Не то, чем кажется

      Они покидают Сяньлэ вместе. Первый зверем, а второй человеком. Оба молча. Первый с высоко поднятой мордой и разрушительной злобой внутри, второй — с опущенными плечами и непонятным первому смирением.       Се Лянь всегда такой… Мягкий, никому непонятный, податливый и до скрежета зубов удобный. Но справедливости ради, в Му Цине с лихвой хватит гнева на них обоих и ещё на парочку оборотней.       Его морда и уши не опускаются даже тогда, когда лапы ступают под священную сень деревьев. Человек же, в отличие от него, будто сгибается под собственным весом. Опускает голову, глядя себе под ноги, и следует исключительно за напряжённым бурым хвостом — выражает почтение предкам, как его и учили. Однако в сторону Му Цина даже заикнуться не пытается о нарушении традиций.       Знает, что волку, ведущему его за собой, не плевать на запрет разгуливать по этой аллее зверем, но понимает, что тот сделает всё, чтобы напоследок выказать всё возможное неуважение тем, кто его предал.       Му Цин не считает себя предателем. Зато он считает таковыми всех тех, кто стоял в стороне и молча смотрел.       Се Ляню не по себе от понимания, что тот, кто никогда не испытывал к нему особо добрых чувств, оказался единственным, кто встал на его сторону. А ещё Се Ляню больно от того, что на боку Му Цина остался кровоточащий след от чужой пасти и когтей.       Зато сам Му Цин ведёт себя так, будто и вовсе не чувствует боли. С невиданным достоинством. Будто это не его только что с позором изгнали из родной стаи, а он сам посчитал всех, кроме Се Ляня, недостойными связи с ним.       Се Лянь чувствует себя потерянным щенком, не знающим, что делать и куда идти дальше, но Му Цина, кажется, эти вопросы совершенно не волнуют. Он в ярости тяжело ступает вперёд, не опуская морды. И его необъятную злость Се Лянь чувствует даже будучи человеком.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Проблемы начинаются ближе к вечеру, когда гордость и злость Му Цина затихают под напором усталости и боли, а лапы перестают держать его над землёй так надёжно, как прежде.       Се Лянь молчит.       После прошлой попытки заговорить и полученного в ответ злобного рычания опасается лезть с советами или просьбами. Поэтому всё так же плетётся позади и тихо наблюдает за тем, как чужая походка тяжелеет, постепенно теряя в скорости и размахе.       Се Ляню самому тяжело. Шея его по-прежнему горит огнём и больше не кровоточит только потому, что после того, как они покинули территорию уже чужой для них стаи, ему прямо на ходу удалось плотно повязать поверх укуса бинт.       Му Цин кусал так, чтобы наверняка. По правилам. Прямо туда, куда Се Ляня укусил бы его тайан. Вгрызался, смыкая челюсть с такой силой, что в какой-то момент Се Ляню всерьёз показалось, что тот решил перегрызть его горло. Но нет… Зубы он в итоге разомкнул, оставив на шее юйэ глубокие рваные раны, скрыть которые не удалось бы при всём желании.       Се Лянь помнит, как его дезориентировал этот укус, помнит, как истошно завопил от острой вспышки боли, тем самым всполошив всех, кто успел показаться на площади, помнит, как старейшины в ужасе глядели на след зубов, оставленный на его шее. А ещё он помнит, как Му Цин, ещё не обернувшись в волка окончательно, пренебрежительно усмехнулся окровавленными губами тому, кому Се Лянь предназначался по праву.       У самого Му Цина не было на юйэ из древнего рода никаких прав. И не только потому, что за спиной у него не было ни рода, ни породы, но ещё и потому, что он был обычным сином. Не имел собственного характерного запаха и, следовательно, физически не мог оставить на ком-либо метку принадлежности. Но, несмотря на это, Му Цин всё равно с холодным расчётом очень постарался сделать так, чтобы после него остался жуткий шрам. И, судя по всему, неплохо в этом преуспел.       А Се Лянь только сейчас начал понимать, почему его цапнули настолько грубо и безжалостно… Не из ненависти, нет — лишь потому, что клыки сина проигрывают клыкам тайана при любом раскладе.       Удивительно, что Му Цину даже это не показалось достаточной преградой для совершения задуманного.       — Если мы ненадолго остановимся и отдохнём, я смогу поискать неподалёку травы. И, если повезёт, позабочусь о ранах, — Се Лянь говорит ровно, но с нотками сожаления, так, будто это из-за него им придётся сделать остановку, а не из-за грязно-бурого волка, еле перебирающего лапами.       