Сказки о живых камнях

      Давным-давно в горах выше всяких гроз и туч пряталось село. И жили в селе том люди красоты небывалой. Были они белы как снег, стройны как ветви, а голос их был столь чуден, что даже боги приходили к ним посмотреть да послушать.              Навестил как-то раз их бог случайный и зеркало волшебное выронил. Нашли то зеркальце брат и сестра, что у реки гуляли. Брата звали Кортасар и помог он зеркало в воду опустить, а сестра что звали Чум смысла с него грязь. Глупы были да не знали, что для бога – безделушка, то для человека кара. Взглянули в зеркало они и тот же час без чувств свалились в реку. А река знай вниз их понесла под облака от родных пряча.              Кортасару повезло: он нашел себя у самого подножья и решил идти назад, сестру найти надеясь. А Чум несчастью приглянулась: унесла ее река так далеко, что не было там видно гор, туда, где жили ей чужие люди. Как узрели они Чум, так обрадовались тут же, веревкой руки ей стянули и пачкать начали тщедушно. Плакала она, молила, просила отпустить, но все было как в воду. И словно того мало, жены их все видели, все знали, но к ней не подошли, не помогли, ничего им не сказали. И мужья как только наигрались, так с Чум как со старою игрушкой легко и хлестко распрощались.              Из пут с трудом освободившись, Чум как смогла пришла к ручью. Но сколь не терла она кожу, все отмыться не могла. Слышался ей смех поганый, виделись глаза и пальцы, что кожу мяли до красна. Противно стало ей родное тело, возненавидела она мужчин, что сотворили с ней такое, возненавидела она и женщин, что молча подчинялись. Знала Чум, что так везде, в каждом доме и семье, что и ее судьба ждала такая: быть покорной тенью, жить под властью чужой воли, потерять себя совсем, коль стать женой придется. И взмолилась Чум богам, кричала, билась что есть мочи, что коль слышат ее те, так пусть избавят род ее от боли, чтоб не родило́сь у нее сына, а дочерям чтоб не был нужен муж. И лишь затем Чум вспомнила о брате, что он добрейший из людей, что слабого он не обидит и был бы рядом – непременно б защитил.              Но на счастье иль беду, а пришел богов ответ. Сказали те, что коль Чум хочет, так пусть жизнь даст такому существу. Но если станет сомневаться, на малость самую начнет жалеть, то жизнь каждого ребенка они сменят тот час же на смерть. Согласилась Чум, не отступила, решила твердо, что сколь есть у нее силы, так сделает она все, чтоб дети ее жили в лучшем для них мире.              Смеялись боги, наблюдали, судьбы смертных были им забавой. Был их взгляд прикован к Чум, видели они и Кортасара. Вернулся он в село и понял – сестры нет, быть может видел ее кто, но ни весточки, ни знака. Пропала Чум родная вместе с зеркалом проклятым. И решился брат ее искать.              Взял с собою Кортасар отцовский лук, снял с матери волос он ленту, прихватил с собой заколку Чум и отправился в дорогу. Он спустился с гор, он заглядывал в селенья, он спрашивал, искал и ночь каждую молился. Столь долго шел, что обувь крепкую истер до дыр, но не сдавался.              Взглянули боги, улыбнулись. По душе им был такой расклад, ведь чем сильнее воля, тем сладостней ее сломать. Они решили дружно: коль сумеет Кортасар испытания их одолеть, так встретит он сестру. А коли нет, так быть ему еще одной разбитою скорлупой.              Первый бог, что силой славен, обернулся птицей грозной, как вспорхнет, как щелкнет клювом, так отдавалась грохотом земля.              Увидал Кортасар диво, опешил, но не отступил. Выхватил он лук отцовский, всю любовь свою к родным в него вложил и точно в глаз проклятой птице стрелу он ловко запустил. Взвизгнул бог, взмахнул крылом и тот же час вернулся в богов царство. Признал он, что силен и храбр человек, а значит: испытание прошел.              Встрепенулись боги, восхитились и начали решать, кому следующим с жизнью людской играть. А меж тем бога младшего смотреть за Чум послали. Ведь будет очень плохо, коль испытания окажутся по силам, а награды вдруг не будет. Младший бог не стал перечить, обернулся солнца бликом и скорее поскакал. А как нашел, так начал наблюдать.              