Сказки о живых камнях

      Жила в одном далеком мире большая семья духов. Дядюшки, тетушки, старые и молодые — все в одном гнезде ютились, горя не знали. И детей у них в достатке было, славных малюток мягких. В любви и заботе купались, целовали каждого, кормили памятью собственной, чтоб знали всё, что сами знают, да умели всё, что сами умеют.       Наступил момент, и пришла пора взрослеть маленьким. Каждого обернули в пелёнку плотную, закутали потуже, напоили зельем особым и уложили спать в лунки теплые. А как время приходило — рвали детки пеленки свои, выбирались на радость родным и рога отращивали. Коль один рог появится, то быть духу следопытом зорким, что опасность за версту чует. Коль два рога, так быть духу защитником стойким, что близких бережет. Коль нет рогов, так не беда, быть духу нянькой любимой, что в гнезде порядок держит. А как окрепнут детки, броней прочной обрастут, так отпускают их на волю, чтоб жизнь свою строили.       И выбрался из пеленки как-то детёныш нежный, сбросил оковы липкие да на родителей с радостью глянул, а те знай как на чужого смотрят.       — Проклятье то, проклятье, — зашушукали они. — Быть беде семье нашей, урода породили, как же так?       Испугался ребенок речей страшных, за голову схватился и в миг понял все. Торчали на его макушке крошечных три рога.       Вмиг стали дяди любимые врагами страшными, тети славные — смотрели злобно, а братья да сёстры в стороне держались. И лишь старшая семьи, Песнь Лавовая — великая из духов, за ребенка заступилась.       — И что, что рогов три, — трещала она гневно. — Всё еще наш, родной. А коли кто его обидит — тотчас съем!       Испугалась семья, послушалась старшую, да поздно уж: раскис ребенок, забился в угол, знай рожки шевелит, вырвать их желает. Обняла его старшая, прижала крепко, в каждый рог поцеловала.       — Ничего не бойся, славный. Имя я тебе начертаю, судьбу оно укажет. Быть тебе вдохновением и озарением, ясностью и удивлением, проводником к пути и спутником жизней многих. Да будет тебе имя Свет Мечты, храни его в душе своей, лишь самым близким открывай. Да хранит тебя Оазис.       Расцвел малыш, улыбнулся и обнял в ответ.              Шло время, рос и креп он, да беда пришла: заболела Песнь. Не успели в гнезде ахнуть, как не стало старшей. А раз нет её здесь больше — тут же маленького вышвырнули вон, пусть до зрелости всего чуть-чуть осталось.       Что поделать, крошка-дух побрел куда глаза глядят. Страшно ему было, тоска душила, но в дом он возвращаться не хотел. Коль не нужен он родным, они ему — тем более.       Хорошо обучила его Песнь, где спрятаться, что взять, а что стороной обходить нужно. Знал он все, как она сама знала и как знали её предки. И решил во что бы то ни стало обрести свою семью с гнездом огромным. И мечтал, как в его гнезде всех любить будут, уважать и никого никогда не обижать. Одна беда: коль хочется семью, так найти её сперва нужно. Но как не прибивался он к духам молодым, так слышал: «Ах, урод трехрогий, поди вон». Уж не знал малыш, что делать, прятал он рога и голову покрывал чем мог — все без толку. Ведь рога духам не украшение, а еще одни глаза, чтоб видеть скрытое, чудное и просто знать, чего и как.       — Ну и ладно, — крикнул кроха. — Обойдусь и так.       Да только тяжко одному в огромном мире выжить, враг мерзкий ждёт повсюду, везде беда струится. Куда случайно завернёшь, а там зверья голодных стая, а как на месте встанешь — всё, считай пропал. Маленький был дух, ещё не крепкий, коль место он хорошее ловил, так гнали его тут же те, кто больше.       Долго это продолжалось, и выбился крошка-дух из сил. Сел себе у склона старого да заплакал горько.       — Коль ни семьи себе я не найду, ни дома, так как же быть мне, коль гонят отовсюду? — говорил он в пустоту. — Неужели старшая ошиблась, когда судьбу мне начертала? Вдруг ложь в словах ее была?       