На этот раз Му Цин не рычит. Он делает ещё пару тяжёлых шагов и с тенью снисхождения останавливается. Чуть погодя — отступает в сторону и опускается на землю у широких корней дуба.       В человека не обращается, но в этом и нет необходимости. Се Лянь знает его достаточно хорошо для того, чтобы понимать, что тот благодарен за эту небольшую передышку, пусть никогда в этом и не признается.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Му Цин наблюдает за ловкими движениями чужих пальцев из-под полуприкрытых век. Он никак не выказывает своего недовольства, когда Се Лянь по возвращении осторожно опускается возле него со своими находками и начинает возиться с собранными травами.       Му Цин молчит и тогда, когда Се Лянь аккуратно прикасается к его боку, где под жёсткой, грязной шерстью, слипшейся от запёкшейся крови, скрываются следы чужих клыков. Однако когда человек достаёт из широких белых рукавов очередной моток бинта, волк напрягается — с некоторых пор эти белые тряпки стали неизменными спутниками Се Ляня.       Му Цин мельком смотрит на чужие запястья, которые большую часть времени скрываются под длинными рукавами и всегда плотно обматываются этими самыми бинтами, и даже сейчас, несмотря на собственные раны, чувствует от юйэ тошнотворный запах крови.       От этого противно и некомфортно. Но ещё более некомфортно Му Цину от того, о чём Се Лянь вот-вот должен попросить.       — Будет легче перевязать раны, если ты обернёшься, — вторя его мыслям, просит юйэ и смотрит на него так доброжелательно, будто это не Му Цин совсем недавно едва не оторвал кусок от его шеи и тем самым поставил бесповоротный крест на будущем наследного принца.       Му Цин не двигается. Смотрит теперь уже во все глаза, а потом недовольно клацает пастью и отворачивает морду.       Он не желает обращаться в человека. Его навязчиво преследуют беспокойные мысли, и ему не хочется даже на секунду ослаблять бдительность. Не хочется становиться уязвимым и открывать тыл при мысли о том, как просто их отпустили. Слишком просто. Что его, что Се Ляня. А ведь Му Цин, между тем, вероломно сорвал всеми ожидаемый священный обряд, который закрепил бы связь между двумя влиятельными стаями…       Такое не должно сходить с рук так просто. И, вспоминая, с чьей именно подачи он получил повергнувшую всех в неподдельный ступор пощаду, а затем и разрешение убраться вместе с «помеченным» восвояси, на душе у Му Цина становится только тревожнее.       Се Лянь понимает его без слов — каким бы странным порой ни был юйэ, он всё же далеко не дурак. Однако он всё равно с некой досадой поджимает губы и говорит:       — В таком случае, тебе придётся подняться на лапы. Чтобы я мог обвязать достаточно туго.       Му Цин и тут не спешит двигаться с места, однако в какой-то момент всё же сдаётся. В тот момент, когда понимает, что самостоятельно Се Лянь не сможет убежать далеко, а он сам такими темпами будет не в состоянии вести юйэ за собой.       Это заставляет думать в два, а то и в три раза активнее, ведь на этот раз дело не только в его жизни. Всё куда сложнее. И, чтобы распутать этот клубок, ему нужны все возможные силы.       Именно поэтому Му Цин давит в себе недовольство и не без усилий подымается на четыре лапы, позволяя Се Ляню сделать то, в чём тот не зря прослыл настоящим мастером.       Оказать помощь.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      В обличии волка Се Лянь чувствует себя странно. Он не обращался достаточно долго для того, чтобы забыть, каково это… Следовать инстинктам. Но Му Цин настаивает. Буквально вынуждает его опуститься на четыре лапы и не терпит возражений.       Смотрит исподлобья. Не обращая внимания на раны и сковывающий движения бинт, неслабо толкает светло-каштановую мохнатую бочину, и Се Лянь буквально слышит в своей голове гортанно-грозное: «Живее».       Эта связь — результат долгих лет бок о бок и множества разногласий. Она бесценна. А сейчас — когда у Се Ляня не осталось ничего, кроме бинтов и этой самой связи — цена её и того дороже. Поэтому наследный принц пытается быть «живее».       Старается игнорировать то, как сильно затрудняют его передвижение бинты, охватившие передние лапы, но Му Цин всё это видит. Трезво оценивает их возможности и остаётся недовольным даже тогда, когда Се Лянь загоняет им на завтрак зайца.       