Знала Чум, домой такой ей не вернуться, а потому найти ей надобно приют. Красота ее людей манила, голос ласковый был как вино. И вновь мужья гнилые ее звали в уголок. Больно было ей, противно, но чтобы хлеб да кров заполучить она с ними уходила.              И рос в ней плод, богов подарок, и ждала она его как солнца в тьму. Страшно было ей, тревожно, но знала Чум, что быть тому.              Свет увидела малышка с человеческим лицом, да телом чудным точно кукла, что надевают на ладонь. Возлюбила ее Чум, согрела, опоила молоком и песнь любимую запела. Песнь ее была о доме, о родных и столь далеких, о мире, где нет войн и боли, о мире, где все вечно хорошо. Слушал песню ту и младший бог.              Кортасар тем часом испытанье новое прошел. Бога ловкости он перехитрил ветви лентою связав. Увяз в них бог и был разрублен пополам. Хвалили Кортасара боги, веселье он им славное доставил, и стали те решать, кто следующий с ним будет забавляться.              И вызвалась богиня хитрости вперед, ведь знала она то, чего не знали боги, чего не знал и Кортасар. Ведь он сам того не замечая отрастил рога. То зеркала богов была награда, ведь отражался в ней не просто облик, а сама душа. И коли смертный взглянет в зеркало, так станет тем, кем является на деле. А сердце Кортасара не было уж так светло.              Богиня хитрости спустилась в мир, обернулась девой юной и стала собирать цветы. Взяла она синь неба и пленила его взгляд. Взяла она гнев гор и прочертила путь в неволю. Взяла она свет сердца и красным очертила жажду. И Кортасар по воле собственной пошел за ней. Воспротивиться он мог, мог отказать, уйти, продолжить поиск, но не стал.              С богиней разделили они ночь, а в лучах рассвета сожгла она заколку Чум. И забыл тот час герой сестру. Теперь ему казалось, что ради этого мгновения пустился он в поход, думалось ему, что вот его судьба. А хитрости богине лишь то и было надо.              Кортасар забыл о цели. В объятиях юной девы, что явилась вдруг ему, обрел он то, что принял за покой. Ее голос, хрусталю подобный заглушил в миг эхо прежних клятв. Ее руки легкие, как утренний туман, стерли следы битв на его теле. Кортасар построил дом, посадил у порога куст из серебра, чьи листья шептались с ветром о счастье, и поверил: вот его судьба.              Как Кортасар забыл, так забыли боги. Скучно стало им, да безразлично. Коль игрушка не страдает, то к чему смотреть? Смертных много, много жизней, множество глупцов.              Лишь бог младший — зайчик солнечный — серьезность взгляда сохранял. Он Чум из виду все никак не упускал.              В пещере мрачной и сырой Чум миру подарила свою вторую дочь. Пришла она в свет с криком, резким, жгучим точно гром. Чум взглянула на нее — и задрожала: в них пылал огонь, которого она прежде не встречала.              — Кровь моя, — шептала Чум, прижав к себе дитя.              Любовь и страх смешались, заклокотала ненависть внутри. Понимала Чум, что прятать вечно их не сможет, не убережет от боли и потерь. И родилась в тот день простая мысль, что страшней любых зверей.              «Коль нельзя их защитить замком, так почему бы не убрать всех тех, кто навредить желает?»              В молчании спала земля, мирно лились реки. Ведь никто не знал тогда, что красный зальет веки.              Чум не шла с мечом — шла она с улыбкой. Входила в селения она под видом странницы, пела песни, лечила немощных, скорбящих утешала. Тянулись люди к ней, не замечая, как взгляд ее ложился на мужей неверных да юношей, что границ не знали.              А как ночи приходили, то пальцы ее тонкие касались висков спящих — и те просыпались лишь затем, чтобы узреть её серые как сталь глаза.              Забегал шепот в каждом из селений, знали люди: если муж поднимет руку на жену — придёт тень вечерняя, а вместе с ней чудовище из самых страшных снов.              