали, что коль не видно, то и хвори нет. А как плохо стало, да по знахарям бегать стали, мр-р-р, но поздно было. Младшенькую ту литос свалил сразу, в камень обратил, а старшенький, увы, зверем гадким обернулся, да из дому убежал. Мыр-мыр, и не видали его больше.       Дурно стало Лютиму от слов таких. Как представил он, что с ним такое приключиться может, так за грудь схватился, пошатнулся, и на дно повозки свалился.       — Мыр-мыр, молодой, — протянул знахарь и подал ему руку. — Мыр-мыр, пугливый.       — Не хотел я судьбы себе такой! — взмолился Лютим.       — Мыр-Мыр, никто бы не хотел.       — А много ль времени у меня? — пуще прежнего сжался Лютим.       — Мыр-мыр, коль на месте сидеть не будешь, то успеешь.              Ближе к вечеру прибыли они к деревеньке небольшой, да пока солнце в небе, решил Мыр травы ценные собрать. Остался Лютим в повозке его дожидаться. Почувствовал он боль, сжался, да голос в голове услышал.       — Не со зла пристал к тебе. Тоже жить хочу.       — Но тогда не жить уж мне, коль оставлю, — причитал Лютим.       — Я пригожусь, в беде не оставлю. Не прогоняй меня, прошу!       — Коль пригодишься — хорошо, но избавлюсь всё равно.       — Воля твоя, но знай: со мною лучше, чем без меня, — и замолк камень, точно и не говорил никогда.       Переждали Лютим с Мыром ночь, набрали хлеба да воды, и снова в путь тронулись.       Качалась повозка, плыло солнце по небу, а Мыр всё сказки свои рассказывал. Как расскажет про хворь черную, да жажду страшную, так белее снега Лютим становится. Смеялся над ним Мыр, до слез хохотал: нравилось ему испуг на лице чужом видеть.       — Как же так, — вопрошал Лютим. — За что боги так жестоки с нами, да беды насылают лютые?       — Мыр-мыр, что горе одному, то радость другому. Мыр-р-р, живёт кролик, хорошо ему, славно, но того лиса ловит. Плохо кролику? Мр-р-р, плохо. А лисе хорошо. Поймал лису охотник, да шапку сделал. Плохо лисе? Мр-р-р, плохо. А человеку хорошо. Так и с нами, людьми и нелюдьми.       — И нелюди страдают хворью? — удивился Лютим.       — Мыр-мыр, страдают, и боги страдают, и земля страдает. Коль сам видишь, не может славно всем быть.       Задумался Лютим над словами Мыра, да так задумался, что в мысли ушел свои. Раз Аглая учит мастерство такое, то нет ей дела до мальчишек глупых. Ей помощник в делах нужен, да спутник верный. И решил Лютим, коль вернётся домой, так обучится у отца ремеслу кузнечному. А после и Аглая на него смотреть иначе будет.              Долго ли коротко ли, а прибыли путники к лесу темному. Велик лес тот был, страшен, из старых дубов, да кривых елей состоял.       — Вот они, мыр-мыр, земли крайние. Мыр-мыр, здесь Дитя живёт, порог охраняет. Ему мы дары везём, — замолк Мыр, да заговорил в полголоса. — Осторожен с Дитём будь, мр-р-р, могуче оно, да капризно. Слова все слушай, мр-р-р, спрашивай с умом, да провести себя не дай. Мр-р-р, ничего не бойся, да гнев не навлекай.       Выслушал Лютим наставления Мыра, головой покивал, сумку тяжёлую на плечи водрузил. Велено по тропе звериной идти было да не сворачивать. А как древо могучее на пути встретится, так к нему и нужно. Так и поступил Лютим: видел он травинки прижатые да мох стоптанный — туда и шел. Петляла тропа, кривилась, путала, да крики звериные по пятам ходили. Трясся Лютим, зубами стучал, да глазами крутил, дорожку взглядом ловил.       Тяжела тропа была, долга, но дошел таки Лютим до древа великого. С ветвей древа того смотрело на него диво чудное: грудь тонкая, талия узкая, руки да ноги как сучья, а голова кукольная, точно мастером каким изготовлена.       — Здравствуй, Дитя лесное, — поклонился Лютим как Мыр учил, да сумку пред собой сложил. — Прими дары мои, да просьбу мою выслушай. Болезнь меня сразила страшная, не к кому обратиться более. Помоги, прошу, век тебя добрым словом помнить буду.       Слушало его Дитя, улыбалось хитро да головой качало.       — Нашептали мне птицы да трава про беду твою, — протянуло оно. — Знаю-знаю, как тяжела доля страшная и участь грозная. Коль боишься судьбы своей, так подойди поближе — заберу я жизнь твою легко и мягко, точно и не было тебя никогда.       — Как же так? — взмолился Лютим. — Как я жизнь свою отдать могу, коль она мне самому нужна?       — Увы, но жизнь свою ты камню уж отдал. Так зачем ждать тебе, да бояться попусту?       «Не от доброты великой говорит оно», — зазвучал в голове голос. — «Запутать хочет, да с собой оставить. Проси так, как никогда не просил. От сердца проси. Постучи в нутро самое.»       — Прошу, Дитя, — ещё сильней взмолился Лютим. — По-человечески прошу, помоги с бедою справиться. А коль не можешь, так скажи, кто сможет, к кому за помощью идти? Прошу! Не оставь с бедой наедине!       Изменилось Дитя в лице, погрустнело, да улыбку спрятало.       — А ведь я тоже из людей… Давно то было, не вспомнить уж, — подумало оно, голову склонило, да глазами сверкнуло. — Хорошо, юнец, помогу, коль так. К востоку от земель темных три горы горбатых. Хранят три духа их. Сильны те духи, да загадки любят. Думай хорошо, ответы подбирай. Понравишься ты им — считай сумел спастись.       Обрадовался Лютим, на глазах расцвел и поклонился вновь.       — Спасибо тебе, Дитя лесное, от всего сердца благодарен. Позволь еще спросить, мог бы ты со мной пойти, путь скрасить?       — Увы, но нет. Коль земли коснусь, тот час древом обернусь. Справляйся сам, а за дары спасибо, — потянулось Дитя, встало на ветви, да обернулось. — Коль не справишься, так приходи душой ко мне, приют я дам, один не будешь. Бывай.       Сказало и растворилось средь листвы.       Охнул Лютим, оглянулся — глядь, а он уж к лесу страшному спиной стоит. Выпроводило его Дитя, не пожелало у себя оставить.       Делать нечего, идти дальше нужно к землям неизвестным. Вздохнул Лютим грудью полной, затянул пояс посильнее и в путь тронулся.       Не было дорог знакомых, не виднелся дым, только трава дикая да зверье редкое. Смастерил Лютим ловушку, как отец учил, кролика поймал и рад: голодным не будет.       Вечерело быстро, да страх нагнало: не смог Лютим приют себе найти, один в поле остался. Тревожно стало, боязно — ночью всякое бродит, съесть желает.       Лёг на траву сухую, укрылся чем смог, глядь, а рядом зверь чудной стоит. Глаза круглые, клыки острые, знай ушами шевелит, да дышит тихо. Испугался Лютим, сжался, а зверь глазами сверкает, да ждёт чего-то. Догадался Лютим, отнял от груди ножку кроличью и кинул гостю. Зверь ножку ту обнюхал, фыркнул и съел в один укус, зубами клацнув. Фыркнул раз, потянулся телом всем, да лег рядом. Тепло Лютиму стало, решил он, что это Дитя лесного друг, да зарылся в мех.       Легко ночь прошла, настало утро. Попрощался Лютим с другом безымянным и пошел к горам. Шёл и думал, как быть ему, как с духами себя вести.       «Не нужны ответы им», — зазвучало в голове. — «Зрелища хотят. Заточены они, уйти не могут, потому и шутят шутки да загадки дивные".       — Коль освобожу я их, они помогут мне? — спросил Лютим на ответ надеясь.       «Коль хочешь, так освобождай, но помни: нет им дела до тебя, а коли будет, так тебе же худо станет", — прошептал камень да замолк вновь.       