И небо по-прежнему синее

      Наутро Гарри просыпается отдохнувшим, несмотря на то, что на подоконнике они с Малфоем просидели, кажется, до часа ночи; горло не болит, температура — если судить по ощущениям самого парня — пришла в норму, и только в теле ощущается небольшое напряжение, прогоняемое разминанием всех конечностей.       Он садится и отодвигает в сторону несколько одеял, которыми был прикрыт на протяжении всей ночи, потягивается и давит в кулаке зевок. Гарри тянется рукой к прикроватной тумбочке, чтобы взять палочку и наколдовать Темпус, но глаза цепляются за аккуратную бумажную фигурку-оригами в виде небольшого журавлика, которая немного завалилась на правое крыло. Пальцы, немного дрожащие, осторожно касаются фигурки, и он кожей ощущает шероховатость желтоватого пергамента.       В груди неожиданно теплеет, а на лице появляется слабая улыбка, когда в голове проносится та пара часов, когда они с Малфоем молчаливо сидели на подоконнике и смотрели на ночную, пока ещё заснеженную округу. В мыслях против воли проносятся слова Гермионы, сказанные почти месяц назад: «...Попробуй дать кому-нибудь шанс, Гарри...» — и он сначала с незнакомым интересом и вниманием прислушивается к тому, что он думает по этому поводу, но потом...       Нет.       Нет, это неправильно.       Он отдёргивает от журавлика руку и прижимает её к груди, где заполошно забилось сердце; распахнутыми от шока глазами он смотрит в пустоту и чёрная дыра образовалась в его голове, затягивая в себя все мысли. Это неправильно, это противоестественно — думать о другом парне в таком ключе, наплевать даже на то, что это Малфой, главное, что он — парень, а это — нельзя, это — под запретом.       В лёгких внезапно перестало хватать воздуха, и он закашлялся, пытаясь выдавить из горла появившийся там комок; перед глазами появился тот Малфой, чьи волосы выбивались из-под шапки, и его лучащаяся улыбка, когда они встретились на квиддичном поле, Малфой, чьи светлые волосы отливали платиной в лунном свете вчерашним вечером, и его сильные пальцы, осторожно обхватывающие сигарету.       А потом всё это развеялось, как развевается сигаретный дым на ветру, и Гарри увидел дядю Вернона, который плевался ядом, когда на улице они заметили двух целующихся мужчин. Гарри, тогда ещё совсем-совсем маленький, с любопытством уставился на них, и дядя, разглядев его интерес, с трудом дождался возвращения домой, чтобы выбить его из него, приговаривая: «Неправильно... противно... против Бога... не смей... отвратительно», — и взрослый Гарри с силой бьёт себя по щеке ладонью, прогоняя из головы все непрошенные и неправильные мысли.       Он не может сделать вдох, и обхватывает себя руками, сгибаясь так, что лоб утыкается в колени, и сквозь шум в ушах считает про себя, пытаясь успокоиться, как учила его Гермиона, заставшая однажды его паническую атаку. Когда счёт доходит до тридцати, он может наконец сделать крошечный вдох, до пятидесяти — он может дышать, до сотни — и он может наконец выпрямиться.       Гарри обессиленно откидывается на подушку и прикрывает слезящиеся глаза; от утреннего спокойствия не осталось и следа, и мысли, непрошенными гостями заявившиеся в его голову, оставили после своего ухода ужасный погром и беспомощность, разлившуюся по всему его телу. Он поднимает дрожащие руки, откидывает голову назад и прикрывает лицо ладонями. Нет. Нет.