Кто не верил, кто боялся, кто за голову хватался. И никто не знал, как быть. А Чум в реку опускалась, смыть с себя сей грех пыталась, но крови груз висел на ней. Он проник ей в кожу, в руки, ногти в когти обратил, волосам свой цвет дарил.              Видел младший бог все это, видел, знал, но не мешал. День за днем он рядом был, за детьми ее следил, взгляд от Чум не отводил. Пусть она его не знала, но стала столь родной и милой, что место в сердце его юном легко завоевала. Посему от нее и дочерей беду он отводил, мир их дому приносил.              Быстро Чум легендой стала, разлеталась о ней слава, ведь никто не мог ее поймать. Ее боялись даже те, кто жил за многие года пути.              Так дурная весть дошла до Кортасара.              — Покуда сие чудовище живет — не видать покоя, — сказал жене и детям тот.              Почуяла богиня хитрости неладное, потому сказала:              — Поход твой дальний будет труден, но труднее будет бой. Помни, милый, не позволяй играть с собой. Может сдаться так, что зверь образ примет столь чудной, что поднять руку не сумеешь.              А как только мужа проводила, богиня хитрости к богам прочим возвратилась.              Их слух тоже посетил. Каждый понимал: что-то здесь не так. Не могли они услышать кто, не могли увидеть как. Испугались не на шутку, ведь коли так пойдет и дальше, то не уйти и им от тени хищной, не избежать ее атак.              Часом тем седьмой год жизни Чум вне дома подходил к концу. И седьмая дочь явилась в мир.              Утром ранним вышла Чум под небо и застыла: зайчик солнечный, что везде ее сопровождал вдруг юнцом дивным обернулся.              — Здравствуй, Чум, очей моих отрада. Пусть мы незнакомы лично, но я все время находился рядом, — пел он звонким голоском. — Я пришел предупредить: богам известно о твоих деяниях, и я хочу тебя спасти. Возьми же за руку меня, и вдвоем сумеем мы уйти.              — Вдвоем? — оскалилась она. — Уж нет, я дочерей своих не брошу. Коль забрать меня желаешь, так забери нас всех.              — Тебя одну укрыть сумею, но не больше, — зайчик солнечный закрыл глаза, стыдясь. — Сил моих не так уж много, и супротив богов не устоять.              — Так прочь иди, целее будет шкура, — сказала Чум смеясь.              А Кортасар все шел и шел, искал и рыскал, чуял кровь. Рога на голове его окрепли, лицо людское скрыла борода, острие в руке сжималось крепко. Он искал врага.              След вел его сквозь долины и леса, меж селений и мостов, меж слухов о чудовище и звере. Запах крови слышался повсюду — не свежей, давней, ею плакала земля, память и судьбу сих мест меняя.              Чум ощутила приближение задолго до того, как брат явился. Она знала этот шаг — когда‑то он звучал рядом с нею в детстве, когда они бежали вдоль реки, смеясь и позабыв о прочем. Теперь же в нем слышались металл, холод и недоброе намеренье.              Нависло над пещерой Чум с грозным взглядом чужое, но знакомое лицо.              Он встал у входа, высокий и заросший, в руке его блестел клинок, а на лбу, под спутанными волосами, торчали бычьи рожки.              — Ты — то самое чудовище, — Кортасар произнес глухо. — Ты несёшь смерть отцам и сыновьям, внушаешь страх, порядок нарушаешь.              Чум вышла из тени. Её волосы были бурые от крови, глаза — серые, как сталь, а руки, когда‑то нежные, теперь хранили след того, что забирали жизнь.              — Лишь неверным смерть несу я, — ответила она спокойно. — Я защищаю тех, кого не защищали прежде. Но я ждала тебя, мой драгоценный брат. Я верила, что ты придешь и все поймешь, как раньше понимал.              Кортасар нахмурился. Что‑то дрогнуло в груди его, словно эхо позабытой песни. Он вспомнил реку, зеркало и смех сестры. Но женщина пред ним вовсе не была той Чум, что знал он прежде. То была колдунья и убийца, не было в ее глазах ни света, ни любви. Лишь груз многих лет прошедших в жалком небытье.              — Пойму?… — повторил он вслух, будто не знал смысла. — Да, я понимаю, что не сумел найти и защитить тебя, моя родная. Но поздно сожалеть, ведь мне остается лишь одно, — Кортасар поднял клинок. — Чум, прости меня, но должен я убить тебя.              