Лишь к вечеру добрался Лютим до гор заветных, помолился всем богам, что знал, да спустился в грот. Вышел в зал просторный и на месте обомлел: сидело там чудище невиданное с человека размером, да телом змеиным. Глядь, открылись разом десять глаз, да все на голове одной.       — Гость пожаловал? — сказало оно голосом трескучим. — Прежде чем войдешь, скажи, солнце иль луна главнее?       Хотел Лютим рассказать как знал, да язык за зубами сдержал. Коль не ответы нужны им, так головой раскинуть стоит. Подумал он, огляделся, вспомнил советы Дитя да камня и улыбнулся невольно.       — Что луна, что солнце, — сказал он. — Всё одно, ведь под землёй не видно.       Рассмеялся дух, глаза прикрыл, да задрожал весь.       — Хороший гость, занятный, — встал, хвостом ударил и открыл в земле проход темный. — Проходи-проходи, братья рады будут.       Поклонился Лютим, поблагодарил и спустился дале.       Встретило его чудище с карету размером, да глазом как озеро.       — Гость, значит, — фыркнуло оно, загудело птицей ночной, и сделался глаз его как зеркало. — Скажи же, гость, зрение иль слух важнее?       Нахмурился Лютим, в глаз духу посмотрел, да засмеялся невольно: весь мир в отраженьи вверх ногами был.       — Что зрение, что слух, — сказал он. — Все одно правды не скажут.       Зафурчал дух, кивнул одобрительно.       — Хороший гость, толковый, — поднялось оно, зашелестело. Глядь, а на пузе у него проход еще темнее прошлого.       Поклонился Лютим, поблагодарил и спустился дале.       Вышел он в зал просторный, и лежал в зале том последний дух: огромный как дом и длинный как река, с сотней рук да мордою широкой. Забегали пальцы, захлопали ресницы, и открыл дух пасть.       — Здравствуй, гость, — протянул он голосом ласковым. — Коль понравился ты братьям моим, так и мне честь окажи. Ответь, небо иль земля больше?       Подумал Лютим, осмотрелся и вздохнул невольно.       — Что небо, что земля, все равно ни конца ни края не видать.       Запыхал дух, руками как волной взмахнул, да мордой повернулся.       — Хороший гость, приятный, — звякнул он. — Зачем пожаловал ты к нам?       — Беда со мной случилась, — сказал Лютим и голову склонил. — Ведьмин дар по незнанию принял, да смерть за мной по пятам ходит. Пришёл помощи просить, да жизнь спасти свою.       — Ведьмин дар, — проурчал дух. — Знаем-знаем, видали мы таких. Легко спасу тебя я, гость, но сперва просьбу ты исполни. Живёт в море пенном царица красоты необъятной. Коль приведешь её мне в жены, тот час от дара избавлю. А чтоб поверила она, возьми для нее подарок ценный.       Всплеснул руками, загоготал и взвился, да появилось у Лютима в ладонях колье чудное, переливающееся, огнями играющее.       Ахнул Лютим, глаза на диво выпучил да сжал в руках.       — Исполню просьбу вашу, дух почтенный, всё, что есть в силах моих сделаю, — и поклонился в ответ.       Усмехнулся дух, заулыбался.       — Бывай, гость, ждать тебя будем, да песни за жизнь твою петь.       Моргнул Лютим и вновь у входа в грот оказался. Лишь колье в руках тяжелело, да ноги от пути болели.       Делать нечего, направился он к морю.              Долго шел, чуть с пути не сбился, но ногами шевелил. Тяжко было, грудь болью на шаг каждый отзывалась. Лишь на пятый день к побережью Лютим вышел, повалился с ног, посмотрел на небо ясное. И закрыл глаза.       Виделось ему село родное, глаза матери да отца слез полные. Село жило, дышало, и невдомёк селянам было о горе страшном.       Вскочил Лютим, вздохнул разом да за сердце схватился. Глядь, в хоромах лежит он чудных, на ложе из цветов каменных, да травой плоской укрыт. Стены высокие, круглые, сферы белые горят, да ткани прозрачные шевелятся.       