И вдруг чует, рожки шевелятся, значит рядом кто сидит.       — Кто там? — крикнул осторожно он. — Коль гнать меня желаешь — я уйду, а коль такой же как и я, так давай друзьями станем.       Выглянула из-за склона соседнего голова чудная, только глаза и видно.       — Тебя тоже гонят, да? — пискнула она. — Если и вправду ты такой как я, то давай держаться вместе.       Ахнул крошка-дух, взглянул на гостью. Малая, смешная, такой же дух как он, пусть немногим старше.       Улыбнулась ему она и села рядом.       — Коль теперь мы вместе, так звать друг дружку как-то нужно, — опомнился вдруг крошка-дух. — Пусть имя мне дано, но запретила старшая говорить его.       — И то верно, — согласилась малая. — И мне такой наказ давали. Коль нельзя по имени, так давай прозвища дадим.       Тут же крошка-дух расцвел, от предвкушения на месте усидеть не мог.       — Давай-давай, — радостно трещал он. — Первым я хочу! Дай мне прозвище скорее!       Улыбнулась она и голову в мыслях склонила.       — Коль ты светлый, теплый… и цветом словно нежный сон, то звать буду тебя Лучик.       — Да! Я Лучик, Лучик, по душе мне это! А ты большая, длинная, блестишь смешно, так будешь Змейкой.       — Хи, — пискнула она. — Змейка, нравится мне это.       На том и порешили, а после в путь двинулись скорей. Вдвоем всяко легче, да ловчей.       Хороша Змейка оказалась: сильная, проворная, ловко она отпор врагам давала, да защиту даровала.       Смотрел на Змейку Лучик и мечтал, что как окрепнет, станет взрослым весь, так сплетут они гнездо и заведут семью. Коль сам он, так и быть, не столь силен, так будет старшей Змейка и будет он при ней. И хорошо им будет, славно, она защитница гнезда, а он в гнезде хозяин.       Но как только шкуру детскую он сбросил, так Змейку точно подменили: всё меньше говорила она с ним, всё больше вдалеке держалась. И сколь не пытался Лучик выпытать причин, так она сильнее закрывалась. Он не выдержал однажды и схватил её что было сил.       — Змейка, милая, дороже ты в глазах моих сокровищ редких, так почему же держишься со мною как с чужим, а коль уйти желаешь на совсем, зачем же боль мне причиняешь?       — Лучик, славный мой, — вздохнула она тихо. — Ты точно брат родным мне стал, но во мне сестры не видишь. Желаешь ты того, что дать тебе я не могу. Самой мне горько, что злом я отвечаю, но иначе не могу, — отвела она печальный взгляд и отдалилась. — Правду говоришь ты — я уйду. Быть может так нам будет не столь горько.       Боялся Лучик слова эти услышать, да услышал. И больно ему стало, больно. Больно так, что чувствовал он всей душой своей, как светлая мечта сгорает, как разливается внутри тоска. Не верил он, отказывался верить, что та единственная, что была для него всем — уходит, бросает одного.       И прекрасно знал он, что второй такой уже не встретит. А раз нет ему здесь места и никто его не ждёт, тогда так тому и быть.       Встрепенулся духов мир, поплыл в разводах, и Лучик, в последний раз на любимую взглянув, отказался боле в мире этом жить. Но в то жалкое мгновение, как поглощала его бездна, увидел он, как Змейка бросилась за ним.              Сколь много времени прошло не помнил он, быть может жизнь, быть может миг, но очнулся и подумал, что ослеп. И лишь потом, сквозь боль продрал глаза и осознал: всё кругом, что видно, заливает свет. В тот же миг заныло от паденья тело, заставив сжаться и едва не взвыть. Заметил Лучик тень, уполз в неё и прислонился к камню.       Страшно, неизвестно, закрыла паника горой. И лишь потом вспомнились ученья Песни, и Лучик совладал с собой.       Принять не сложно было, что в мире он чужом, всё кругом не так как прежде: мир этот разделен на двое, внизу земля, вверху пустое, и падает к земле всë, как не рвись.       