Выжженный светом мир

      Если он наткнется на одиноко стоящий кабак, на одинокий бункер среди выжженного поля, то никогда не зайдет внутрь. Не зайдет ни под каким предлогом: будь то жуткая рана, будь то голод или жажда, мучавшие несколько дней, будь то обычное желание уснуть. Он не зайдет ни во одно укрытие, предпочтя остаться под палящим солнце, остаться на той земле, что когда-то пала под его пламенем, под его светом и взрывом эмоций.       Дикие, совершенно необузданные силы переливались в этом разряженном сухом воздухе, не давая права на изменение ритма движения и дыхания, не давая возможности перестать оглядываться по сторонам. И пиками возвышающиеся в этом поле дома, бункеры, оставшиеся в живых деревья были лишь не более созданными миражами помутненного от недостатка еды, воды и сна сознания. Покрытое пеленой зрение не улавливало более правды и вымысла, жара медленно убивала.       Все это — плод его взрыва. Все это — итог их маленькой войны. Люмин. Его дорогая Люмин ушла. Может быть, через пару тысячелетий в их созвездии воспрянет звезда, если он, конечно, доживет маяком, призывающим сестренку, до этого дня, скитаясь по этому выжженному полю, если сможет понять, где конец его страданий и где он сможет ощутить спавшую пелену яркого песчаного цвета травы и земли. Если. Если. Если. Только это и крутится в голове. Но даже это уже уступает вселенской усталости, жажде и перегретому телу.       Выжженное поле слишком огромно. Его взрыв стихии в этот раз разрушил многие земли. И уйти из этого мертвого мира он не будет в состоянии еще достаточно долго. Собранная вновь обретенная сила помогала не умереть, удержать рассудок. Но даже этого стало не хватать в его последние дни. Уже сама сила кажется лишней, вырывающейся из кожи, из каналов, что нитями оплетают его организм, вторя артериям этого мира, таким же выжженным сейчас, как и все на поверхности.       Нет. существуют источники, что остались. Они держатся, разрастаются вновь, окружая себя коконом, медленно распределяя бушующую энергии, распределяя ее по корням, восстанавливая артерии, питая землю. Такие участки были видны издалека, ставшими островами стабильности. Но их было так мало, и они были так хрупки, что переполненный собственной хаотичной силой Эфир бы уничтожил оазисы, что в ползучем ритме создавали заново всю природу.       Губы, кожа лица давно потрескались, давно стали напоминать глину и песок, пылью распространяющиеся потоками ветра. За спиной два крыла, неподъемным грузом волочащиеся по земле, укрытые серой от грязи тканью. Не сейчас. Взлететь он точно не в силах. Точнее он мог бы, не будь его собственные артерии в таком хаосе, не будь он мешковатой фигурой, ползущей по выжженным полям.       Эфир. Давно его так не называли. Давно он не слышал шепот сестренки. В тот самый миг «перерождения», обретения себя окрик Люмин создал такую волну тепла, что в нее захотелось укутаться, как в начале их пути путешествия по мирам. Вот только… Она не договорила: снесенная голова с плеч просто не смогла бы. Эфир видел, как падает с неба тело сестры, видел, как держит ее за волосы старая Богиня, оболочкой Селестии являющая ее волю. Эфир видел, но не хотел принимать. Не хотел осознавать. Стоящие рядом архонты, принц Каэнриа, созданный Бездной монстр — все они померкли в сознании оставшегося в этот миг одним созвездия.       Взрыв, волной испепеляющий все на своем пути, уничтожающий суть Тейвата, уничтоживший и эту оболочку высшего существа, с кем они были равны в летописях истории миров. Эфир все же выполнил свою роль в планах этого существа: стал вестником конца. И здесь уже не помогли ни архонты с их мощью, ни существа измененные.       Архонты… мысль путается, пытается уловить хоть что-то знакомое в ветрах, но в них больше нет мягкого касания. Это просто сухой, до ужаса пылающий ветер, сносящий в такие же душные ночи с ног, закапывающий его песком и пылью, уже порядком набившей рот, глаза, нос и кажется все поры на теле, проникая сквозь посеревшие одежды его облачения, как одного из высших созданий, чьи имена вплетены в нити истории всех миров, и кто однажды может возродиться, если существует маяк в виде еще одной звезды в созвездии.       И Эфир был им. А потому ожидал, шел вперед, стараясь не погрузиться под тонны пыли и песка, медленно поглощающие его все больше, забирающие его туда, где сожженные им артерии мира перестали питать Тейват, где отголосками ощущались гнозисы архонтов, обретшие их суть и сознание.       В голове вновь появилась осознанная мысль, когда в небе стали сгоняться тучи, когда упала первая капля дождя. Появилась мысль вернуться к тому полю, откуда он ушел несколько месяцев назад и сделать все возможное, чтобы вернувшиеся к жизни архонты — он не сомневался, что заякоренные души смогут возродиться — смогли вдохнуть не пыль времени, смогли сделать шаг не в земле, а над ней.       Эфир расстил в себе уверенность: создав медленно каменеющими пальцами корпус портальной сети, он пытался шагнуть в марево. Это будет тяжело. На месте выброса энергии было не просто поле, здесь все покрылось коркой стекла, какое бывает при особо горячих температурах. И сердца архонтов были влиты в образовавшуюся поверхность. Будучи одним из самых древних звезд Эфир усмехнулся, вспоминая неприятные ощущения от такого плена, особенно последствия вызволения из него.       Созданные из хаотичной энергии статуи семи архонтов постепенно окутывались тем же стеклянным покровом из-за буйствующей в этой области остаточной пелены. Эфир усмехался истончающемуся напряжению внутри и раз за разом выводил очертания стоявших рядом богов этого мира, хранителей. Шаг в сторону, захват пытающего сбежать элементаля и вмещение гнозиса в напитанную частичкой создателя статую. Краткий миг свечения и Эфир выдыхает. Получилось. Привязка устоялась.       Он возводил стены, возводил мосты и залы, создавая храм семи хранителей Тейвата, создавая место, куда архонты могут вернуться, куда их сознание и дух будет вытолкнут из строк истории умерших навсегда. Эфир впервые с той битвы болезненно улыбался потрескавшимися от ветров и песков губами, вытачивая острыми измененными когтями камень, оплавленный жаром созданного им самим очага в кузне времени. Эфир действовал, как подобает создателю, как подобает тому, кто уничтожил не по собственной воле мир, насмехаясь над попытками Селестии уничтожить то, что можно отстроить заново.       Эфир смеялся хриплым голосом, уничтоженным сковывающей связки природой его опаленного мира. Оставшийся одинокой звездой не этого мира вписывал себя в создатели, вписывал часть себя в одну из вселенных, навсегда привязывая себя к Тейвату, что освободился от уставшей Селестии. Он окутывал семерых, запечатывая частичку собственной энергии, отдавая ее на развитие окружения.       Довольный проделанной работой, создатель медленно закрывает пушистые пшеничные ресницы, ведет плечом, скидывая пыльные одежды, наконец поднимая крылья, на которых росчерками звезд и путей окрашены перья, завершая полотно историй. Эфир видел, как семь архонтов собственными созвездиями расположились на его теле, чувствовал, как в центре его души пульсирует связь с каждым. Он запрокидывает голову, отдаваясь тому жару в созданной им кузнеце времени и миров, и выдыхает, срывая оковы с ног, взмахивая крыльями, опаляя себя душным воздухом, но с наслаждением ощущает далекую свежесть того дождя, что впервые с той битвы наконец начал помогать оживлять этот мир.