9. -ˋˏ✄┈┈┈┈🏳️🌈
8 сентября 2023 г., 10:00
Впервые Драко задумался о своих чувствах немногим позже случая в Больничном крыле, ведь что-то же должно было заставить его принести Поттеру этот пресловутый журавлик, верно? И когда он начал анализировать, он понял, что без всего того налёта язвительных споров и столкновений они могут спокойно и мирно сосуществовать друг с другом. Конечно, ещё оставались их перепалки, но они как будто были простой данью их общему прошлому — они были беззлобными, безобидными, действительно лишь обычными подколками, которые на самом деле не являлись способом укольнуть собеседника как можно больнее.
А потом случилось затишье в их общении, и Драко понял, что скучает по этому: по всем тем немногим тихим разговорам, по чувствам, которые эти разговоры в нём будили, и по Поттеру, в конце концов, тоже. И уже после этого пришло осознание.
Драко никогда не был особенно влюбчивым, вовсе нет. В детстве он любил только маму и отца, а когда он стал старше и отец начал всё больше и больше отдаляться от него, любовь к нему неожиданно заменилась уважением; в Хогвартсе, как бы сильно его не любила Панси, сам он к ней не испытывал ничего больше дружеской симпатии. А после были короткие романы на пару ночей, и ничего хоть немного похожего на влюблённость. Именно поэтому юноша был донельзя удивлён, когда понял, что именно на это чувство похоже то, что он испытывал при виде одного гриффиндорца.
Пришедшее осознание ударило обухом по голове. Потому что слишком разными они были: один — гриффиндорец, второй — слизеринец, первый — Герой, освободивший Британский магический мир от Тёмного лорда, второй же — последователь этого самого Тёмного лорда. На первый взгляд у них не было ничего общего, и именно так думали бы все остальные, если бы они вдруг узнали о чувствах одного взятого слизеринца, но на второй...
У них было много общего, это действительно так. Любовь к полётам, небольшой страх перед грядущим будущим — Драко помнил, как Поттер отказался от продолжения разговора о будущих профессиях, — но в то же самое время — усердная подготовка к выпуску и дальнейшей жизни; курение, в конце концов, тоже было общей вредной привычкой.
И та лёгкость, с которой они общались несмотря на все различия, её никак нельзя было забывать.
Ещё пару лет назад Драко знал, что он может предложить своему партнёру: это была поддержка сильного рода, определённое положение в обществе, деньги, — сейчас же из всего этого остался только он сам. Он мог предложить только себя, потому что вместе с потерей родом Малфой высокого положения в обществе он потерял и все связи, и уважение, да и деньги на самом деле тоже.
А представить, что кто-то захочет его просто так, без всех преимуществ, которые Драко мог дать, было сложно. Ну правда, от себя он мог предложить только язвительность, сарказм, некоторые плохие дни, в которые он был гораздо хуже, чем обычно, и не хотел видеть рядом вообще никого, и планы уехать из Великобритании если не навсегда, то очень-очень надолго. Драко понимал, что если кто-то захочет принять его с подобным багажом, ему нужно будет хвататься за этого человека и ни за что не отпускать.
Ох, конечно, ещё Драко забыл о том, что от себя он может предложить и собственничество, с которым многим людям было бы очень сложно мириться.
А потом случился воскресный полёт. И Драко позволил себе на некоторое время помечтать о том, что Поттер заинтересован в нём точно так же, как и он сам заинтересован в Поттере. Румянец на щеках, долгие взгляды, дрожащие из-за простого короткого прикосновения пальцы — всё это Драко прекрасно видел, и хотел тешить себя пустыми надеждами, хотя раньше он бы ни за что не стал этого делать.
Ведь если он действительно нравится Поттеру, тот действительно готов был его принять; Драко иногда даже думал, что лучше гриффиндорца его не знает никто, потому что тот видел его всяким: раздражённым, злящимся, даже просто злым, напуганным, плачущим. Поттер знал, каким он может быть. И это подкупало.
Но даже если Драко видел всё это, это вовсе не означало, что Поттер хочет этого.
Но ведь он согласился на полёт, разве не так?
Возможно, это был лишь способ окончательно убедиться в том, что ему не нужен Драко.
Он не убежал от него, он даже улыбнулся, когда они подошли к замку, он сказал ему «спасибо» за полёт.