Взглянул Лучик на себя и понял, что сгорел. То, что было мягким цветом, теперь сверкает жгучей зеленью. И что делать тоже не понятно.       Привык немного к свету Лучик, выполз из щели. Осмотрелся он, увидел шар горящий, испугался, спрятался назад. Пришел в себя немного и снова попытался, а сам думал, раз оно не нападает, значит или очень далеко, или нет ему до него дела. Лучик очень надеялся, что это так. Сквозь страх изучал он новый мир и думал, а вдруг и здесь он не найдет приют. Но надежду загасить не смел, ведь она одна осталась. Встречал он на пути созданий чудных, маленьких, больших, на него ни капли не похожих. И лишь в крошках, что ползали внизу видел он родное.       Изменялся мир тем временем: там, где было много света, теперь нависла тень. Понял Лучик, что ушел шар огненный к границе мира, и испугался уж в который раз. Помчался он за шаром вслед, да быстрее тот был и в миг исчез.       Остался Лучик в одиночку наблюдать за тем, как всё вокруг заглатывает мрак. Где мрак, там тьма, а тьма сожрет и кости плюнет, скорее нужен свет.       Искал, искал так долго, что чернотой в конец укрылся мир. Наверху сияло нечто, но сколько Лучик не пытался, тянула за спину земля обратно вниз. В который раз поднявшись вверх, увидел он внизу огни и поспешил им вслед.       То оказались чьи-то гнезда. И были в гнездах тех создания чудные, каких он ещё не видел. Голова как шар, тело плоское, да лапы странные: по паре, да на каждой еще с охапку лап. Боялся Лучик подходить, да с тьмой дел иметь никак уж не хотел. И видит, среди гнезд сиянье чудное, почти как шар далекий, но меньше и милей. Извивается, трещит, зовет к себе. Соблазнился Лучик диву, подкрался было, а оно, раз, и укусило. Подскочил он с боли да со страху, повалился наземь, и тут же прибежали те создания из гнезд. Почуял Лучик, как сжало его нечто, душно стало да вновь закрыло взгляд.       «Вот и смерть моя пришла» — подумал было он, и в мыслях с Песней оказался. Баюкала она, шептала ласково причудливые сны и грела.              Как очнулся вновь не понял, оглянулся, приподнялся и снова шлепнулся назад. Держало его нечто, лежала рядом чья-то шкурка, а вокруг было гнездо, такое же как он уж видел. Что-то мягкое под ним скрипело, а сквозь прорези в гнезде вновь светлел тот самый шар. И Лучик был готов поклясться, что тот в наглую смеётся.       — Ах ты гадкий, — Лучик затрещал что было сил. — Смейся-смейся, но смотри, подкрадусь к тебе однажды и так больно укушу, что всю жизнь ты с раной будешь.       Раздался странный шум снаружи, и замер Лучик, притаился. А затем подумал: коль съесть его желают, так почему не съели. А если зла не желают, так почему держат взаперти. Неужто он добыча для кого страшней?       Не стал Лучик дожидаться, когда придут другие, выбрался из пут как мог, и выпорхнул он в щель. Вновь шар огненный ударил по глазам и точно приговаривал: «Беги-беги, а всё равно в пасти чьей-нибудь помрёшь».       Не желал Лучик слушать голос злой и мчался, мчался, сам не знал куда. Всё одно, лишь бы на месте не сидеть. Выбился из сил, но продолжал, покуда насмеявшись вдоволь шар не убежал за мир.       И вновь столкнулся Лучик с теменью суровой, но теперь к гнездам подходил с опаской. Осмотрелся, сделал круг и нашел пристанище себе на время. Коль свет сквозь щели бьёт, так бояться нечего. Наверно. Не стал Лучик разум свой тревожить и улёгся отдыхать. Как отдохнет, вернётся сила, так будет он решать.       Не успел додумать мысль, как видит — чьи-то глазки любопытные смотрят на него. Непонятное, смешное, оно сидело в стороне и приближаться не хотело. Создание это было таким же как и те, что видел он, но меньше. Одинокое, больное, оно едва теплело.       «Ну и пусть», — подумал Лучик. — «Коль не трогает меня, так и я в ответ не стану.»       