𓅓𓆗𓃠

      В следующий раз с Малфоем они встречаются один на один нескоро: отгремели уже первые весенние грозы и почки на деревьях начали распускаться, когда во внутреннем дворе замка они пересекаются во время одного из уроков. Гарри прогуливает прорицания, Драко — трансфигурацию, и оба, столкнувшись у ствола плакучей ивы, кажется, не знают, как начать разговор.       Они усаживаются на разные ветви, растущие так низко, что почти стелются по земле, и, не смотря друг на друга, вытягивают из пачек свои сигареты; первые вдохи звучат практически одновременно.       Первым заговаривает Драко, неприятно поёжившийся из-за странной, гнетущей тишины: — Видел тебя несколько раз после отбоя в коридорах. Не боишься дежурящих преподавателей? — вопрос и вовсе праздный, но он служит началом разговора, и Гарри с некоторой неохотой отвечает, давя в себе желание кинуть взгляд на слизеринца. — Они никогда не ходят в тех коридорах. Тебе ли не знать, если и ты ночью не спишь? — Я возвращаюсь после практики у Помфри, и у меня есть записка от неё. Но у тебя ведь нет, правильно? — последнее предложение звучит не то, чтобы вопросительно, и Гарри скрывает за сигаретой незваную улыбку. — Правильно. Именно поэтому возвращаемся к тому, что в те коридоры никто никогда не заходит.       Между ними вновь повисает тишина, и Драко не может скрыть тяжёлого вздоха, не желая отступать и возвращаться к полному молчанию: — Не спится? — Не спится.       И точка после этого ответа слишком явная, чтобы её пропустить, и слизеринец наконец замолкает, потому что понимает, что и на эту тему Поттер не намерен разговаривать.       До конца урока остаётся около четверти часа, когда Малфой выбрасывает вторую по счёту сигарету и поднимается на ноги; он обходит ствол дерева и останавливается перед Гарри в нескольких шагах: — Не хочешь полетать в это воскресенье? — Драко не может поверить в то, что он скучал по их полётам, но это действительно так, и он не может избавиться от пустоты в груди, когда приходит каждое воскресенье на поле и не видит там гриффиндорца.       Гарри, кажется, смотрит сквозь него, но затем он моргает, и эта пустота из его глаз пропадает: — Хорошо. — Хорошо? — Драко нужен точный ответ — да или нет. — Да, давай полетаем в это воскресенье, — с тихим вздохом повторяет Гарри, и тоже спрыгивает с ветки; неожиданно даже для себя он сокращает расстояние между ними до одного шага и с удивлением замечает, что ему нужно поднимать голову вверх, чтобы сохранить контакт глаз. — Принесёшь снитч? — Принесу, — Драко криво усмехается, ощущая запах ментоловых сигарет от волос Поттера; он отступает, чтобы уйти, но оборачивается в последний момент: — Я не позволю тебе и в этот раз обойти меня, Поттер, — это звучит как обещание, и на этот раз Гарри не может сдержать искреннюю улыбку. — Посмотрим.

𓅓𓆗𓃠

      Драко не может объяснить причину того, что он вернулся в Больничное крыло на следующее утро и оставил на прикроватной тумбочке Поттера журавлика-оригами, даже самому себе, но это так: он действительно прокрался туда ранним утром, когда ещё даже мадам Помфри не встала, и, замерев на несколько мгновений рядом со спящим гриффиндорцем, тихонько положил журавлика подле его волшебной палочки.       А затем он пропал.       Неожиданно Поттера стало слишком много в его жизни. Нет, они не стали больше общаться, даже наоборот — казалось, они вообще перестали говорить друг с другом, но это не отменяло того факта, что на гриффиндорца он теперь натыкался повсеместно.       Столы Гриффиндора и Слизерина в Большом зале стояли рядом, и они сидели или лицами друг к другу, или же почти прижимаясь друг к другу спинами; в первом случае Драко пытался поймать взгляд Поттера, но тот словно бы специально не поднимал голову, во втором же Малфой на протяжении всего приёма пищи не мог прогнать из головы мысль о том, что их спины разделяет лишь жалкий метр. На совместных уроках их разделяли десятки других учеников и множество парт, но Драко среди всех остальных безошибочно находил чужой тёмный затылок.       Они встречались в коридорах, в аудиториях, в библиотеке, но если Драко всегда смотрел именно на Гарри, то тот, казалось, лишь сильнее прятал от него глаза. Это было неприятно, это было непонятно, и Драко действительно порадовался тому шансу, который выпал ему, когда он прогуливал нелюбимую трансфигурацию.       Заведённый разговор об односторонних ночных встречах, когда только Драко его видел, ни к чему не привёл, но в глубине души разлилось удовлетворённое тепло, когда Поттер согласился встретиться на поле для квиддича — это было как будто обещание со стороны гриффиндорца: он перестанет его избегать.       И поначалу их воскресный полёт проходил как обычно, всё было в полном порядке, но затем кое-что пошло не так.

