Странник среди курганов

Молодой кочевник застыл перед входом в юрту. Он смотрел на чёрные волны Степи, на небо, которое только на самом западе ещё сохраняло отблески оранжевого, а дальше становилось густо синим, прозрачным, полным разноцветных звёзд. Он вдыхал прохладный воздух, насыщенный ароматами земли и трав, дурманящий как священные воскурения. Он слушал песни степных кобылок, перескакивающих, беззаботно и невидимо в темноте, со стебля на стебель. Затерянный среди грандиозного торжества этого мира, тем не менее, сейчас он не сомневался в единстве ритма, сдвигающего звёзды, устремляющего облака, гонящего кровь — зверя, его собственную и Степи. Этот ритм, связующий всё и всех, звал сейчас к одному — битве с чужаками. Степь двигалась, и уже одним этим обрекала на погибель их — неповоротливых, привязавших себя к своим железным и мощёным дорогам, неподвижным кирпичным домам, обременяющих и умертвляющих своими законами и порядками. Отныне уже не будут они думать, что сумели покорить Народ, покоривший Коней! Недолго им осталось топтать шкуру Степи и пить кровь, ей предназначенную! Пусть с ними их машины и механизмы — против них поднялись силы, перед которым бессильны дела рук человеческих! Так обещали жрецы, и правдивость слов уже подтверждается … Только сейчас юноша заметил, что стиснул кулаки так крепко, что ногти едва не пронзили кожу ладоней. Он улыбнулся — пожертвовать Степи несколько капель своей крови было сейчас уместно. Впрочем, случай для этого ещё представится. А пока надо идти спать, чтобы завтра, до того, как солнце встанет в зенит, прибыть на место съезда всех племён — место, с которого начнётся освобождение. *** Сотни юрт обступили массивный Курган Отцов, не смея преступить, впрочем, оплывшего рва у его основания. В их толчее, казалось, не было никакого порядка, но со временем внимательный глаз научился бы различать жилища побогаче и победнее, общее и различное в узорах и цветах одежд, родовые значки и символы. Постепенно раскрылась бы перед наблюдателем сложная структура кочевого народа: вожди и шаманы, племена и кланы — всё это было здесь и ясно провозглашало о своём присутствии тому, кто знает, куда смотреть. Не укрылось бы от наблюдателя и то, что степняки собрались здесь далеко не во всём своём многообразии: например, не было видно никого из племени тайчеуд, зато племена мангут и борджигин были представлены, кажется, всеми своими коленами. Кроме того, среди обитателей лагеря было совсем мало женщин и детей младше 14 лет. Зато мужчины, от седеющих, но ещё крепких стариков до юнцов с едва опушившейся верхней губой, прибывали со всех сторон день ото дня. Всё это заприметил бы внимательный наблюдатель, но и ему было бы непросто выделить среди населения стойбища одного человека, выделявшегося своим ростом, светлой кожей и чертами лица. Одетый как заправский кочевник, с высокой расшитой шапкой тахилчид на голове, он спокойно шёл между шаманскими юртами. Их обитатели приветствовали его, как подобает говорящему с духами, но многие делали это отстранённо и недоверчиво. Впрочем, попавшийся навстречу советник мангутского вождя, наоборот, был рад видеть необычного чужеземца и даже перекинулся с ним парой слов. Наконец, шаман остановился около одной из юрт и, склонившись в почтительном поклоне, ступил под её полог. Несмотря на то, что день обещал быть жарким, кошмы в юрте были опущены, и внутри было душно. Хозяина это, однако, мало беспокоило. Неподвижно застыл он в дальнем от входа конце юрты, возле алтаря, скрестив ноги и напряженного выпрямившись. Его прислужница тихими и точными движениями готовила посуду для распития настоя из степных трав и цветов, именовавшегося повсеместно «завáром», хотя рецептура этого напитка серьёзно различалась у разных племен. Вошедший опустился на колени сбоку от очага в центре юрты, молча поклонился спине хозяина и замер в таком же сосредоточении. Прислужница, всё это время вроде бы не обращавшая на гостя никакого внимания, добавила к посуде ещё одну