Создание то забилось в угол, сжалось, пискнуло разок и замерло. И увидел Лучик, как мягко прочь ушла вся жизнь его. Поднялось оно как облако беззвучно, мимо проплыло и на вкус как знание легло. Понял Лучик, что пить знания он может, что не беспомощен теперь и тут же посветлел.              Шло время, окреп Лучик, изучал округу, да за соседями следил. Звали они себя людьми, с духами как он встречались, но каждый думал как он слышал: кому противны были духи, а кто считал их даром свыше. Смеялся с глупости их Лучик, по ночам к ним приходил, пока слабы те были, и знания их пил. Меньше знать они не станут, а ему для жизни в мире новом совсем не помешает. Узнал он многое: о том, что точки наверху зовутся звёздами, что трава с деревьями живые. О том, что жизнь людей конечна тоже и пугающе сложна. А главное, что есть здесь нечто, что желание исполнит, нужно только попросить. Их богами называют, отыскать их нелегко, живут они в камнях да скалах, в стихии буйной, злобе дня. И обличий их не счесть, порой они как блеск, как сон, бывают зверем или чудом, а иногда являются они в обличии людей. И решил счастливо Лучик, что отыщет одного и попросит о заветном: от рога лишнего избавить. А как избавится, так и семью найдет он сразу, и силу обретёт. Словом, всё будет хорошо.       И начал поиск Лучик. Жил в тени людей он многих, знаний много надкусил. Дураков и мудрецов он видел, видел жалких и чудных. Видел сильных, видел слабых, видел тех, кто держит мир. Но ни у кого из них он не нашел той силы, чтоб исполнять желанья в миг. И людские мысли оказались так сложны, что перестал он понимать, где хвастовство, где ложь, где явь. Сколь многое узнал он, но словно не узнал нисколько да от того и загрустил. Посидел немного и подумал, коль знанием одним не будешь сыт, так глубже рыться нужно, под кожу самую залезть. Человеком обернуться, вот где сыщет он ответ! Но и здесь столкнулся с бедой мерзкой, ведь пусть люди и похожи — две руки да две ноги — но себе подобных видят сразу. И если в полутьме, во мраке видели они в нем своего, то стоит свету показаться, так тут же крик летел в лицо. Подумал Лучик, ведь как так, рога он прятал в тень одежд, руки-ноги сделал, даже пальцы, нос, глаза и губы сотворил, так что еще для счастья нужно? Почему кричат они, что мертвый, нелюдь и бросают в спину камни? Ведь даже речь их понимать он научился, сумел на равных с ними биться. Неужели это зря?              Так и бродил по свету Лучик, уже не дух, но еще не человек. И встретил на пути своем он ту, о ком едва не позабыл. Змейка милая узнала в нём его за обликом иным, была так рада, обняла, поцеловала, сжала крепко. И он узнал её, пусть изменилось её тело, стало больше, крепче и цветом точно синь. Просила у него она прощения, за всё, что было, за всё, на что она его не зная обрекла. Плакала она, молила, говорила, что искала и была на грани, почти отчаялась в пути. Не злился Лучик, принял он слова ее, простил, обнял в ответ. Поделился он знанием своим о богах чудных, что желанья исполняют, и загорелись тут же глаза Змейки озорным огнем. Ответила она, что и ей есть что просить у них, пусть сказать она не может. Уважал Лучик пожелание её и не стал давить. Так и тронулись они в дорогу длинную, людей, зверей и духов на пути встречая. Какие с добротой ютили их, какие прогоняли, а какие бой давали.       Смотрел Лучик, как бесстрашна и ловка в сражениях неравных Змейка, как с каждой схваткой она становится ловчей, и понимал, что волею не волей влюбляется сильней. Болела душа его, тревогой рассыпалась, ведь для неё он друг, товарищ, брат, но никак не тот, с кем жизнь она разделит. В мечтах своих он видел, как сплетаются они, как обнимают крепко, дышат в унисон. Но, словно мыслям вторя, извивалась Змейка, смотрела на него не как сестра. Так тронет, так коснется, повернется, что тряслись все жилки в нем. Не знал он, что поделать с чувствами своими, не знал как быть, как понимать, что сделать.       — Змейка, милая, зачем терзаешь так, зачем? — шептал тревожно Лучик сам себе. — Порою мысли страшные ко мне приходят, что только кажется мне это, что ложью стелются глаза и не зовёшь меня ты. Мне больно, больно даже думать, но и уйти я не могу, не смею бросить я тебя.       Так и терзался Лучик, к людям убегал, искал ответ у них. Но в мыслях их не видел он ответа, а спросить прямо не мог, страх внушал он им одним лишь видом. И лишь когда отчаялся почти, встретил у храма серого слепого мудреца.       — Понимаю думы беспокойные твои, — ответил хрипло он. — Быть может есть еще надежда, что взаимны чувства. Коль дорожишь ты ей на самом деле, так подари ценное из ценных, что имеешь. Коль примет, значит знай, взаимно, а коль откажется, так всё равно ответ.       Посидел, подумал Лучик, согласился. Поблагодарил он мудреца, взглянул в глаза его слепые и увидел, как движутся потоки знаний в голове, но обрываются у глаз и источают боль. Коснулся Лучик линий вязких, направил их, как видел у других людей, и наблюдал, что в глаза слепые проступает ясность. Взглянул перед собой мудрец, ахнул тихо и тут же поклонился.       — Спасибо тебе, дух добрый. Век тебя вспоминать буду. Коль понадоблюсь тебе ещё, приходи, всегда найдешь ты у меня приют.       Улыбнулся Лучик, попрощался и направился к себе. Летел и думал, что дарить, ведь кроме жизни собственной, да памяти, нет у него добра, нечем поделиться. Памяти и мыслей… а ведь точно. Остановился Лучик, догадкою пронзенный, ведь может он читать людей, способен видеть, ощущать их. А коль принадлежит мир этот им, то и нет вещей ценней их знаний.       Вечером того же дня прибыл Лучик к Змейке, да склонился.       — Змейка, милая моя, послушай, быть может слабым я кажусь тебе и недостойным, но в мире этом правила другие, силой здесь не всё решишь. Хочу, чтоб знала ты, как дорога мне, и что я всё тебе готов отдать. Потому прими часть сил моих как символ чувств, что я питаю. С их помощью людей читать ты сможешь, сможешь видеть, понимать. А коль не примешь, я пойму, другом верным я останусь, буду рядышком с тобой как тот, кому всегда довериться ты сможешь.       Со словами этими отделил он от сущности своей осколок, напитал его энергией души и протянул.       Опешила со слов его открытых Змейка, замерла и отвела глаза.       — Так желаешь быть со мною, что приносишь жертву. Так ли ты уверен в том, что чувствуешь ко мне?       — Уверен, — согласился Лучик. — Готов отдать тебе я жизнь, всего себя, готов достать тебе любое благо, ведь в мире никого другого нет, кем дорожил бы я с такой же силой.       — Как скажешь, — улыбнулась Змейка. — Я принимаю символ чувств твоих.       Взяла она из рук его осколок, и расцвел тот час Лучик, затрещал, едва до звёзд от радости великой не взлетел.       — Постой, — замерла она. — Силою своей ты поделился, но не могу я пользоваться ей, пока имени твоего не знаю.       — Правду говоришь, — засмеялся Лучик. — Коль так, то мне не жалко поделиться. И пусть не желаю от тебя такой же жертвы, лишь одно посмею попросить: раскрой и ты свое мне имя, чтобы закрепить союз, — вздохнул он тихо, с силами собрался и в глаза возлюбленной взглянул. — Так знай же, Змейка, наречен я вдохновением и озарением, радостью и удивлением, помощником и спутником судеб многих. Имя мне Свет Мечты, знай его и храни в себе, покой души моей оберегая.       С каждым оброненным словом Лучик чувствовал, как меняется внутри, как тянется из груди его раскрытой нить, что жизни связывает. А как закончил говорить, так начал ждать, как соберется с волей Змейка и продолжит ритуал. Но час заветный всë не наступал, тревога билась точно иглы в пальцы, а мир вокруг застилал туман.       — Змейка, отчего молчишь ты? Что случилось? — протянул с опаской Лучик. — Коль не по нраву мое имя? Иль я что-то сотворил не так?       — Вовсе нет, мой славный Лучик, — улыбнулась Змейка кисло, и холодом трескучим обернулся её взгляд. — Всё ты сотворил как надо. Правда в том, что не люблю тебя я и не любила никогда. Ты мне нужен был, чтоб выжить, но теперь я справлюсь без тебя. Прочь, отродье с рогом лишним, никто ты для меня.       Оборвалась несотканная нить, вырвала с корнем надежду, а пустую грудь заполнил яд. Казалось Лучику, что горит он вновь, чувствовал всей сутью, как танцует ненависти пламя, как болью обернулась сладкая мечта в который раз. И лучше бы он умер в самом деле, чем бы жил вот так.       — Была для меня всем ты. Всем была, ты слышишь?! — закричал опустошено он. — Коль так обходишься со мной… так будь же проклята моим ты даром.       Замахнулся для удара Лучик, но ловко Змейка его отбросила хвостом. Упал он наземь, сжался, вздрогнул и не в силах терпеть более сбежал. Хотел он рвать, метать, хотел ударить вновь, но знал, что сколь не будет он пытаться — Змейка все равно окажется сильней.       Некуда идти было, а потому вернулся Лучик к мудрецу, схватил того он за потоки знаний и разорвал их каждую струну. Обмяк мудрец, застыло сердце, и лишь пронесся вкус его последней мысли: «Спасибо, что позволил мир этот увидеть вновь».       Взвыл Лучик, рог собственный едва не вырвал, но не смог. Упал он на ступеньки храма и увидел точки звёзд. Мерцали они смехом, нет, насмешкой, нравилось им, гадким, чужую видеть боль.       — Я слабый, я урод, никто — решили за меня чужие. Помощник-вдохновитель — за меня решила Песнь. Я теплый словно лучик — решила подло Змейка. Всю жизнь я слушал, что мне скажут, думал так, как думают они. Мною двигала мечта такая как у всех: найти себе кого-то близкого, того, кто со мною будет на совсем. Но единственный, кто будет, не оставит и не отвернется никогда — лишь сам я. И пусть я без семьи, друзей, пусть не будет мне спокойной жизни… но отныне это так, потому как то мое решение. Я сам выберу куда держать мне путь. Коль не нашел себе я близких — пусть, не буду я искать. Не нашел себе я дома — пусть, меня скитанья не пугают, — вздохнул печально Лучик и смотрел как покрывает светом горизонт. — Если думают другие, что обделен я силой, так рассмеюсь я им в лицо. Сила, что несу я, заключена не в тяжести удара, а в знании моем. Моя мечта разбилась, но освободился я тот час. И посвящу я жизнь тому, чтоб развеять надежд ничтожных морок, разрушить слепой веры пелену, отказаться от того, что ложно двигает вперед.       Встал Лучик, отряхнулся, сжал резво кулаки. Теперь он знал, как жить он будет и как должен поступать.       Своей заботою он выбрал наблюдение за людьми. Он видел, он следил как дышат люди, чем живут и почему. Он пил их мысли, их желания, он поглощал воспоминания. И в момент, когда прочел жизнь у тысячи людей, он начал понимать, что пусть кажется их участь сложной, но это вовсе не беда. Люди разные, но схожи, желают каждый своего, но словно одного. И нити знаний в головах тяжелых пролегают по-особому. Коль тронет головы людские одна мысль, так и линии у них дрожат похоже, коль разное, так тоже видно почему. Решил вмешаться он в процесс, подбросив в голову случайную шальную мысль, что подумать этот человек никак не мог. И это получилось! Радовался Лучик, все больше и сильней на жизнь людей влиял. Коль видел, что глупостей желает человек, что живет чужою жизнью, не своей, так тут же плел из нитей осознание о том, что собственная жизнь ценней. Но были и такие люди, каких Лучик терпеть не мог. Столь слепы они были, так верили в свою мечту, что их спасти не получалось, и оставались те в бреду.       