Странник среди курганов

За пологом палатки сгустилась ночь. Она шелестела травами, гудела насекомыми, потявкивала лисами, пощёлкивала и перекликалась ночными птицами. В густом сплетении этих звуков терялся, не достигая даже входа, человеческий шёпот. Этому часу Марта и Ян доверяли свои самые сокровенные разговоры. И опять они крутились вокруг Василия. Кем был он для каждого из них по отдельности и вместе, что изменилось из-за того, что он не отвел взгляда от них несколько ночей назад, что с этим делать и чем каждое действие чревато для всей экспедиции? Лежа в объятьях друг друга в общем спальном мешке, они снова и снова перебирали эти вопросы. Для обоих Василий был дорог как друг, особенно для Яна, который знал его дольше. Нескромное созерцание радостей любви они оба оценивали как случайность, но дальше оценки расходились. Ян полагал, что на этот инцидент лучше не обращать внимания, дабы он не омрачал отношений в экспедиции. Марта же была уверена — то, что не позволило Василию сразу же задёрнуть полог палатки в ту ночь, не позволит игнорировать это событие дальше. Его тянет к ним, и на это влечение должен быть дан ответ. «О чём ты говоришь? Это же было … ну как если бы он рисунки озорные посмотрел, ну, ты понимаешь … Мы давно в пути, да и дома у него девушки нету сейчас. Вот он и засмотрелся.» - «Нет уж! Ты его знаешь лет шесть уже, я — года три. Столько вместе пережито, и тут ты говоришь, что мы ему как озорные картинки? Ага! Послушай, если бы он не испытал ничего такого, он бы просто запахнул полог и сделал вид, что спит. Это было бы правильно и по-дружески, но нет! Он смотрел до самого конца, я уверена. Либо он пустой и похотливый человек, либо он ощутил в себе что-то, что мы должны принять или отвергнуть, но прямиком, без утайки!» - «Мы? Ты скорее, он на тебя смотрел! И правильно делал …, - тут рассуждения были прерваны долгим соприкосновением губ, темпераментным до искр из глаз, - Мне льстит, когда тобой засматриваются! Но если говорить о выборе … Мы одни среди дикой Степи, между нами не должно быть никакой вражды и предубеждений, иначе мы не выберемся отсюда. Если у Василия есть к нам чувства, и мы их отвергнем, его поглотит отчаяние. Если примем, то как это воспримет Аскольд? Он даже среди нас будет один-одинёшенек, и каково ему будет? А ведь от него зависит наше выживание! Наконец, если чувств у Василия нет ...» - «Тем более важно выяснить это как можно скорее!» - «Может быть, ты начнёшь? Раз он тебе, кхм, симпатизирует?» - «Нет! Поговори с ним ты, и прямо сегодня, когда будете сменяться в дозоре. Он же боится и стесняется тебя в свете произошедшего, твоей ревности и гнева» - «Добро, добро, закину удочку ...». Разговор постепенно затих, сменившись ровным дыханием обоих. Ночь шла к своей середине, когда полог откинулся, и крепкая рука, как всегда, безошибочно, нашла и сотрясла нужное плечо. Пока Ян, продирая глаза, выбирался из спального мешка, он невольно растолкал Марту, но та, уже привычная, пробормотала ему напутственно что-то ласковое и мгновенно провалилась обратно в сон. Застёгивая куртку и зябко поводя плечами, Ян вышел из палатки и, зевая, поинтересовался у Аскольда, всё ли в порядке. Тот предупредил о шакалах, которые подходили опасно близко к лагерю с юго-запада, протянул свой испытанный карабин, пожелал тихой ночи и отправился вкусить долгожданный отдых. Ян остался наедине со Степью и своими мыслями. Когда в небе на востоке начали бледнеть и пропадать звёзды, он осторожно заглянул в палатку Василия. Тот, по-видимому, спал очень глубоко, предстояло приложить усилия, чтобы растолкать его и сдать стражу. Ян уже потянулся было, чтобы потрясти Василия за плечо, но вдруг замер, нервно вцепившись в приклад карабина левой рукой и скривив пальцы правой руки словно в судороге. Потирая лицо, на котором выступил пот, он подался назад и покинул палатку. Василий проснулся от окрика и звука хлесткого удара. Плохо соображая, что происходит, и путаясь в спальном