пиалу, поставила всё возле очага чуть сбоку от главного места и сама села там же, изготовившись обслуживать почтенных тахилчид. Наконец, хозяин прервал своё созерцательное размышление, встал и перешёл к очагу, открыв для обзора алтарь — вырезанный из цельного куска дерева лакированный столик, на котором были разложены пара костей и камни, от крупной речной гальки до маленьких полудрагоценных, и более ничего. Сев на главное место, он сделал левой рукой плавный отстраняющий жест. Прислужница поклонилась, тотчас встала и вышла из юрты, бросив при этом тёплый взгляд на пришедшего. Тот ответил ей таким же взглядом и улыбкой у самых уголков губ, после чего сосредоточил всё внимание на хозяине. Тот некоторое время смотрел в холодный по дневному времени очаг, после чего поднял взор на своего посетителя. Минуты текли, но шаманы оставались почти неподвижны. Наконец, хозяин кивнул и тихо сказал: «Да будет так!». Его гость вздрогнул, словно выйдя из транса, и со словами «Наставник, благодарю!», подался вперёд, чтобы разлить завар, но был остановлен плавным жестом ладони. Хозяин сам взялся за посуду и первую пиалу подал ученику. Не произнеся более ни слова, они приступили к смакованию напитка с видом, словно только что завершился важный разговор, и его итог оставил в удовлетворении обоих. Покинув наставника, чужеземец двинулся к окраине становища тахилчид, где нырнул в самую крайнюю юрту. И чуть не споткнулся о людей, набившихся туда. Прислужники и прислужницы, несколько воинов помоложе и один седеющий батыр*, все из разных племён, тихо ожидали его. Вошедший ошеломлённо оглядел их, затем улыбнулся и с шутливой укоризной обратился к одной из сидящих: - Ай-яй-яй, Солонго, зачем так делаешь! Гостей сама созвала, будто тебя кто просил! Чем угощать будем, кроме россказней о моей родине, а, Солонго? - Не бранись, Грыгоры-мэргэн**, - ответствовала ему прислужница, женщина средних лет с глубоким голосом и рассудительным взглядом, - друзья пришли, говорить с тобой хотят. Разве погонишь? А что до угощений, так каждый с собой немного принес, стыдиться предков никому не придётся. - Хорошо-хорошо, добрая моя Солонго, уговорила! Тогда потеснитеся, друзья мои, чтобы я прошёл, да к трапезе приступим, к предкам воззвав. Да побеседуем, ибо вижу я, что словам вашим уже во ртах тесно. По собравшимся пробежала волна одобрительного гула со смешками пополам, все уселись, скрестив ноги и возведя очи горé, пробормотали положенные воззвания каждый своим предкам и покровителям, после чего приступили к еде. Трапеза не заняла много времени. Первым после неё заговорил старый воин: - Грыгоры-мэргэн, много слухов о тебе по лагерю ныне ходит. Что противу тебя тахилчид сговариваются, что удирдагч мангут в ссоре с ними из-за тебя. Многие поговаривать начинают, что не благословение ты нам, как сперва казалось, а чёрное предзнаменование, что от предков мы отвернулись, тебя приняв, что Морьтон Аав благоволение своё от нас отымет, если мы ничего с тобою не сделаем. А что принявший тебя Октай-мэргэн говорит? Что ты сам скажешь? Чужеземец выслушал его, склонив голову набок и полуприкрыв глаза. Помолчав немного, он выпрямился, и, обводя взглядом собравшихся, заговорил: - Прежде всего скажу, что благодарен я вам, Джамбул-батыр, Сэргэлэн-дайчин***, Солонго-туслах****, Цэнгэлмаа-туслах и всем, ко мне пришедшим. Жизнь ваша под этими солнцем и небом да продлится! Много испытаний, предвиденных и нежданных, я преодолел благодаря вашей доброте и помощи. Cмута нынешняя — ещё одно из них, только теперь уже не меня, а мною испытуют. Но не тревожьтесь! Сегодня ночью всё разрешится, когда я пред собранием мудрецов по благословению Октая-мэргэна встану. А Морьтон Аав и все предки взгляда своего от вас не отрывают, и не покинут. В этом и учитель мой, и я сам вас заверить могу. - Верим мы всему, что говорит и делает Октай-мэргэн. Ум его живей, чем у юных, и глубже, чем у старцев. Но, хоть не ровня я ему, моего совета тоже послушай, тем более что не только свои