Но вопреки проблемам проникался Лучик уважением к людям, ведь в отличие от духов не зависимы они от силы были. Даже слабый среди них мог доказать свою полезность, а сильный мог признать, что проиграл. И однажды понял Лучик, что увлеченность жизнью людской сыграла злую шутку с ним. Теперь он сам себя за духа не держал, а люди перестали быть в его глазах диковинным зверьем. И было это с жизнью каждою сильней. Ощутил он тягу, чувствовал нужду, считал их за своих и понял… Понял, что влюбляется в людей.       Испугался он своих же мыслей, но сделать ничего не мог. Чужая голова — это одно, а в собственную не залезешь, ведь живешь ты в ней. Как быть с чувствами своими он не знал, но противиться не стал, а потому пришел однажды ночью к деве одинокой, пелену на взгляд её наслал, чтоб видела она перед собою человека, а после сон с ней разделил. На утро Лучик осознал, что та любовь, какую видят люди не такая как его. Любимых люди защищают, а ему как-будто все равно. Быть может не любовь оно, а просто страсть, ответить Лучик сам не мог. Что внутри бы ни таилось, с людьми просто было хорошо.              Но покой не длился долго, и почувствовал однажды Лучик зов. Зов сильный, зов трескучий. Зов такой, какой терзает плоть. Столь больно было, что не смог сдержаться Лучик и на поиски пошел. И лишь когда пришел туда, откуда звали, с ужасом застыл, ведь зов тот шел на истинное имя. А значит, знает он отродье, что зовёт.       Змейка подлая смотрела с ненавистью, в её глазах искристых танцевала злость. А тело, тело её мерзкое покрывали кольца его цвета, сияли, вились точно цепи. Желала она больше его силы, желала выпить его кровь. И она возьмет её, он знал. Пытался он отбиться, пробовал сбежать, но крепко ухватила его Змейка, скрутила, клинком кожу окропив. И лишь когда полным от его зеленой крови стал сосуд стеклянный, Лучик получил свободу, сжал рану небольшую, сжался сам и в тень уполз. Он злился, изнывал, он выл. Обидно ему было, больно, испытал он унижение вновь. Он думал как сбежать, уйти так далеко, чтоб не вернуться. Чтоб не достал его проклятый зов. Ведь Змейка позовет, он знал прекрасно. И кровь его дрянную вкусит вновь.       Не успел оправиться от раны, как вышли на него другие духи. Они кричали, они били, сдавить его хотели лишь за то, каким рожден. В душе его разбитой взыграла мести жажда. Хотел он поквитаться с ними гадкими за всё. Хотел убить их, разорвать. Изничтожить пожелал под корень. А главное, хотел он вырвать из груди проклятой Змейки дар, что сам же дал однажды. Но как сделать то — не знал.       Посидел, подумал Лучик и решил привлечь людей в свою игру. Приходил он к королям и нищим, приходил он к знатным и простым. На одних он злобу, зависть насылал, а другим страх пред духами внушал. Закрутилось колесо событий, и стали люди вести бой. Они травили стрелы, точили камней кости, вели духов на покой.       Радовался Лучик, не было конца его злорадству. О том, что и его заденут тоже, он прекрасно знал и руки людской ни капли не боялся. Всяко лучше человек, чем дух.       В один из дней приметных непогодой, встретил Лучик нечто. Взглядом видел человека, но рогами чувствовал беду. Посмотрел получше и увидел, что внутри клубится тьма, углем покрыты руки, а властвует над ними камень черный крепко в грудь проросший. Испугался Лучик страшно и напал быстрее, чем подумал. Тварь та закричала и вскочила следом, а Лучик сам не понял, как очнулся на далеком берегу. След от твари он запомнил и решил, что наблюдение за ней куда важней других его неважных дел.       