Медленно.       Этот вердикт Се Лянь слышит у себя в голове даже без попыток Му Цина поделиться своими мыслями.       Се Лянь сам отлично понимает, что раньше мог быстрее. В разы быстрее… И та скорость сейчас очень пригодилась бы им обоим. Но сделать с этим юйэ ничего не может, только в очередной раз доверчиво семенит за бурым волком, вплоть до того момента, пока не понимает, в сторону границ чьих земель они двигаются последний день.       Это осознание вызывает в душе тревожный отклик, но Му Цин, замечая беспокойство наследного принца, только глухо фыркает. Был бы человеком, как пить дать, закатил бы глаза. Но всё же смеяться над чужой осторожностью бурый не спешит…       Он и без дополнительной тревоги со стороны наследного принца слишком хорошо понимает, что то, что ожидает их впереди, может быть немногим лучше того, что пришлось оставить позади.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Неладное Му Цин чувствует к середине третьего дня. Измученный не столько дорогой и ранами, сколько ожиданием, в котором никогда не был силён, он замечает угрозу вторым. Сразу после всполошившегося Се Ляня.       В голове это отзывается звоночком раздражения, потому что он мог бы и раньше понять, что за ними хвост, но злиться становится некогда.       Время вообще в одно мгновение превращается в самый ценный ресурс и, срываясь с места первым, Му Цин в который раз за последние дни задаётся беспокойным вопросом. Сколько они смогут пробежать, прежде чем их нагонят?       В последнем сомневаться не приходится. Се Лянь далеко не убежит. Му Цин, может, и продержится немного дольше на чистом энтузиазме и ослином упрямстве, но как только Се Лянь упадёт, эта гонка закончится для них обоих.       И юйэ это знает… Му Цин слишком предан, чтобы бежать в одиночку, и слишком горд, чтобы не попытаться укусить в ответ. Это будет конец.       Се Лянь это знает и поэтому бежит следом, не жалея себя, однако в то же время стараясь не перенапрягать передние лапы прыжками. Безоговорочно позволяет Му Цину вести за собой, как если бы тот действительно был его тайаном. И совсем не удивляется, когда бурый волк с пугающей лёгкостью пересекает ту черту леса, которую никто в здравом уме и по доброй воле не пересёк бы.       Смутная надежда Се Ляня на то, что это заставит их преследователей одуматься и остановиться, в голове Му Цина даже не показывается. Он ни на секунду не сбавляет темп, продолжая мчаться по направлению тёмной чащи, и ничуть не сомневается в том, что волк, возглавляющий погоню за ними, так просто не остановится.       Му Цин слишком сильно ему насолил. Унизил на глазах у остальных. Считай, безнаказанно отобрал то, что стало бы очередным доказательством его власти. Белый ему этого не простит. А заодно не пощадит и Се Ляня…       Именно поэтому адреналина в крови с лихвой хватает для того, чтобы разгонять не только физическую скорость, но и мыслительные процессы.       Се Лянь держится неплохо, однако, кажется, за ними гонятся как минимум четверо, а лес становится всё более труднопроходимым, и это замедляет обоих. Их преследователей, разумеется, эта проблема тоже не обходит стороной, но это не тайанам — а Му Цин почти уверен, что в большинстве своём их нагоняют именно тайаны — здесь требуется полноценный отдых и время на то, чтобы залечить раны.       И примерно в тот момент, когда Се Ляню приходится в очередной раз преодолеть препятствие на своём пути и при этом уже заметно замедлиться, Му Цин улавливает среди деревьев чёрное пятно.       Се Лянь не успевает сообразить, почему траектория бега бурого волка настолько резко уходит вправо, но юйэ это и не нужно. Он слышит его обрывочный рык и не меняет своего направления, продолжая загнанно бежать вперёд.       Чёрный волк, на которого с диким огнём в глазах выскакивает Му Цин, выглядит мелким. Слишком мелким и бесполезным, чтобы принять участие в этой гонке.       От досады Му Цину хочется гаркнуть, но он вовремя успевает сообразить, что в таких лесах не принято гулять в одиночку, и, прежде чем пуститься за Се Лянем, гулко клацает пастью в опасной близости от чужих лап. Видимо, выглядит при этом бурый достаточно угрожающе, потому что волчонок с придушенным взвизгом начинает нестись от него ещё правее.       К своим.       