Выжженный светом мир

      Вода — первый признак выздоровления мира. Первые озера, болота, ручьи стали началом отправления вперед. Эфир внимательно следил за каждым оазисом, что разрастался долгое время. Годы, столетия ушли на освоение его новой роли. Создатель. Как поэтично, как высоко он забрался. Внутри все сжималось в нетерпении, в гордости за собственные труды и первые появления жизни в поломанном Тейвате. Эфир начал вплетать свои силы в артерии мира только после полного выплеска хаоса, только после перехода границы доверия энергии, когда та стала сама тянуться к чужому божеству, позволяя направлять себя, позволяя создавать мир заново, собирая осколки, переделывая узоры мироздания, узнавая нечто новое для себя.       Тейват дышал, жил, начинал выходить из обожженного состояния, хотя лишь мелкие участки оставались целыми. И новый создатель помогал ему набираться сил, вдыхал в него память и законы, вспоминая прежние свои путешествия, осознавая, что здесь он останется еще на очень долгое время. Сердцем мира стал храм Хранителей, и впервые он заработал через триста лет, когда буйным потоком ветра Эфир был снесен Барбатосом, смотрящим на уснувшего друга с какой-то подозрительностью.       Заплетенные некогда в косу золотисто-пшеничные волосы, сейчас причудливой прической ложились на плечи, создавая некое подобие высокого хвоста. В медовых, корляписовых глазах застыло ожидание. И весь облик его друга кричал, что здесь и сейчас кто-то куда опаснее Селестии, сковавшей их цепями.       Эфир медленно приходил в себя, стряхивая пыль собственной энергией, пытаясь понять, кто его смог побеспокоить, кто ворвался в мир. Лишь заметив белоснежные крылья и искрящиеся бирюзовым отсветом ветров насыщенные элементом участки меток, он осознал: Тейват начал идти вперед. Первой мыслью было стиснуть вернувшего свою мощь архонта в объятия. Второй — осмотреть храм на наличие трещин в пространстве. Те, кто ушли по ту сторону летописей, редко возвращались без последствий.       Барбатос с настороженностью переводил взгляд с пустого золота на окружающее его пространство, вспоминая события давно минувших лет. Мир дышал еле-еле, он почти умер. Архонт взлетел в небо, замечая и пыльные поля, и строение иного мира, непохожего ни на один архитектурный памятник. И среди всей этой пустоши выделялась одна фигура, крылатой птицей застывшей на ветви взрослого древа. Итэр стал иным, угловато-каменным, будто бы недосягаемым, отстраненным. Он стал создателем. Барбатос с некой печалью смотрел на сидящую внизу фигуру юноши и пытался понять, что заставило путешественника по мирам привязать себя к несколько раз умиравшему миру.       Итэр вдруг улыбнулся находящемуся в небе архонту, показав ту прежнюю теплую сторону, которая убрала прошедшие века, стерла коркой покрывающую тело маску усталости и печали, оставив пламя гордости и счастья, довольства. Рядом с ним оказался наполненный силой тот путешественник, что когда-то появился в их мире без памяти, без энергии, но с мечтой найти сестру. Барбатос ощутимо вздрогнул от касания создателя, его объятий, неосознанно заставляя Эфира ощутить камень на душе, цепи на крыльях. Путешественник тянется отстраниться, но чувствует неловко вцепившиеся руки на спине и улыбается мягко в черноволосую макушку, принимая резкую смену настроения, не давя на только что очнувшегося архонта.

***

      Как бы не удерживал в себе хаос энергии Эфир, как бы не успокаивал его он, без близнеца, без Люмин дело не шло. И у нее, и у него это была характерная особенность парных звезд. Сейчас, когда рядом был знающий все установки старого Тейвата, можно было ненадолго уйти на пока еще не пришедшие в себя территории, выплеснуть безумие творца в природу, создать нечто нехарактерное, наполнить пустынные участки теми созданиями, что могли бы существовать здесь, не пытаясь выживать, давясь сухим воздухом и бесконечными песчаными бурями. И он создавал, аккуратно вплетая собственные творения в артерии мира, прицепляя их к истокам летописи.       Барбатос краем глаза наблюдал за действиями парня, видя появляющегося все чаще знакомого юношу в этом чужеродном человеке, боге. В голове было очень много мыслей, но не находя рядом сестру Эфира, все чаще закрадывалась одна ужасающая, безумная, но правдивая в своих последствиях и возможных исходах. Смерть близнеца и взрыв. И что-то подсказывало архонту, что так оно и было. Ветер — единственное, что осталось в этом высохшем мире. И он шептал, рассказывал, побуждал действовать и помогать.       Собственное заточение сейчас не ощущалось серьезным: для него бывали сроки и куда большие. Да и не осознал он, как выбрался, как разрушилась клетка, хранящая осколки божественной силы и его сознания. Все это было не важно среди разрушенного мира, медленно пытающегося вернуться к истокам, стать цельным. Еще одна смерть, еще одно восстановление. Как то было давно, как далеко сейчас те войны, приводившие к изменениям, к устранению порядка, менявшегося на безумие хаоса, на перерождение всего живого, на создание демонов, поглощающих души оставшихся людей.       Барбатос чувствовал всем существом потоки энергии, которые Эфир вплетал в артерии мира, и сам менялся, согласно новому порядку создателя, использовал те знания, что были подвластны когда-то его другу. Ветер и время живут по одну сторону, и он цеплял обломки истории друг за друга, создавал, обращая вспять стрелки часов мироздания, возводя стены призрачного города в таких знакомых местах.       Вместе с тем рушились оковы других архонтов, ломались их клетки душ, впитывалась энергия звезды и создавалась связка с сердцами. Храм Хранителей сотрясал Тейват, оглашал о скором приближении других, более сильных архонтов, чувствуя изменения в собственных артериях, принимая их, сжигая лишнее, позволяя откручивать стрелки часов, видеть отблески былого.