Это могла быть простая вежливость.
Он был искренен.
Да, это правда. Поттер всегда был искренен в своей злости, в своей доброте, он был не из тех людей, которые с одним человеком хорошо общаются, а после с другими высмеивают этого самого человека. И это тоже подкупало.
И после их полёта Драко мог бы до самого выпуска размышлять о подоплёке их отношений, но два дня и произошедшие события помогли расставить всё по местам.
𓅓𓆗𓃠
В четверг, за неделю до первой годовщины Победы, Драко нашёл ещё один рисунок, и простой эскиз рук, в пальцах которых лежал журавлик-оригами, точно не должен был выбить из него весь воздух. Но это было так; на бумаге действительно были его собственные руки, с маленькими шрамиками на кончиках пальцев, с мозолями от метлы и крошечной, почти незаметной родинкой на фаланге безымянного пальца левой руки. И конечно же это был журавлик, один из тех, которые он сделал сам, потому что Драко никогда не видел, чтобы кто-то другой занимался оригами. И место. Местом, где он нашёл этот рисунок, был подоконник в одном немноголюдном коридоре, и Драко знал только одного человека, который мог бы тут быть. Поттер. Но если это был Поттер, это означало, что и все предыдущие найденные рисунки также принадлежали ему, потому что Драко уже успел выучить манеру рисования неизвестного художника. И если это действительно был Поттер... Драко понимал, что нельзя делать выводы, основываясь только на собственной надежде и на обрывках информации, потому что если он не видел больше никого в этих коридорах, это не означало, что никого тут больше не было; да и рисование — он ни разу не видел, чтобы Поттер даже чиркал что-то на простом пергаменте, не говоря уже об искусных рисунках. Находка требовала обдумывания, интуиция — немедленного поиска Поттера и пытливого допроса. Но здравый смысл подсказывал, что нужно немного повременить с выводами, и именно ему Драко решил в итоге довериться. И не прошло и недели, как уже на следующий вечер Драко замечает Гарри, сидящего на том же самом подоконнике, на котором он вчера нашёл последний рисунок. Сегодня новолуние, и над гриффиндорцем парит маленький шарик Люмоса, дающий идеальное количество света — он не ослеплял глаза в коридорной ночной темноте, но и не был излишне тусклым. Поттер сидел на подоконнике с ногами, частично подобрав их под себя и прислонившись боком к оконной раме; на его коленях лежал альбом, а в руке была зажата та самая продолговатая палочка, которую в прошлый раз Драко никак не сумел охарактеризовать из-за того, что находился слишком далеко. Но сейчас... сейчас, прищурившись, он смотрел на то, как Поттер водит карандашом по листу бумаги, и из-под грифеля выходят твёрдые, уверенные линии. Поттер рисовал. Драко задержал дыхание и замер, порадовавшись тому, что он не успел выйти из-за угла, потому что спугнуть гриффиндорца сейчас было нельзя; и, затаившись, он пытался запечатлеть в своей памяти плавные изгибы чужих рук и тонких пальцев, складки мантии, которую гриффиндорец положил на колени в качестве пледа, и самую обычную футболку с длинным рукавом, обтягивающую видимую часть спины и туловища. Драко побеждённо прикрыл глаза, сглотнул и пару раз несильно стукнулся головой о стену, чтобы насильно прогнать из головы картинку такого Поттера; хотелось закурить, но для этого нужно было добраться или до своей комнаты, или до любой башни, а уходить сейчас, не дождавшись ухода Поттера, слизеринец не хотел — его гложило любопытство: что же тот рисует на этот раз? От размышлений его отвлекает тихий шелест бумаги, и Драко выглядывает из-за угла и смотрит на то, как Поттер, вырвав из альбома лист, пару секунд тихо рассматривает то, что у него получилось, а затем, сжав в кулаке бумагу, прижимает руку к собственному лбу. До Малфоя доносится громкий тяжёлый вздох, а затем гриффиндорец разжимает кулак, и рисунок падает прямо на пол, и Гарри, не потрудившись даже накинуть на плечи мантию, соскальзывает с подоконника и быстрым шагом покидает коридор. Драко выходит