По крайней мере, Му Цин очень на это надеется, когда продолжает бежать за юйэ. И, к счастью, его ожидания, полностью оправдываются…       Чужой вой кажется приглушённым — в ушах слишком сильно звенит кровь — но посыл понятен. От этого в душе Му Цина разливается что-то вязкое, очень похожее на злобную радость, а вектор его мыслей стремительно меняется.       Он уже не думает о том, как нагнать Се Ляня, немного вырвавшегося вперёд. Он думает о том, как организовать стихийное бедствие. А когда по правую сторону от себя замечает волка, снова чёрного, только на этот раз крупнее, намеренно чуть сбавляет скорость и концентрируется на второй стороне медали.       На тех, из-за кого эта каша и заварилась.       Этой заминки чёрному с головой хватает для того, чтобы сократить между ними расстояние и клацнуть уже своей пастью. По-настоящему. Так, что не успей Му Цин уйти левее, пришлось бы взвыть от боли и на всей скорости повалиться наземь.       Му Цин раздражённо рычит, косясь в сторону изначально лишнего звена в этих разборках, и давит в себе желание остановиться. Чисто для того, чтобы полоснуть чужую морду когтями в отместку.       И «полоснуть» ему всё же удаётся, но уже позже… После того, как чёрный таки умудряется сбить его с лап мощным толчком в перебинтованную бочину и скинуть в овраг.       Подняться сходу у Му Цина не получается. Бок простреливает жгучей болью, и на подобный манёвр у бурого уходит чуть больше времени, чем было бы необходимо. Зато эта заминка немного ослабляет чужую бдительность, и чёрному прилетает когтями по лапе прежде чем он понимает, что опрокинутый наземь волк не такой уж и дохлый, как кажется на первый взгляд.       Гневное рычание и грозный оскал не вызывают у Му Цина страха. Только ответный рык и желание цапнуть ещё раз, да посильнее, однако прежде чем они успевают сцепиться, к ним в овраг запрыгивает парочка белых волков и, заприметив чужого, начинает изучающе водить круги вокруг.       Кажется, чёрный ублюдок такой подставы не ожидает и, оказавшись окружённым, на секунду теряется. Но, нужно отдать должное, всего на секунду.       В следующую он уже ловко уворачивается от чужой пасти и оставляет на шерсти нападающего кровавые полосы, ничуть не смущаясь того факта, что чуть ранее сам был от души оцарапан. А следом за этим к не слишком радушному «знакомству» подключается и второй носитель белой шерсти.       И честно говоря, опасный чёрно-белый клубок, в который в мгновение ока сцепляются тайаны, в любое другое время заставил бы Му Цина завороженно наблюдать… От подобной звериной агрессии, способной без труда обернуть в бегство кого-то не располагающего достаточной смелостью, у Му Цина всегда кровь бурлила не хуже, чем у самих участников действа, а зубы порой так и чесались принять участие, но сейчас ему определённо не до этого. Сейчас ему нужно выбраться из оврага и нагнать Се Ляня. Убедиться, что с юйэ всё хорошо, и под этот шумок увести его как можно дальше.       План хороший. Проблема в том, что стоит Му Цину попытаться выбраться из ямы, как в неё запрыгивает ещё один белый, своей тушей спихивая его обратно и заставляя посильнее стиснуть челюсть, чтобы не сойти на позорный, болезненный скулёж, подобный тому, который уже слышится за спиной.       И делает это Му Цин прямо-таки вовремя, потому что в следующий момент чужая пасть беспощадно смыкается на его задней лапе, а наверху показывается он…       Волк, которого Му Цин всей своей душой жаждет прикончить уже далеко не первую луну.       Жаждет, но вместо этого вынужденно царапает когтями землю, смыкает пасть в судорожной попытке вырвать свою конечность из чужих зубов и смотрит на то, как в глазах возвышающегося над ним подонка плещется насмешка над его ничтожностью.       Отвратительнее и быть не может, однако спустя пару мгновений происходит то, что таки заставляет Му Цина разомкнуть зубы и почувствовать небывалый подъём.       Будь он сейчас человеком — подавился бы злобным, безудержным смехом, потому что «предначертанную предками судьбу Его Высочества наследного принца» безжалостно сталкивает в яму очередное тёмное пятно и тот, как неуклюжий щенок, катится кубарем вниз, пачкая белый мех и собственной тушей сбивая с лап одну из своих же псин.       