Дорога в бездну

9 октября, 12:00

      Чёртов октябрь. Чёртов двадцать второй день моей жизни на гражданке. Странно ли так считать каждый день? Да. Но эти дни тянулись так медленно, так томно, что превращались в самую настоящую пытку. Масло в огонь подливало и то, что тянулись они в одиночестве. В полном одиночестве. В пыльном пустом отчем доме, на работе среди кучи сраных коллег, в полном людьми, но таком пустом городе…       Стройка, которая нарисовалась недалеко от дома, судя по всему, совсем незадолго до моего увольнения, шумела с самого утра. Поганое место, но это — единственная работа, куда некоторых принимали даже без строительного образования. На всех более приличных местах нужен был диплом. Таких, как я, тут ширялось полно, но мы были «мальчиками на побегушках» — это подай, то принеси, то помоги поднять. К какой-то другой работе нас редко допускали, и ясно, почему. Более важными моментами должны заниматься профессиональные строители, а не левые мужики, которые в этот ничего не понимают. Платили здесь и тем, и тем, конечно, совсем негусто. Даже мало. Многие парни из бедных районов часто приходили на работу голодные, немытые или, того хуже, — залитые с горя. Полная нищета, и так не только в каких-то левых районах, откуда приезжали те залитые коллеги, но даже и в нашем.       Больно было смотреть на это. А ещё невольно вспоминалась армия, где условия, даже при войне, были куда поуютнее. Там тебя всегда накормят, всегда вылечат в случае ранения или болезни, там никогда не скучно и не одиноко. А тут ты один борешься за свою жизнь и за жизнь своих близких… если они у тебя, конечно, есть. Единственное, что объединяло эти два мира — невыплата зарплаты по несколько месяцев. Все, у кого были семьи, постоянно на это жаловались, а мне было как-то всё равно, я ведь был один и никуда деньги особо не тратил…       Теперь же всё поменялось. Долг, тот самый сраный долг из училища, которого я так боялся, настиг меня и вгрызся в самую глотку. Три с половиной миллиона рублей… три грёбаных миллиона! Прошло прилично времени с тех пор, как мне озвучили эту цифру, но она до сих пор казалось чистейшим сюром. Это столько пошло на обучение только одного человека? Я ещё мог бы поверить в миллион, даже в полтора… но тут явно кто-то решил накидать сумму побольше, дабы и самому навариться! Уроды! А ведь мой случай — не один такой. Буквально недавно одного молодого парнишку с работы нашли в петле. Тоже платил какой-то огромный долг, и не справился. У всех эта история до сих пор на устах. Не могу сказать, что не понимаю того бедолагу, земля ему пухом…       Однако мне ещё было, ради чего жить. Вернее, ради кого. Таня. Когда она узнала о моём увольнении, то была очень шокирована и жалела меня, своего непутёвого братца. Я скрыл часть причин, конечно… не стоит ей такое знать. Хоть сестра уже почти и взрослая, но если как-то до неё дойдёт информация о том, что я — военный преступник… даже представить страшно. Меньше всего хотелось терять человека, который с десяти лет был моим лучиком света и смыслом жизни после смерти Леры и родителей. И для которого я был героем. У меня есть только она, а у неё — только я. Зная это, я не мог перестать смотреть на рисунок, который она подарила мне во время встречи после увольнения. Рисунок, нарисованный на совсем маленьком клочке бумаги, но вмещавший в себя очень много. Рисунок, на котором был изображён мир без войны, где мы всегда были вместе, где никогда не существовало ни родителей, ни училища, ни детдома. И где была жива Лерка…       Много слёз пролилось при разглядывании этого произведения искусства уже дома, а теперь оно постоянно лежало в моём кармане, как талисман на удачу. И казалось, что рисунок действительно был не просто оборванным тетрадным листочком, а чем-то магическим. Он всегда придавал мне сил, когда было плохо. Заставлял идти дальше, несмотря на все трудности. Пробуждал голос