Он шагнул вперед.              Чум не шелохнулась. В глазах ее ни страха, ни пылинки — лишь глубокая печаль.              — Неужели не искал меня ты? Неужели не желал спасти?              Кортасар лишь взгляд отвел, ведь никак не мог он объясниться. Он помнил как искал, как дорожил, но в миг несчастный вдруг резко позабыл. А как вспомнил — стало поздно.              — Коль ты так решил, то милосердным быть ко мне не разрешаю, — вдруг прошептала Чум. — Но если брат ты мне, то исполни мою волю: защити же дочерей моих. Они ни в чем не виноваты.              — Да будет посему, — ответил он и замахнулся.              Чум вдруг ощутила, как сгустился воздух, острым стал и грузным как пред грозой. Земля дрогнула едва заметно, а в ушах зазвучал далекий гул тысяч голосов шептавших разом. Дочери прижались к ней, их глаза расширились от страха.              То прибыли по следу Кортасара боги и забрали Чум. Но не чтоб спасти, а чтоб судить. Не по душе им было, что лишь смертью простой грехи ее отмоют. Желали они пира из страданий.              А вместе с Чум и дочерей ее забрали, бросили их в яму и с презреньем наблюдали.              — Меня пытайте, но не троньте их! — кричала Чум закованная в цепи. — Они мое сокровище, не смейте!              — Какая мерзость! — наперебой кричали боги. — Проклятие свое считаешь благом, что за бред? Стыдиться монстров сих должна и плакать, а не видеть в них подарок от небес.              — Дочери мои, не бойтесь, — ласково шепнула Чум и улыбнулась. — Я защищу вас, милые, во что бы то ни стало.              Семь дев чудных пред матерью склонились и роняя слезы стали ждать. Боги же скривились.              — Чум Лоус, чудовище и мать чудовищ, — Раскатом грома объявился бог-судья. — Ты смерть несла, множила проклятье, отвергла ты законы божьи. Сознайся же в грехах своих и отрекись, коль желаешь смерть простую. Отрекись от дочерей своих.              — Не отрекусь, — отвечала Чум.              — Отрекись от дел и дум своих.              — Не отрекусь.              — Отрекись, или запомнят люди тебя той, что отродием была. Той, что смерть несла.              — Не отрекусь! — не сдавалась Чум. — Пусть люди помнят так, как сами пожелают нужным. Меня такой какая есть запомнят дочери мои.              — Да будет так, чудовище Чум Лоус, — под шум толпы оглашал решение судья. — Наказание тебе готово и ждет часа своего. Сгниешь ты заживо, но не умрешь. В истоме ложной биться будешь сгрызая свои пальцы. И зальет глаза и уши твои гной. А последним сгинет разум твой, о мать проклятого потомства. Да будет так и на века в назидание всем прочим, кто смеет противиться богам. Что до выродка проклятого, так пусть живет и помнит твой позор.              Что стало с мамой после — дочери не знали. Вышвырнули их боги, да разделили кто куда. Кто проснулся в поле, кто нашел себя в лесу, а кто вовсе под землею оказался. Заплакали они навзрыд, ведь даже попрощаться не сумели. И лишь наказ матери помог им с силами собраться.              Кортасар стоял один сжимая рукоять клинка. Осознал он, что случилось и вновь на поиски собрался.              — Я найду их, — шептал он как в бреду. — Я найду, исполню ее волю. Сестра, я исполню, обещаю.              Так до конца дней своих он провел в скитаниях, да не нашел и тени.              Имя Кортасара мир забыл. Герой, что побеждал злых чудищ — ха! Таких полно. Но имя Чум народ запомнил. Для всех живущих в свете дня Чум — монстр, зло, проклятье. Пугают ее именем детей, ее смех всем слышится во мраке.              А для созданий дивных, что пошли от дочерей — Чум — мать. Великая из матерей. Та, что пела песни, та, что защищала. Та, что помогала и любовью окружала.              Но о том, какой она была на деле знал лишь зайчик солнечный. Он скорбел, искал могилу, ее образ в сердце бережно хранил. Чтоб однажды рассказать всю правду, когда будет мир готов.              А до тех пор он будет ждать.