из-за угла только тогда, когда затихают в отдалении его шаги, и медленно подходит к брошенному листку, будто бы тот представляет собой какую-нибудь опасность. Когда он наклоняется, подбирает рисунок и разглаживает мятые складки, он сам едва не роняет его обратно на пол. С бумаги на него смотрит он сам, смеющийся так сильно, что проявились мимические морщинки в уголках глаз, запечатлённый в тот самый момент, когда он поймал снитч один-единственный раз раньше Поттера в то воскресенье, и ветер почти сорвал шарф с его шеи, а волосы без геля для укладки после долгого полёта представляли собой настоящую катастрофу. Этот портрет не был оживлён, но Драко подсознательно вернулся в тот момент и, казалось, наяву услышал собственный смех. Вот так видит его Поттер?.. Он ещё раз разгладил складки, а после аккуратно сложил его дважды пополам и убрал во внутренний карман мантии; завтра ему нужно обязательно поговорить с Поттером.𓅓𓆗𓃠
А Гарри, ворочаясь в своей кровати, не мог заснуть — каждый раз, стоило ему только прикрыть глаза, перед ними возникал Малфой, весёлый, смеющийся, раздражённый и хмурый, а пальцы дрожали от желания зарисовать каждую эмоцию слизеринца. Руки хотели, но вот разум — нет. Гарри понимал, что, нарисовав Драко один раз, он уже не сможет остановиться, пока не нарисует ещё сотню, но всё равно этим вечером рука сама вывела на бумаге его лицо. Он был обречён — это было ясно как день, и он пожалел о том, что не испепелил этот дурацкий рисунок уже на подходе к Гриффиндорской башне; но возвращаться было поздно, и он с мазохистским искажённым удовольствием гадал: а не пойдёт ли Драко этой дорогой этим вечером? Потому что если пойдёт, он точно увидит этот рисунок, и если он заинтересуется вопросом: а кто, собственно говоря, этот рисунок нарисовал, — ему не составит труда сложить два и два. В том коридоре бывали только они двое, потому что извилистый переход был довольно-таки далеко от основных маршрутов других учеников, и преподаватели туда тоже не заходили. Гарри перевернулся на спину. Он боялся разоблачения своей тайной страсти к рисованию, своих чувств, но в то же самое время он этого разоблачения жаждал; вот так ведь на самом деле и бывает — ожидая, мы боимся, но когда ожидание уже подходит к концу... появляется предвкушение, и вместе эти два чувства представляют собой просто ужасающую смесь. Он тихо выдохнул в полог над кроватью и пожалел о данном ребятам обещании, что он не будет курить в их комнате; отдёргивать ткань, скрывающую его от остальных, и выходить из комнаты не хотелось — по приблизительной прикидке сейчас было уже порядка трёх ночи, и до подъёма оставалось едва ли четыре часа, а это значило, что он должен урвать хотя бы пару часов сна. Так и не научившись очищать собственное сознание от мыслей, Гарри уснул, когда на востоке хмурое серое небо немного посветлело — занимался рассвет.𓅓𓆗𓃠
Небо провалилось уже после завтрака — из низких серых туч пошла мелкая противная морось, неприятно оседающая на мантиях и открытых участках кожи тех учеников, которым не посчастливилось иметь в расписании УЗМС и Травологию. Гарри, у которого эти два предмета стояли первым и вторым уроками, с тихим вздохом признался друзьям, что не очень хорошо себя чувствует, и после завтрака побрёл обратно в башню. И это было странно, потому что даже после полностью бессонных ночей он всегда находил в себе силы подняться и пойти на уроки; сейчас же ему казалось, что те несколько часов сна выкачали из него все остатки энергии. Гермиона после возвращения скажет ему, что всё в порядке, и это нормально — чувствовать себя плохо в, казалось бы, самый обычный день, и напомнит ему, что до Годовщины осталось всего шесть дней. Это ведь тоже играло свою роль. Найти в себе силы выйти из комнаты Гарри смог только ранним утром субботы, сразу отправившись на квиддичное поле, оставив все заданные уроки на завтрашний день и перехватив перед этим пару бутербродов на кухне, потому что Герми и Рон в один голос заявили, что