разума, который шептал, что я всё смогу и обязательно заберу сестру из детдома навсегда… — Эй, Макаров, — прямо над ухом вдруг раздался басистый голос одного строителя, у которого среди наших была кличка «Танк», ибо был этот мужик реально огромный. — Ты какого чёрта тут стоишь один? Ты… на что это ты пялишься? — На рисунок своей сестры. — я слегка дёрнулся, когда Танк прикрикнул на меня, но ответил ему спокойно. Привычка ещё не то, что из армии, а из училища, ибо от оров Суханова иногда оглохнуть можно было. — Ой… чёрт. — кажется, здоровяк почувствовал вину, ибо в общих чертах знал о моей ситуации. Его строгое лицо смягчилось за считанные секунды. — Извини… — Да ничего страшного… — Ты, кстати, подал документы на опеку за те два выходных дня, что великодушно выделил нам наш начальничек? — непонятно, почему коллега интересовался этим. Мы ведь не были друзьями. — Подал. — я кивнул, не видя опасности в этом вопросе. — Сказали, десять дней ждать, пока мои документы и заявление проверят. — А сегодня какой день? — Одиннадцатый.       На некоторое время между нами воцарилась тишина. Танк смотрел на меня с сочувствием, но ничего не говорил и, казалось, уже собирался уходить. Но тут на всю стройку, с небольшим перерывом друг от друга, раздались звуки трёх выстрелов. Мы оба и люди поблизости сразу же встрепенулись, даже птицы, появившись откуда-то из-за груд кирпичей и прочих материалов, разлетелись прочь с испуганными криками. — Что это нахрен было?! — вдруг выкрикнул один рабочий, резкими шагами приблизившись к нам. — Выстрелы…       Сорвавшись с места, я побежал к месту, откуда раздался звук. Танк и тот третий направились следом. Бежали к самому отдалённому углу стройки, куда все ходили либо покурить, либо поссать, от чего там постоянно воняло. К тому времени, как мы оказались на месте происшествия, там уже был наш начальник, его помощники и ещё два парня, которые сидели рядом с трупом несчастной жертвы. Наш парень, один из новеньких. Как и было предположено по звукам, в него выстрелили три раза — в колено, живот и сердце. Стреляли, скорее всего, из обычного пистолета. Он уже абсолютно точно был мёртв, валялся в огромной луже крови. Один из ребят, которые сидели рядом, изучал труп, хотя вряд ли что-то в этом понимал, а второй, по всей видимости, друг убитого, отчаянно матерился. — Ёбаные бандиты! Никакой жизни с ними нет! Ублюдки конченные, сука, мать их… — Молчать! — вдруг рявкнул начальник. На несколько секунд все замерли, а потом он снова решил обратиться к матерившемуся пареньку. — Ты видел, как это произошло? — Видел! — тот закивал. — Он стоял, курил спокойно, тут подходит какой-то недоносок в балаклаве, требует деньги. Наш отказался, а эта мразь его расстреляла, спиздила деньги с сигами и сбежала! Я далеко был, ничего не успел сделать… С каждой секундой напряжение нарастало. Все снова заткнулись. Босс некоторое время переглядывался со своими помощниками, которые на вид были более напуганными, чем все остальные, вместе взятые, а затем вынес окончательный вердикт: — Рабочий день окончен! Все бегом по домам, а недоработанные часы мы вам всё равно зачтём!       Все послушно направились прочь, лишь недовольно перешёптываясь между собой и хмурясь. Ага, конечно! Выплатит он там деньги за весь день, когда потеряно больше половины рабочего времени! В его словах прямо чувствовалось враньё. К тому же, говорят, что это тут — не первый случай, и никому тогда ничего не выплатили. Ещё три назад случайно подслушал разговор каких-то мужиков, которые говорили о первом убийстве, произошедшем по той же самой схеме, разве что награбленные вещи отличались. Выходит, где-то здесь рядом нарисовалась своя преступная группировка. Наш район и так никогда не был хорошим, тут всегда всякая дичь творилась, а теперь ещё и это. Проклятье!       