мешке, он продрался к выходу и высунулся на утренний свет. Посреди лагеря стояли Ян и Аскольд. Первый потирал щёку, губы его были разбиты. Второй говорил звенящим от напряжения голосом: «Если бы нас было больше … если бы я не знал тебя столько лет … я бы изгнал тебя немедля, без оружия и провизии! Заснуть на посту, не сдать его вовремя — да это чудо, что мы все сейчас вообще проснулись! Ты хоть представляешь, какой опасности подверг себя, свою жену и нас всех? Что я теперь могу тебе доверить?» Из своей палатки, также как и Василий, спросонья, выскочила Марта и бросилась к мужу, встав между ним и Аскольдом, буравя того ледяным взглядом: «Аська … Ты сбрендил. Иди сам проспись». Василий тоже подошёл к ребятам: «Давайте успокоимся, что ли … Это был единственный срыв, всё обошлось. Аська, ты чего нападаешь? Ян, что с тобой случилось? Ты слишком устал? Давай мы смены переставим, восстановишься?» Ян не ответил, только уставился на Василия каким-то странным, собачьим взглядом — дрожащим и словно стремящимся сказать что-то, что пока не в силах сложиться в слова. Заговорил Аскольд: «Вылезли, заквохтали … Он нас чуть не угробил. Впереди — самая трудная часть пути. Поворачивать поздно, отдыхать некогда. Вы легкомысленны, и это нас убьёт. И разорви меня демоны, если я этого хочу!!!» Прежде, чем кто-то успел парировать, Ян отодвинул Марту и вышел вперёд, чтобы снова оказаться один на один с Аскольдом. Он наконец заговорил, глухо, но ясно: «Я понимаю тебя и твою реакцию, Аскольд. И я … не могу оправдаться. Но если мы не сможем доверять друг другу, то нам конец. Давай решим проблему быстро». охотничий нож порхнул из ножен на его поясе — Ян приставил острие к своему горлу. «Скажи, что сможешь доверять мне — и забудем этот инцидент, он больше не повторится. Скажи, что не сможешь — и я больше не буду доставлять проблем ни тебе, ни другим». Лицо Марты застыло. Уголки губ Аскольда слегка приподнялись, кипучая злость в глазах мановением век сменилась на оценивающий интерес. И тут пришёл в движение Василий. Рванувшись вперёд, он попытался вырвать клинок из рук товарища. Ян, хотя и был застигнут врасплох, устоял на ногах и нож удержал, однако Василию удалось отвести его в сторону. Оба застыли, сцепившись, как атлеты на древнем барельефе, и стараясь перетянуть нож на себя. «Ты чего? Какие оправдания? Хватит … дурить!» - сквозь зубы процедил Василий. «Пусти, не твоё дело», - медленно проговорил Ян. «Ещё как … моё! Не хочу … чтоб ты умер … дурень!» - настаивал Василий. Его трясло от напряжения — бороться с Яном было тяжело. Но взять верх тому пока не удавалось. «Почему? Может, так будет лучше? Без меня?» - спросил вдруг Ян. Его сопротивление ослабло, и клинок немного поддался Василию. Наконец он смог говорить связно: «Потому что ты мой друг. Потому что я тебе доверяю. Отпусти нож, пожалуйста». Не расслабляя рук и стойки, Ян посмотрел в глаза Василию: - Ты мог погибнуть из-за меня. Все могли, Аскольд совершенно прав. - Мы всё ещё живы, и у нас есть новый шанс. Если ты себя убьёшь, у тебя его не будет. И вообще, ладно уж, что Аська срывается, ответственность, всё-таки, но тебя-то куда понесло? - Я … испугался. - Полно, Аська сейчас успокоится и станет как прежде, правда, а, Аська? - Ты не понимаешь … - Так дай нам понять! - это вступила Марта — Отдай нож Василию, давайте все сядем и просто поговорим. - Нет, нож останется у меня — отрезал Ян. - Ладно-ладно. Ты обещаешь, что уберёшь его в ножны? Да? - попросил Василий. - А тебе хватит моего слова? - Да. Сейчас и всегда. - Обещаю, что уберу его в ножны, как только ты отпустишь мои руки. - Спасибо. На счёт три? - Давай. Считаем вместе? - Годится. Раз-два-три! Друзья одновременно ослабили стойки. Ян медленно убрал нож и снял ладонь с рукояти. В тот же миг сзади его обняла Марта, нежно прижавшись щекой к щеке: «Пожалуйста, не пугай меня так больше, Яник, хорошо?» Василий, дрожа всем телом от схлынувшего напряжения, робко протянул руку и коснулся