он не должен чувствовать себя нормально, когда последний приём пищи был сутки назад (иногда он не мог отогнать от себя мысли, что бы с ним было без них и их заботы). На улице было сыро и холодно, и это сочетание было даже хуже жары и влажности, потому что стылый не по-апрельски ветер очень неприятно пробирался под одежду; лётная куртка, штаны и волосы стали влажными ещё тогда, когда он только-только подходил к полю. Полёт не принёс удовлетворения и свободы, даже наоборот — Гарри всё казалось, что он вот-вот сорвётся с метлы, даже несмотря на то, что обычно в воздухе он держался так же уверенно, как и на земле, и после получаса бессмысленного полёта он обессиленно спланировал на ближайшие трибуны, где лёг прямо на скамью и вытащил из кармана пачку сигарет. Ветер рассеивал дым почти сразу же, стоило Гарри только выдохнуть. Небо слилось в единую серую пелену, и юноша вдруг подумал, что он ненавидит этот оттенок серого — сейчас тот был всеобъемлющим, окрашивающим всю округу в чёрно-белые цвета, забирающим яркие оттенки даже у листвы деревьев и у травы. Неожиданная хандра вытягивала из Гарри все соки, и он бессмысленно лежал на трибунах до того момента, пока не услышал тихий гул воздуха, появляющийся тогда, когда чья-то метла пролетала неподалёку. Он приоткрыл глаза и слегка повернул в бок голову, чтобы заметить замершего в паре метров от ограждения Малфоя, который внимательно и, казалось, обеспокоенно осматривал его лицо. — Привет, — донеслось тихо до Гарри. — Привет, — его ответ вдаль унёс ветер. — Чего тебя вчера на уроках не было? — Сил не было, вот и меня тоже, — поразительно честно бросил гриффиндорец. — А на полёт есть? — Драко криво усмехнулся, не решаясь подлететь ближе. Гарри замолчал на добрую минуту, уставившись сквозь Малфоя, после чего резко вынырнул из мыслей: — Нет. Драко немного помялся, сильнее сжимая древко метлы руками, а после выдохнул: — Можно я присоединюсь? — и пояснил на недоумённо приподнятую бровь: — К тебе. На трибунах. — Конечно. Мог бы и не спрашивать. Драко промолчал, что в данный момент такой вопрос был обязательным: лицо Поттера как будто сливалось по цвету с серым небом, и такой безразличной и пустой маски на его лице он не видел уже очень давно. Драко вспоминал недавно о своих плохих днях — так вот сейчас у Поттера был такой же, и слизеринец не знал, что для него будет нормальным, а что — нет. После ответа стало понятно: его компания в данный конкретный момент — это нормально, поэтому он осторожно перелетел ограждение и слез с метлы, после чего сел на дощатый пол, прислонившись спиной к перилам; Поттер разрешил присоединиться, но не разрешал подходить близко, и он оставил между ними расстояние в добрые несколько ярдов. — Поговорим? — Гарри молча покачал головой. — Хорошо, — «нет» значит «нет». Драко вытянул из пачки одну сигарету, засунул её между губ и прикурил от палочки, прикрывая свободной рукой от ветра колеблющееся пламя маленького огонька. Спустя пару мгновений изо рта гриффиндорца тоже вырвалось маленькое облачко дыма. — Я... — тихо роняет Гарри, и Драко тихим «м-м-м?» просит его продолжать. — ...Как ты понял, что хочешь стать колдомедиком? — когда Драко готов был ответить, он перебил его: — Я... Нет, не отвечай на это, не надо. Как ты... как твои знакомые... отреагировали?.. — Ты имеешь в виду, что мне сказали, когда я решил стать колдомедиком? — Гарри кивает, не отводя взгляда от нависшего над ними неба; Драко вздыхает. — Ну, никто почти и не знает, — признался он. — Из школы — только ты, Помфри, МакГонагалл да Слагхорн, вот и всё. — А слизеринцы? — У нас в большинстве своём никто не лезет в чужие дела. Они знают, что я учусь, знают, что я часто возвращаюсь после отбоя, но им всё равно, пока это не вредит общей репутации и не лишает нас баллов. — Почему? — Потому что у нас каждый сам за себя. Мы объединяемся только тогда, когда честь факультета стоит под угрозой, а в остальном, — Драко машет рукой, как бы заканчивая мысль. — Никто из моих знакомых