мысли я говорю. И вот каковы они: все тахилчид слышат духов, да не каждый их слушает. Нравы же их, как и всех людей, разные. Собрания их ты бы поостерёгся, под защитою Очирбат-хагана***** укрылся бы! Мангут тебя не выдадут, а другие племена им перечить не решатся. - Добрый Джамбул-батыр, слова твои — эликсир моему сердцу! И всё же, нельзя мне твоему совету внять. Покорившие Коней в этот час расколоться не должны, веру в своих духовных наставников потерять не должны! Доблестный хаган да помнит — на всё воля предков, и худо с ней спорить. А если он боится, что мою скромную помощь утратит … скажи ему, что нет препятствия, что меня бы теперь от Покоривших Коней отделило... Лицо чужака-шамана приобрело вдруг странное выражение. Невидящими глазами, приоткрыв рот словно от большого удивления, обвел он собравшихся, затем вздрогнул и взглянул уже осмысленно: - Дорогие мои, теперь мне к сегодняшней ночи приготовиться дайте. Благодарю, что вы со мной, также неотрывно с вами быть обещаю. Сэргэлэн-дайчин, ты на мгновение задержись, слово к тебе есть. Один за другим степняки покидали юрту, недоумевающие и озадаченные. Последним ушёл Джамбул, попрощавшись неожиданно почтительным, с учётом его превосходства в возрасте, поклоном. Солонго принялась собирать утварь. Сэргэлэн терпеливо ждал, сидя на прежнем месте. Грыгоры оперся о ладонь подбородком и созерцал полог на входе. - Сэргэлэн-дайчин, четыре человека через Степь за мною идут. Некогда близки мы были. Они племенам не грозят, а меня застать не успеют, хотя на этом самом месте будут. Весть о себе для них я оставить хотел бы. Всё, что при мне было, как я пришёл, я в мешок сложу, ты его в кошму заверни и вместе с Солонго вы его прямо где юрта стоит закопайте, а сверху жердь воткните. Затем дорогой племен ступайте и ни о чем более не тревожьтесь. - Как говоришь, Грыгоры-мэргэн, я всё сделаю. Но если этих людей наш дозор застигнет? И хоть бы мне объясни, что сегодня ночью будет??? - Тем, кто за мною идут, мои вещи оставь, большего для них тебе не сделать. Ночью же то, что должно будет, и ничего больше. Ради испытания старшими из тахилчид я к вам пришёл, а может быть, и всю жизнь свою прожил. - Неужели ты не видишь, как беда надвигается? Всех, кто тебя знает, ты убедил, что чужака принять и к пользе, и к славе можно, но тахилчид говорят, что чужак не должен с предками нашими говорить, что Отцов сама мысль об этом оскорбляет. Октай-мэргэн тебя защищает, и не он один меж ними, но мало таких! Откажись от шапки тахилчид, любой удирдагч тебя как советника примет! Воевать будем, на охоты ездить будем, Цэнгэлмаа в жёны возьмёшь! На этих словах Грыгоры с улыбкой переглянулся с Солонго и покачал головой: - Добрая ты душа, Сэргэлэн! Верно ты заметил, Цэнгэлмаа я привечаю, хорошая она женщина, милая … Но кто же почтенному Октаю помогать будет, коли в жёны её возьму? Пусть на своих местах всё да останется. А что до тахилчид … сокровища духа вашего народа они хранят, из поколения в поколение передают. Что ж дивиться, что ревностно они его оберегают? А теперь, тебя заклинаю, меня оставь. Только просьбы моей не забудь. И ещё раз говорю — не тревожься! С тобой и с остальными я не расстанусь, вот увидишь. Сэргэлэн открыл было рот, чтобы возразить, но сдержался. Долгий взгляд устремил он на хозяина юрты, проговорил сдавленно: «Себя береги, Грыгоры ...», - поднялся и вышел. Проводив его глазами, шаман встал и подошёл к одному из стоявших с краю коробов. Порывшись в нём, он достал потрёпанную записную книжку и химический карандаш. Пристроившись у короба как у низкого столика, он начал писать, изредка прерываясь и устремляя невидящий взгляд сквозь Солонго и кошму юрты куда-то прочь. * «Герой», обращение к командирам, знатным или заслуженным воинам. ** «Мудрец», служит как обращение к тахилчид. *** «Воин», обращение говорит само за себя. **** «Помощница/ик», обращение к слугам тахилчид. ***** Обращение к верховному удирдагч племени. К удирдагч отдельных кланов обращаются «хан».