пальцами предплечья Яна: «Ты, действительно, больше не пугай нас так, а?» Ян слабо улыбнулся ему и через его плечо посмотрел на Аскольда: - Дураки мы. А я — всех больше. Думаете, я Аскольда испугался и его гнева? Да чтоб меня демоны сожрали! Я испугался ночью, когда собирался сдавать стражу. Вася — тут он перевел взгляд на товарища — я ведь хотел с тобой обсудить … я понял, что тебе симпатична Марта, и тебя это гнетёт. Нам уже несколько дней надо было поговорить, и вот мы с ней решили, что я начну, но когда я уже хотел тебя будить … Я испытал вдруг такую ревность и злобу из-за того, что ты возжелал мою жену, что ты теперь против меня, что если бы коснулся тебя, то сразу же задушил бы. Я выскочил из палатки и постарался взять себя в руки, но … так и не совладал с собой. Решил стоять всю ночь до рассвета сам, но не выдержал. И заснул. Аскольд только покачал головой, выслушав это излияние. А Василий приоткрыл ошеломлённо рот, а потом горячо схватил Яна за плечи обеими руками: - Да что же это, Ян! Да, я позволил себе мысли совершенно постыдные, но это … это не против тебя, никогда! Просто Марта очень красивая, и ты … Вы оба очень красивые, вместе, как вы есть, потому что любите друг друга! Я не желаю это разрушить, я не хочу вам зла! - Я знаю. - кивнул головой Ян — Теперь я знаю. И уже не могу ревновать. Марта улыбнулась, лежа подбородком на плече супруга: - Ты тоже очень симпатичен нам, и это давно надо было сказать, но … Это всё так уплотняет связи между нами тремя, оставляя Аскольда за бортом, что мы не знали, как подступиться к этому разговору. А теперь — она посмотрела на Аскольда — вот мы всё и сказали. Ты можешь сердиться на нас, но что есть, то есть. Мы … я и Ян, не хотели сделать тебе больно, и вот как всё обернулось. Аскольд лишь покачал головой и шагнул к остальным троим: - Мне непонятно лишь, когда между Вами всё это возникло. Этого не было в начале пути. Мы достаточно близки друг другу, чтобы обсуждать всё, особенно сейчас, когда любой конфликт чреват гибелью. Вы мне друзья, но если вы не будете делать, что должно … - тут он глубоко вздохнул — Может, это моя вина, что я уже не могу вылезти из шкуры командира, даже когда нахожусь с друзьями. Но поймите, пока мы не выбрались из Степи, очень важно не ошибаться и не терять бдительности. Вы не раните меня, что бы ни происходило между вами, пока мы действуем как экспедиция, как отряд. Всё равно я воспринимаю вас сейчас как подопечных, а с подопечными не спят. - и он ехидно ухмыльнулся. Василий покраснел. Ян заулыбался. Марта засмеялась, выпрыгнула из-за мужа, обхватила руками за шею его и Аскольда и повисла в воздухе, болтая ногами. Аскольд обхватил ее за плечи правой рукой, левую возложил на плечи Василия. Тот положил руки на плечи Аскольду и Яну — и круг замкнулся. - Ян, прости, что я тебе врезал. Освобождаю тебя от дежурства этой ночью в качестве компенсации. - Полно, Аська. Я заслужил. Больше не засну, будь уверен. - Смотри, предложение будет в силе до вечера. Эх, ребята, ребята … Давайте выберемся отсюда живыми-здоровыми, а? ***

На вершине Кургана Отцов светился, паря над чернильным океаном Степи и споря со звёздами, костёр. На его фоне тёмным частоколом казались фигуры изваяний и людей. Несмотря на поздний час, многие пары глаз то и дело обращали свой взор от стойбища вверх, к Кургану, пытаясь разобрать происходящее. Но огонь обманывал и лукавил, силуэты дрожали и спутывались — все усилия остававшихся внизу были тщетны. Непосвящённый, впрочем, был бы разочарован, даже оказавшись у самого костра. Закутанные в халаты и накидки, в церемониальных платках, покрывавших головы и скрывавших лица, тахилчид сидели неподвижно и молчаливо, лишь то и дело переводя взгляды с одного на другого. Хотя между ними должно было кипеть оживлённое обсуждение, даже пламенный спор, способ, которым они общались, был для постороннего совершенно недоступным. Наконец, один из шаманов упруго вскочил на ноги. Тот, на кого он смотрел, тоже