Встал Лютим, одежды чужие на себе нашел да обувь острую. Проплыли мимо глаз его рыбки стеклянные, и понял он, что в царстве морском очутился.       Тот час прибыли послы сизые, на коней похожие, да с хвостом вместо копыт, и отвели в покои роскошней прежних. Встретил его рой шаров колючих, цветов живых да рыб огромных с мечом каждая. И была в центре зала ракушка великая, златом покрытая, и показалась из нее царица морская. И была красота её неземной: кожа мраморная, волосы как волны бурные, а глаза ясные-ясные, точно звёзды на небе чистом.       Обомлел Лютим, ни слова из себя выдать не мог, ни взгляда отвести.       — Здравствуй, — сказала царица голосом звонким точно капель весенняя. — Зачем прибыл ты во владения мои?       — Я… — пискнул Лютим и колье из-за пазухи вытащил. — Я от духа великого… желает он в жены вас взять. Прошу примете подарок сей как знак намерений светлых.       Оглядела его царица, посмотрела на колье в ладонях да нахмурилась.       — Сокровищ разных в достатке в царстве моем. Не нужны мне подарки пустые, да глупости разные. Коль хочет дух руки моей, так пусть делом докажет, что заслуживает мужем быть. Так ему и передай.       Представил Лютим, что вновь тот путь ему идти придется, тот час дурно ему стало и осел он на колени.       Увидела это царица и помрачнела сильно.       — Коль решил ты хитростью с меня согласье взять, так вышвырну тебя я вон.       Пронзила Лютима боль невыносимая, понял он, что времени осталось мало и рассказал как есть. Выслушала его царица и исчез гнев из глаз ее.       — Ведьмин дар — проклятье страшное, — покачала головой она. — Избавлю от него тебя я, но взамен тридцать лет служи мне. Коль согласен, на третий день начнем мы ритуал, а если нет, то верну тебя на сушу. Выбор за тобой.       Отвели кони Лютима в покои гостевые, сел он на кровать как был и рассуждать стал. Коли вернётся он к духу великому, так время последнее уйти может, а коли останется, то боле никогда родителей своих не увидит, а если и увидит, то старцами глубокими. Горестно Лютиму стало, заплакал от обиды. Жить хотел, но три десятка лет отдавать больно. Жить хотел, но и нового пути к духу и обратно мог не пережить. Думал он, гадал как быть.       «Все одно – мы расстанемся, — шептал камень. — Мне радостно было путь этот с тобой пройти».       Захлестнула Лютима тоска больше прежней, стыдно ему стало, что случилось так, да что поделать?       Долго думал, гадал без продыху да заснул. Снилось ему как стариком седым пришел, да дом родной пустым встретил, мхом поросшим. И ветер там гулял один.       Проснулся Лютим, за грудь схватился.       — И пускай! — в гневе крикнул он. — Зато вернусь. Все одно – у всех век короток.       Сказал он о решении своем царице, и сдержала она слово. Больно было, но забрала она тело его у камня, и вновь смог Лютим дышать свободно.       — Спасибо вам, Царица морская, — сказал он. — Но позвольте еще об одном попросить: отправьте весточку родным моим, что жив я.       Согласилась царица, и присягнул Лютим на верность ей да стал служить.              Первый год плакал он ночь каждую. На второй смотрел грустно на поверхность сизую. На третий привык уж и трудиться начал. Пятым годом ремесло освоил. На седьмой работником умелым стал. На десятый при дворе работать начал. На двадцатый — мастером великим стал. А по истеченьи срока при самой царице советником сделался.       И позвала его Царица в день ясный, да сказала.       — Благодарна я тебе, Лютим, за работу твою усердную, многое ты сделал для царства моего. Но слово свое сдержу и отпущу тебя, как уговорено. Великую жертву ты принес, годами немалыми пожертвовал, а потому сделаю тебе подарок и верну в момент, как только спустился сюда ты, точно и не было лет тех. И камень, что привел тебя, я сохранила. Возьми на память и не бойся, боле никогда не причинит вреда он.       