Путь домой проходил вяло. Октябрь хоть и только начинался, но уже выдался холодным, поэтому ходил я в дешёвой ветровке, купленной в первую неделю после возвращения домой. Сказать, что она была говном — ничего не сказать, но деваться было некуда, другого просто не дано. По дороге голову терзали очень многие мысли, далеко не радужные. И вот, наконец показался родной проклятый квартал. Перейдя дорогу и зайдя во двор, я мельком заметил двух мальчишек лет пяти, игравших на маленькой детской площадке, на которой когда-то играли и мои сёстры, и я сам. Пацанята были очень похожи на ту мамину подружку, на которую мне посчастливилось наткнуться в первую же ночь после возвращения. Скорее всего, её внуки. При виде их ко мне вдруг снова пришли мысли о Танином рисунке и о живой Лере. Старшей сестрёнке сейчас было бы двадцать восемь лет. Что, если б она была жива, то с этими мальчиками сейчас уже бегал бы мой племянник? Или племянница? От этих мыслей что-то в сердце больно сжалось и укололо. В последние дни я часто думаю о семье, чаще, чем стоит, и не могу найти этому объяснения. Его просто нет.       Пройдя мимо не замечавших меня ребят, я наконец оказался дома. После генеральной уборки, обиталище выглядело несколько адекватнее, но атмосфера осталась прежней. Здесь было одиноко и неуютно с самого моего детства, но тогда со мной хотя бы были сёстры и мама, а сейчас — никого. Я один. Совсем. И из опеки ещё, как назло, звонить явно не торопятся. Проклятое ожидание, чем больше проходит времени, тем чаще думается о самом худшем. Что, если мне откажут? Отвергнут ещё и здесь? Так, нет, отставить! Документы у меня в порядке, здоровье тоже, в короткой автобиографии я скрыл абсолютно всё, что могло бы вызвать подозрения. Все данные чисты. Всё получится. Заявление обязательно примут.       Пытаясь отвлечь себя от тревожных мыслей, я зашёл в комнату родителей, которая теперь принадлежала мне самому, и пошарив по книжному шкафу, взял почитать какую-то книгу. Книжка явно была старой, ещё глубоко советских времён, когда никто и представить не мог, что случится развал и та чертовщина, что последовала за ним. Возможно, эту книгу написали ещё даже до того, как родители поженились и завели детей. Начав читать, я быстро обнаружил, что мне не особо-то интересно. Ну, конечно, ведь у нас дома всегда было только два типа книг — исторические, купленные скорее для вида, и всякие романы, которые уж очень нравились маме. Отец же не читал и вообще ненавидел книги. По воле случая, мне попалась книга второго типа! Вот чёрт! Однако несмотря на первоначальное недовольство, вскоре я потерял счёт времени, читая о похождении двух очередных влюблённых сердец, что боролись за свои отношения со всем миром, лишь бы навсегда остаться вместе. Жаль, я не смог навсегда остаться со своими бойцами.       Через время, из коридора внезапно что-то противно зазвенело. Телефон. На удивление, тот древний стационарник, которым пользовались дольше, чем я живу на этом свете, ещё полностью работал. И был, в общем-то, моим единственным телефоном. Мобильный сейчас точно был за гранью реальности, и до него мне, как до Москвы раком. Из-за того в какой момент раздался звонок, казалось, что там что-то не особо важное. Может, Лёха, и так живущий по соседству, решил набрать? Или кто-то из остальных ребят узнал мой номер? Честно, мне этого хотелось. Но когда я поднял трубку, оттуда вдруг раздалось: — Здравствуйте, вас беспокоят органы опеки. — З-здравствуйте! Слушаю! — внутри меня всё заметалось, но это чувство не было неприятным. Трепетное ожидание охватило разум, заставляло мысленно молить тётку на другом конце сказать те самые заветные слова, которых я ждал десять дней. — Ваше заявление на разрешение быть попечителем успешно рассмотрено и принято. — работница говорила эти слова абсолютно холодным голосом, как что-то давно заученное, а я готов был заорать на весь дом от счастья. — С радостью будем ждать заявление об установлении попечительства. — Понял! — Хорошо, всего доброго.