поднялся и приблизился, обходя костёр. С минуту они стояли, глядя друг другу в глаза. Только треск пламени не давал тишине затопить разум, погрузить его в мутные грёзы наяву. Наконец, стоящие снова задвигались, начав одновременно разматывать платки, чтобы открыть друг другу лица. Один из них оказался Григорием, а вот другой … С последним мотком ткани собравшимся открылось противоестественно вытянутое вперёд лицо … нет, настоящая морда, с ощеренными зубами, покрытая короткой шерстью, тёмно-серой на спинке носа и белеющей у губ. Ноздри чудовища трепетали, хищно втягивая воздух, дыхание вырывалось из пасти с собачьим хрипом. Дальнейшее случилось быстро. Григорий поднял лицо вверх, глядя на звёзды и открывая горло. Руки собакоголового шамана схватили жертву за плечи, а челюсти — сомкнулись на шее. Кровь толчками полилась на звериную морду, на ворот кафтана, заструилась дальше, дальше … Усилием воли Григорий держал свои мысли упорядоченными и умиротворёнными. Боль ему удалось отсечь, она лишь бессильно скреблась по оболочке его духа. Но осознанность и превосходное управление собственным телом, преподнесли ему другую трудность, породив щемящее чувство неизбежного конца — отдающийся до самых глубин внутреннего «я» трепет гибнущей физической оболочки. Как потревоженные жаворонки, взметнулись воспоминания, и среди них — видения колоссальных серых домов с подсвеченными прямоугольниками окон, дороги в брусчатке и асфальте, высокие аудитории с рядами скамей, залы библиотек с лепниной, смеющиеся юные лица и протянутые в приветствии руки без следов загара или мозолей от поводьев … Это было неожиданно и неуместно. Григорий поспешил рассеять наваждение, но на это мгновение ослабил самоконтроль, и его тело издало мучительный стон. Золотые глаза тахилчид Шудтэя* блеснули тёмным торжеством. Пришелец был слабаком. Гордым и заносчивым слабаком, много отвратительнее, чем даже все его сородичи в своих дрянных городах, убеждённые, что ниточки железной дороги, машины и танки уже сделали их господами Степи! Те хотя бы оставались очевидными дураками. Но этот наглец осмелился помыслить, что сумеет проникнуть в самое сердце степняков! Сможет держать совет с тахилчид, сможет говорить с самими Отцами! Конечно, многое удалось ему, что даже неожиданно … Но всё-таки, чужак не мог и представить, во что ввязался. Что ж. Решил пожертвовать своей кровью, чтобы созвать сюда Отцов с потомствами — пусть жертвует ... пусть прольёт её всю! Теперь-то все увидят, что он — лишь добыча для подлинных хозяев этих мест. Наконец будет посрамлен Октай-мэргэн, наконец всем станет ясно, что с Людьми Машин нечего говорить — можно только на них охотиться! Торжество и горячая кровь пьянили … Оттого Шудтэй не сразу осознал, что кругом вдруг зазвучали голоса, сначала невнятные, но с каждым мгновением обретавшие ясность и силу, и среди них, без сомнения, слышался голос Грыгоры-мэргэна. Его вопрошали, а он почтительно, но уверенно отвечал. Поражённый, Шудтэй разжал пасть, и тело чужака рухнуло ему под ноги, но голос продолжал звучать. Больше того, теперь звероликий шаман различал вокруг костра новые фигуры, подобные кто людям, а кто — животным. Словно сотканные из тумана, скользили они между изваяний и неподвижных тахилчид. Речи, которые не произносил рот, но слышало ухо, наполнили воздух. Не оставалось сомнений — Отцы пришли. Те, кто лежали в этом Кургане, и в десятках других по всей Степи, собрались со своими Детьми и Внуками слушать тех, кто взывал к ним денно и нощно средь забот каждодневной своей жизни. Слушать, спрашивать, советовать. И призвал их тот самый человек, над которым Шудтэй ещё мгновения назад бурно глумился в сердце своём … Смиренно склонил он свою мохнатую голову, и все тахилчид согласно кивнули, внутренним слухом уловив его покаянье. И много времени ещё прошло прежде, чем кто-то заметил несколько новых теней, молчаливо стоящих особняком, чёрных как дым заводских труб … * Имя переводится как «Зубастый».