𓅓𓆗𓃠

— Гарри, пожалуйста, расскажи, что с тобой происходит, — почти взмолилась Гермиона после целой недели, когда они с Роном безуспешно пытались понять, что случилось с их другом. — Герм, я... — Нет, приятель, прости конечно, но сейчас мы не скажем, что всё в порядке, и уйдём, и не позволим сказать, что ты в порядке, тебе. Пожалуйста, Гарри, мы правда волнуемся.       Гарри тихо вздохнул и больными глазами посмотрел на своих друзей; с языка готовы действительно были сорваться слова «я в порядке», но Рон попросил, чтобы он... — У меня проблемы, — вместо привычной лжи с языка слетело это, и он сам испугался того, как это прозвучало. — То есть, я... я не... — Гарри, — Гермиона положила ладонь ему на плечо и легонько его сжала, — мы — твои друзья, и ты знаешь, что мы поможем тебе в любом случае, верно?       Рон прислонился к его плечу с другой стороны и приподнял руку, чтобы обхватить ею сразу двоих: своего друга и свою девушку: — Верно, приятель, что угодно случилось — ты рассказываешь нам, и мы втроём всё решаем, хорошо? Реально, Гарри, мы уже смотреть на тебя не можем, что случилось? — Я... испугался, — это жгучее признание обожгло его горло даже сильнее, чем правда о том, что у него проблемы; он поёжился, но заставил себя продолжить: — Я... Вы знаете, какими были Дурсли, и они всегда говорили, что думали. Для них ненормальным и отвратительным был я, моя магия, соседи, которые не общались с другими, люди, чьи участки и дома были не такими, как у всех остальных, и... некоторые другие люди тоже. — Гарри?       Гарри понимал, что если остановится сейчас, он больше никогда не сможет продолжить: — Мне кажется, в один момент я вспомнил твои слова, Гермиона, и подумал о том, что один... человек, он... не такой, как остальные, и что я... что мне он мог бы понравиться, но я.., — он посмотрел на свои до боли сжатые между собой пальцы. — Это парень.       Ну вот и всё, он действительно произнёс это вслух, и эти слова повисли дамокловым мечом в комнате мальчиков в башне Гриффиндора, где они закрылись от всех остальных и втроём устроились на кровати Гарри.       Хватка Рона усилилась, и прежде, чем Гарри успел испугаться, он второй рукой взлохматил его волосы, а после откинулся на стену позади них: — Ты знаешь, что Чарли в Румынии живёт с мужчиной, Гарри? — Поттер замирает. — Да, это правда. И мама с папой очень недовольны тем, что он никак не может их познакомить, потому что знаешь, почему? — Рон дожидается только тишины в ответ. — Потому что это нормально и это не отвратительно. Потому что они любят Чарли, как и мы все, и потому что с мужчиной он действительно счастлив, и это — единственное, что для нас имеет значение. — Но я же... — Гарри, — Гермиона кладёт голову ему на плечо, — помнишь, мы говорили о том, что Дурсли были неправы, и ты и твоя магия — это не что-то плохое, а кое-что, что делает тебя счастливым? Если тебе нравится парень, и ты счастлив, — всё в порядке, всё хорошо, ты не стал каким-то другим, понимаешь? — А если это... кто-то, кто не очень хороший? — беспомощно спрашивает Гарри, на корню задавливая слёзы, которые от облегчения готовы скатиться по его щекам. — Ну, это же не Малфой, правильно? — с тихим смешком замечает Рон, но запинается, когда не слышит ничего в ответ. — Гарри? — он подрывается и заглядывает в лицо своего друга, по глазам тут же всё понимая. — Чёрт возьми, Гарри, он на протяжении всех этих лет был настоящим засранцем! Он гнобил нас, всю мою семью, он делал нам пакости, он мерзко обозвал Гермиону, он был пожирателем смерти, — видя, что его слова ничего не приносят, он выдохнул финальное: — Гарри, он уронил тебя на лёд, как ты этого не понимаешь?!       Из-за последних слов у Гарри изо рта против его воли вырывается маленький смешок, и он понимает, что если Рон упомянул что-то и вовсе настолько незначительное, как падение на лёд, когда-нибудь он сможет принять даже Малфоя. — Он... изменился, — вот и всё, что юноша может сказать. — Мерлиновы кальсоны, Гарри.., — безнадёжно шепчет Рон, обескураженно опираясь спиной на стену. — Ну, может, не всё так плохо? — растерянно спрашивает в пустоту Гермиона, пытаясь переварить всё услышанное. — Да куда уж хуже, Герм? — Рон прикрывает глаза свободной ладонью. — Ну, это не Джеффри из Рейвенкло — хам, помнишь такого? — это не Пьюси с седьмого курса со Слизерина, который кидается абсолютно на всех, это не кто-то, кто уже состоит в отношениях, с кем бы Гарри ни за что не согласился бы попробовать встречаться, потому что он слишком честный, чтобы разрушать чьи-то отношения. — Но Малфой, Гермиона.., — полузадушенно хрипит Рон. — Так, всё, Рон, перестань. И с Малфоем можно нормально общаться — он действительно сильно изменился за последний год. — К тому же, он извинился за каток.., — вставил наконец Гарри. — Вы меня когда-нибудь убьёте.., — Рон смотрит в потолок и выпускает из груди весь воздух, а потом убирает руку с плеч Гермионы и Гарри и садится так, чтобы видеть их обоих. — Запомни, — он поднимает руку и тычет указательным пальцем в лицо своего друга, — если он чем-то — неважно, чем, — тебя обидит, или мы заметим, что с тобой не всё в порядке, или он вообще сделает что-нибудь не то, он получит. За всё и сразу, понял меня? — Я... да? — Да или да, Гарри? — Рон не убирает руку сам, и Гарри с тёплой улыбкой отодвигает её от своего лица. — Да, Рон, — он закрывает глаза, вдыхает воздух полной грудью и открывает их, переводя взгляд с одного своего друга на другого. — Спасибо.