***

10 октября, 14:30

      Я приехал в Шую сразу же, как только смог, хотя и пришлось краснеть перед начальником, выпрашивая отгул сразу после вчерашнего потерянного дня и притворяясь больным. Бумажная волокита заняла очень много времени, особенно из-за того, что мы с моей подопечной жили в разных городах и это создавало свои нюансы при оформлении бумаг. Однако весь этот ад был пройден не зря, ибо теперь в моих руках лежало удостоверение попечителя, где чёрным по белому было написано, что я являюсь попечителем Макаровой Татьяны. Наконец-то. Наконец-то настал тот самый день, который снился мне на протяжении шести лет! — Эй, ты заснул что ли?       Всё глядя на удостоверение и упиваясь чувством огромной победы, я даже не заметил, как ушедшая собираться Таня снова появилась в коридоре. На её лице сияла очень яркая улыбка, совсем не подходившая под серую одежду. А в руке болталась небольшая ярко-красная сумка, которая тоже сразу бросалась в глаза. — Это что за сумка? — Тут некоторые мои вещи, которые решил отдать детдом. — та лишь пожала плечами. — Конечно, отдали далеко не всё, но это лучше, чем ничего. — Понял. — я кивнул, чуть улыбнувшись. — Ну что, готова выдвигаться? — Так точно!       Выйдя из здания детдома, мы сели в такси, что ждало поблизости всё это время, и сразу же умчались прочь отсюда. Теперь никому из нас больше никогда не придётся возвращаться в это поганое место… я надеюсь. Путь до дома занял совсем немного времени, уже через час мы были на месте. Во дворе, как ни странно, не было вообще никого, все будто специально попрятались. Возможно, оно и к лучшему, а то непременно привязалась бы какая-нибудь сердобольная бабулька, знавшая нас, или всё та же мамина подружка, которая успела задолбать меня как только могла, а уж мелкую она задолбает ещё в два раза быстрее.       Впервые за шесть лет попав домой, сестрёнка вела себя уж очень осторожно, так, будто находилась в совсем чужом месте. Сняв куртку, разувшись и пройдя вглубь коридора, она мельком огляделась вокруг. — Дом почти не изменился… — Изменился-изменился, особенно наша детская. — я лишь усмехнулся, тоже раздевшись и подойдя ближе к ней. — А сегодня он изменился ещё больше, ибо из него наконец-то ушло одиночество. Добро пожаловать домой, сестрёнка.       Танька улыбнулась, не произнеся ни слова, но эта улыбка очень быстро исчезла с её лица, сменившись странной тревогой. Явно собираясь что-то сказать, она запнулась на пару мгновений и слегка опустила голову, будто решая, стоит ли вообще говорить, а потом вдруг спросила: — Володь… а что будет дальше?       Хороший был вопрос. Особенно в свете последних событий и того, в какое безумное время мы вообще живём. Тревога резко вспыхнула и во мне. Я и сам-то не мог точно знать, что ждёт нас даже в ближайшем будущем, но успокоить сестру был обязан, поэтому положил руку ей на плечо и сказал: — Мы начнём совершенно новую жизнь, в сто раз лучше старой! Теперь, когда мы вдвоём, мы можем делать, что угодно! Устроим тебя в первую школу, снова заживём среди старых знакомых! И заживём райской жизнью, даже несмотря на войну и остальные проблемы! Я сделаю ради этого всё, что в моих силах, обещаю! Ты же веришь мне, Тань? — Верю! — Таня заметно повеселела и даже снова улыбнулась, но её голова всё ещё была опущена. — Выше нос, рядовой! — убрав руку с плеча, я приставил палец к подбородку сестрёнки и слегка приподнял её голову, заставил посмотреть мне прямо в глаза. А затем осторожно поцеловал в лоб, улыбнувшись. — Всё будет хорошо.