не вернулся сюда после Победы, ты знаешь. А так — Панси знает, как и Блейз, и они понимают, что это моё желание, а потому не лезут. Мама поддерживает, — Драко сглатывает вязкий ком, — а отец не в курсе. — Почему? — Был бы против. — Почему? — Поттер, ну зачем ты лезешь в это со своими «почему» да «почему»? — огрызается слизеринец и поднимает голову, чтобы встретиться с зелёными глазами, которые внимательно его разглядывают; и он, неожиданно даже для самого себя, сдаётся, плечи опускаются, и он сильнее облокачивается на ограждение за своей спиной. — Он бы сказал, что это занятие... оно не для Малфоев — вот почему. Мы ведь всегда где-то у власти — Визенгамот, Совет лордов, Попечительский совет, Министерство. Но ты же понимаешь, что теперь это невозможно, правильно? — Ты мог бы попытаться. — А я и не хочу, — Драко невесело усмехается. — Отец запер бы меня дома, если бы узнал, что я не хочу власти — не такой, по крайней мере. Там везде ложь, связи, интриги, а я... устал, я не могу. Между ними повисает тишина, и Драко не может сказать, что он сожалеет о том, что рассказал всё Поттеру, но от этого сказанное не становится легче. — Я... О том, что я не пойду в Аврорат знают только Рон, Гермиона и МакГонагалл, — тихо признаётся Гарри, и Драко вдруг понимает, что теперь это «правда за правду». — От меня ведь тоже все чего-то ожидают. Они думают, что я хочу продолжать сражаться, планируют видеть меня на сцене в Министерстве второго числа, хотят, чтобы я сказал что-то важное о Победе. А я... не пойду. Не выйду из замка, ни за что, а лучше вообще запрусь где-нибудь, чтобы и в школе меня никто ни о чём не спрашивал. Это... — ...Сложно, — заканчивает за него Драко, когда Гарри замолкает. — Я понимаю. Гарри дёргает уголками губ в попытке улыбнуться: — И в Министерство работать я тоже не пойду, — сознаётся он. — Я вообще из страны уеду и не знаю, вернусь или нет. — Куда поедешь? — Драко не спрашивает, зачем он куда-то уезжает, что хочет найти в другой стране — частично понимает ведь, а частично не хочет допытываться. — В Германию, — Гарри зажмуривается, а когда открывает глаза, сразу находит ими глаза Драко, и в зелёных омутах горит решимость. — В Художественную академию — слышал, там хорошо преподают. И внутри Драко всё перехватывает, и он медленно выдыхает, чтобы вернуть себе способность дышать — Гарри признался, сам, сам решил, что скажет это, и сказал. — Правда? — Мгм. Драко сжимает кулаки и заставляет себя оставаться на месте, а после спрашивает: — Я могу подойти? — Гарри кивает, и он едва не срывается с места, чтобы в одну секунду оказаться подле гриффиндорца; он присаживается на скамейку на ряд ниже и тянется к руке Поттера: — Я могу взять твою руку? — Гарри замирает на несколько секунд, а затем осторожно соглашается, и Драко в лёгком касании дотрагивается сначала до его костяшек, а после скользит пальцами по тыльной стороне его ладони. — Я могу..? — он не успевает договорить, когда Гарри кивает ещё раз, соглашаясь сразу, и Драко аккуратно тянет его руку к себе, чтобы оставить крохотный поцелуй на его пальцах. — Ты мне нравишься. Признание слетает с губ и лёгким потоком воздуха касается руки Гарри, потому что Драко так и не убрал её от своего лица; Гарри немного тянет руку на себя, и Драко отпускает её с ощущением, что внутри всё рушится, а затем узкая ладонь ложится на его щёку, и парень обмирает. — Ты мне... тоже. И Драко хочет рассмеяться, сердце в его груди стучит так сильно, будто пытается вырваться из грудной клетки, и он кладёт свою руку поверх чужой и немного наклоняет голову к мягкому прикосновению, чтобы затем немного повернуть голову и оставить маленький поцелуй в центре ладони Гарри. — Германия, значит? — тихо хмыкает он. — Ага. — Я знаю как минимум один неплохой медицинский университет там, — признаётся он и улыбается, и Гарри чувствует растянутые в улыбке губы своей кожей. — Хорошо. — «Хорошо»? — Да, — Гарри немного шевелит пальцами и осторожно поглаживает чужой висок. — Хорошо.