Встретил он её чуть позже вновь, от того и улыбался, думал, что поймал и сейчас все разузнает. Но место не было случайным, потемнели небеса и раскрылись пастью бога-зверя. Ужаснулся Лучик, понял, что сейчас случится бой, и вторя этой малой мысли Зверь небесный впился в землю, съесть её хотел живьём. Тварь не дрогнула, стояла. Она ударила его разок и полегли леса, ударила второй и реки изменили русла. Но в третий раз ударить не смогла, зверь выплюнул земли кусок и замахнулся. Сверкнула человеческая кровь в далёком скудном свете дня. Не мог сидеть спокойно Лучик, бросился вперед. Проста была его задумка, но одновременно с тем сложна: хотел отвлечь он Зверя на себя, чтоб Тварь саму себя собрать успела. Зверь отвлекся, это точно, Лучик морок навести успел и от лапы увернулся. Зверь вскипел, поднял туман, зубами клацнул, едва Лучик не пропал. Поднялась другая лапа, и лишь тогда понятно стало, что не выйдет избежать. Но отшатнулась она тут же, а Лучика лицо чуть не встретилось с когтем. Обернулся и увидел, что пришла на помощь Тварь. Покивали они дружно и кинулись как были в бой. Лучик морок наводил, зверю не давал увидеть правду, а Тварь била до тех пор, пока Зверь трусливо не сбежал.       — Благодарю за помощь, дух, — поклонилась Тварь. — Жизнь за жизнь, прощаю я тебя за то, что на меня напал однажды, — сказала и исчезла следом.       Кивнул Лучик. Встал и пошатнулся, пару раз чуть не упал, но к себе вернулся. И лишь потом он понял, что был слеп. Слеп, глух и до боли недалек. Как можно было сразу не понять, что он увидел? Как можно было не понять, что нашел он то, что так давно искал.       Божество в обличье человека.       С этого момента не было ему покоя, забыл Лучик обо всем. Опустела голова и лишь мысль одна вертелась: найти скорее это божество, пока то рядом, и желание просить исполнить. Но как бы не пытался Лучик, слышал лишь одно:       — С духами дел не имею.       И что только не делал Лучик, сторожил, просил, молил, но непреклонно было божество. За беготней своею позабыл Лучик, что охотятся за ним другие духи. Позабыл и загнать себя позволил в угол. Схватили его за руки-ноги и хотели разорвать. Наслал Лучик на них морок, бок разорванный как смог собрал и снова к божеству сбежал. Боль, горе и обида держали в нем, пропавшем, жизнь, и решил он, если умирать, то от людской руки нечеловека. Подбежал к нему, в голову со злости заглянул, порвать линии хотел как делал прежде, но тут же отшатнулся. Линий целых там всего немного было.       — Вы душа разбитая, как я, — Лучик протянул и наземь пал.       — Вы настойчивы, я признаю, — протянуло божество. — Но вы, духи, получать желаете всё за просто так. Я же предпочту обмен. Коль есть вам что мне предложить — я слушаю, а коли нет, завершим наш разговор.       Пробежало чувство холодом колючим, что духи те идут сюда. Понял Лучик, что сбежать уже не сможет, сил он много потерял, а божество, не дожидаясь, собиралось исчезать.       — Нет, постойте! — закричал как мог. — Владею я уменьем знаний линии менять. Пусть себя не залатаю, но могу исправить вас. Знаю я, как больно, когда тревожат раны, но если мне дадите шанс, то снова сможете вы быть живым, а не тенью собственной существовать.       Обернулось божество, склонило голову от мыслей.       — Предложение хорошее, но этого, увы, мне будет мало. Знаете, пойду я вам навстречу, если будете моим до дней своих остатка, то выслушаю я желанье ваше.       — Прошу, спасите мою жизнь.       Духи окружили их, напасть вот-вот желали, Лучик испугался, что настал ему конец, как мгновенья не прошло, а разлетелись все кто в пыль, кто в пепел, а кто оставил за собою лишь кровавый след.       — Вставай, зеленый дух. Ждёт тебя работа.              Сколь много времени прошло не сосчитать, но верою и правдою служит Лучик по сей день. Разум божеству он подлатал, но сколь его ни видел — удивлялся. Как камень оно было беспристрастно, как тьма опасно и сильно, а как человек прекрасно понимало все. Доволен жизнью был своею Лучик, ведь был теперь у него дом, он всегда был нужен. Терзало его разум лишь одно.       — Скажи же, Песнь, почему с чудовищем я чувствую себя спокойнее, чем с собственной родней? Почему живому камню нет дела до того, каким я был рожден? Почему же человек ждёт меня домой, когда совсем не должен? Почему… к чему эти загадки…              Ты это предрекала мне, не так ли?