Му Цин даже успевает поймать себя на безумной мысли, что готов лапы целовать тому, кто это сделал, когда второй чёрный волк, недолго думая, самостоятельно спрыгивает вниз. С такой лёгкостью и невозмутимостью, будто всю жизнь только и занимается тем, что скачет по оврагам и грызётся в них с любыми желающими. И первым же делом налетает он на того, чьи клыки до сих пор больно врезаются в лапу Му Цина.       Прежде чем белый сдаётся под напором очередного обладателя тёмной шерсти и размыкает пасть, взвывая от боли, Му Цин успевает заметить, что морду чёрного плотно покрывают изгибы устрашающей маски, впрочем, ничуть не мешающие ему беспощадно вгрызаться в чужую плоть, а затем всё это становится не таким уж и важным…       Му Цин больше не сможет бежать. Он не догонит Се Ляня, даже если все волки в овраге внезапно решат отпустить его и по доброй воле помогут выбраться наверх.       Да Му Цин и не хочет бежать… Он хочет, чтобы чёрные безжалостно разорвали белых в клочья. Всех до последнего. Но больше всего он хочет самостоятельно вцепиться в глотку одному определённому волку. И Му Цину чуть ли не впервые в жизни настолько сильно плевать на то, что случится с ним после этого.       Он даже снова не чувствует боли, как тогда, когда был изгнан из стаи. Стоит на лапах твёрдо и не менее решительно набрасывается на того, кого всем сердцем ненавидит.       Шансы его всегда были невелики, однако Му Цин упорно отказывается верить в то, что их не существует. Как и отказывается отступать, даже когда его продолжают трепать, будто тряпичную куклу.       Останавливается он лишь на какие-то мгновения, вместе со всеми остальными. Потому что, как и другие, слышит жуткий, пускающий мурашки под шерстью вой. Вой, вынуждающий подчиниться и следовать чёткому и неумолимому приказу: «Прекратить драку».       Наверху стоит очередной волк. Только если тех, что грызутся в яме вместе с ним, Му Цин про себя называет чёрными, то этот кажется самой тьмой. Смотрит тяжело своим единственным глазом, возвышается неестественно большой фигурой и давит своей сущностью настолько сильно, что перечить ему не осмеливаются даже тайаны из чужой стаи.       Если бы не состояние дикой агонии, Му Цин, пожалуй, и вовсе уложил бы морду на землю, признавая чужую силу и вымаливая прощение, но сейчас ему плевать на очередного ублюдка, упивающегося своей властью. Бурый волк видит перед собой только белого, растерявшего весь боевой настрой под напором вожака чужой стаи, и набрасывается на него практически бездумно, напрочь игнорируя то, как беспощадно вдавливает в землю присутствие куда более сильного оборотня.       А спустя пару мгновений Му Цин прямо-таки упивается звуком, который вырывается из поганой пасти, стоит ему хорошенько вцепиться зубами в белую шерсть. И уже за один этот скулёж он готов огрести по полной, но в итоге не успевает…       Его оттаскивают за загривок, как нерадивого щенка, совершившего какую-то несусветную глупость. И, как бы Му Цин не грёб когтями по земле, чёрный волк делает это с такой лёгкостью, что хочется взвыть от досады и наградить этот комок тёмной шерсти ещё парой кровавых отметин. Но у Му Цина не получается. Его держат надёжно, на грани отрезвляющей боли сжимают зубы на загривке и позорно вдавливают в землю, окончательно лишая сил и возможности подняться.       За такое убить мало, но сил у Му Цина действительно не остаётся. Он прилично потрёпан что в прошлой стычке, что в этой, а теперь всей своей сущностью на него давит не только грозный вожак, но и одна из его послушных шавок.       В глазах уже начинает предательски мутнеть, однако Му Цин успевает заметить, что большого чёрного сверху застигает врасплох появление ещё одного оборотня, и весь такой из себя непревзойдённый вожак даже на секунду оступается, опасно качнувшись у края.       Светло-каштановый волк до того жалко, но упорно скатывается в овраг, что даже у полуобморочного Му Цина появляется желание подорваться и помочь юйэ не убиться.       Зубы на загривке Му Цина неожиданно размыкаются, а чёрный растерянно пятится, стоит Се Ляню всё так же до смехотворного решительно, но болезненно двинуться в сторону окончательно поверженного бурого. А в следующий момент юйэ, не дрогнув, уже становится над Му Цином и последний видит перед своим носом окровавленные бинты, сдавившие чужие лапы.       Под этот тошнотный запах крови и больше замученное, нежели угрожающее рычание, Му Цин и проваливается во тьму.