Опешил Лютим, принял камень тот из рук царских, да поклонился.       — И вам спасибо, Царица морская, многому научился я у вас, жизнь ценить сильнее начал, да силу духовную обрел. Был рад служить вам, да полезным быть.       Попрощались они как друзья старые, и вышел Лютим на берег тихий. Посмотрел он в отражение свое, увидел там юнца каким был когда-то, хмыкнул привычно и пошел по следам собственным назад.       Неспешно шёл, миром вокруг наслаждался, точно впервые видел, воздухом чистым надышаться не мог.       Пришел он к горам кривым и вышли навстречу ему духи великие. Рассказал он им как есть и колье дорогое протянул. Ахнули духи, головой покачали. Поблагодарили они Лютима за путь совершенный, да колье себе на память оставить велели. Пошел Лютим дале и вышел к лесу темному. Уж сидело на ветвях Дитя лесное и тоже историю послушать хотело. Рассказал Лютим как есть и добавил.       — Благодарен я тебе, Дитя лесное, за совет ценный, да за зверя присланного. Позволь и мне помочь тебе. Садись на плечи мои, да отведу я тебя куда скажешь.       — Впечатляют меня речи твои, Лютим, — ответило Дитя. — Не было у меня зверей тебе припасённых, но помощь я приму охотно. Отведи меня через поле широкое, да речку узкую, друга повидать хочу.       Как сказал Лютим, так и поступил. Невесомое Дитя было, точно ребенок настоящий, легко отнес его Лютим к месту заветному, да могилу встретил. Возложило Дитя цветы пышные да вернулись они к лесу.       — Спасибо, Лютим, за доброту твою, — сказало на прощание Дитя. — Отныне ни один зверь тебя врагом не посчитает, а лес всегда как родного встречать будет. Бывай, не забуду я тебя.       Поклонился Лютим, улыбнулся и пошел дале.       Вышел он в город людской, да Мыра отыскал.       Как увидел его Мыр, вскочил и давай мурчать.       — Живой, мыр-мыр, как есть живой!       Рассказал ему Лютим историю свою и растений морских подарил. Обрадовался Мыр, накормил до сыта, и по утру отвёз в деревню родную.       Увидел Лютим родителей своих и слезы уронил невольно. Обнял он их, колье дорогое вручил, а они знай не отпускают, да целуют крепко.       Отпраздновать решили, собралась деревня вся на праздник. И знахарь прибыл с дочерью вместе, и ему Лютим подарки ценные вручил. Восхищённо смотрела Аглая, не прятала глаз боле, улыбалась скромно. Посмотрел и он в ответ да вздохнул устало. Не было ему дела до неё никакого.       Долго праздновали, бочки открывали, да дичь жарили, хорошо было.              Пожил Лютим дома немного, да заскучал быстро. Привык он к простору водному, работе частой, да друзьям удалым. Но сильнее всего скучал он по царице морской, о ней как о родной думал. Долго думал и решил, коль мил он ей — хорошо, а коли нет, так служить продолжит.       Попрощался он с родителями, поцеловал, обнял их нежно да собрался в путь.       Долго ли, коротко ли, но прибыл он к берегу морскому, и вышла Царица встречать его. Рассказал он ей о чувствах своих, да глаза закрыл, страшась на лице её гнев разглядеть.       — Помнишь слова мои, Лютим? — спросила она. — Коль хочешь руки моей, так делом докажи. И твои дела по душе мне пришлись, — улыбнулась она и за руку взяла его.       Сыграли они свадьбу пышную и стали вместе жить. А камень тот Лютим в кольцо заковал.              Говорят, если найдет кто кольцо то, так до конца жизни счастливым будет. Так и ищут смельчаки безделушку ту, да бродят по берегам пустым, счастья лёгкого ищут. Да только есть ли оно, это счастье лёгкое?