Не то, чем кажется

      Сознание возвращается к Му Цину настолько неохотно, что, кажется, прежде чем разлепить веки, он ещё как минимум пару раз повторно теряется во тьме. Организм спасает его от боли и реальности как может, но в какой-то момент всё же проигрывает упорству своего хозяина — позволяет тому открыть глаза и увидеть перед собой… ничего.       Паника, которая в любой другой момент люто стукнула бы Му Цина по оставшимся пяти чувствам, сейчас разливается до того лениво, что он даже не успевает испугаться того, что ослеп, когда вылавливает в этой тьме два огонька.       Они отдают золотом… Завораживают. Являются единственным источником скудного, но притягательного света. И Му Цину думается, что примерно так выглядит ловушка, готовая вот-вот захлопнуться.       Прежде чем он понимает, почему золотое свечение так сильно походит на ловушку, Му Цин болезненно жмурится и тянет носом воздух.       В ноздри сразу же забивается резкий запах лекарственных трав, куда более нейтральный — догоревшей свечи — и откровенно неприятный — обработанных ран, но не это заставляет его замереть в неподдельном оцепенении.       Кто бы как ни отзывался о Му Цине, стараясь задеть его за живое, кое в чём он всегда был действительно хорош, и это многих вынуждало раздосадовано прикрывать свои сквернословящие пасти.       Му Цин с самого детства различал запахи ничуть не хуже тайанов или юйэ, которых перед ним превозносили всю его сознательную жизнь. Не имел привычки беспомощно теряться в потоке феромонов, как другие сины. Мог спокойно отследить источник запаха, а оттого часто бывало, что мастерством и упорством в охоте обходил и первых, и вторых. В купе с его гордыней, язвительным языком и нежеланием тихо сидеть в своём углу это, разумеется, не раз приносило проблемы, однако в ситуациях, подобным этой, хороший нюх был залогом выживания — помогал сориентироваться и оценить обстановку, при том иногда даже получше глаз.       Именно поэтому, во второй раз сталкиваясь с золотыми отблесками, Му Цин больше не испытывает совершенно никакого восторга. Только дикое напряжение от присутствия поблизости тайана и понимания, что примерно таким же золотом отсвечивают и его собственные глаза, стоит ему заприметить на охоте жертву.       И всё бы ничего, но где-то здесь Му Цина настигает ещё одно весьма печальное осознание.       Язык машинально пробегается по пересохшему рту и не обнаруживает там таких необходимых сейчас клыков. Вместо них — ровный ряд зубов, а вместо когтей в ладонь некрепко упираются подушечки человеческих пальцев. Но даже всё это становится мелочью по сравнению с тем, что попытка обратиться в зверя для Му Цина заканчивается, не успев толком начаться… Клыки, только было начинающие удлиняться, будто чувствуя какую-то невидимую преграду, непослушно ползут обратно в дёсна, и на этом Му Цин понимает, что его дыхание окончательно сбивается.       Чёрный ублюдок — его глаза в темноте не сдвигаются ни на йоту, уж Му Цин пристально за этим следит — кажется, даже не прибегая к помощи света, чётко улавливает все его душевные метания и, чуть выждав, неприкрыто фыркает.       За это ему снова хочется пустить кровь и желательно на этот раз так, чтобы не смог больше легко отмахнуться.       Осложняет всё то, что у Му Цина больше нет ни клыков, ни когтей. Есть только израненное человеческое тело, от которого разит травами, и так и не сфокусировавшееся до конца зрение — хватает ровно на то, чтобы понять, что тайан находится не далеко, но и не близко, в отличие от лежачего него, восседает на чём-то и, судя по всему, тоже пребывает в своей человеческой форме. Но сути дела это не меняет. Доминирующим зверьём разит от него всё так же явственно, как и тогда, когда он вжимал Му Цина в землю.       Видимо, на этот раз сдерживаться гад тоже ничуть не пытается…       Му Цин не успевает толком ни о чём подумать. Его неотвратимо сковывает холодный липкий страх от того, что его звериная сущность не реагирует на зов, тем самым не давая ему возможности обратиться и защитить себя. И по этой же причине, когда в комнату заходит третий оборотень, освещая принесённой свечой пространство вокруг, уже практически паническое дыхание Му Цина ничуть не выравнивается.       Даже когда он улавливает привычный для себя запах, слышит знакомый голос, интересующийся у «генерала», почему тот сидит в темноте, а потом и вовсе чётко видит перед собой обеспокоенное лицо Се Ляня, легче ему не становится.       Юйэ, к слову, стоит ему только понять, что раненый наконец в сознании, живо отставляет в сторону подсвечник, опускается на колени у его постели и с осторожной заботой лепечет что-то про то, что Му Цин не приходил в себя около двух суток. Добавляет про то, что пустяковые царапины на нём за это время успели затянуться, но при этом со сложным выражением лица говорит, что некоторые раны по-прежнему требуют тщательного ухода.       Му Цин и сам чувствует, в каких местах одно только его неспокойное дыхание отдаётся болезненными откликами, но беспокоят его сейчас отнюдь не какие-то там травмы.       Он не может обратиться в волка.       А Се Лянь тем временем до безрассудного наивно повёрнут спиной к представляющему собой угрозу тайану, пока этот самый тайан прожигает Му Цина всё таким же тяжёлым взглядом, как и до появления третьего оборотня. Вот только теперь к этому примешивается ещё и добрая доля презрения, которая в голове Му Цина мгновенно находит себе объяснение.       Чёрный приравнивает его к ничтожеству за то, что он не в состоянии постоять даже за самого себя. О том, чтобы защитить Се Ляня, и речи идти не может. При свете свечи это ясно как никогда…       Отблески огня вообще позволяют измученным глазам выловить в очертаниях самой обычной комнатушки в разы больше прежнего. И в первую же очередь Му Цин скрупулёзно — настолько, насколько это вообще возможно в его состоянии — цепляется взглядом за мужскую фигуру за спиной Се Ляня.       Оборотень, как он и предполагал, сидит в неглубоком кресле, чуть поодаль от кровати. Одет он в до жути непривычные глазу чёрно-красные оттенки. Брови его нахмурены, а губы поджаты. Кисть одной руки надёжно лежит на рукояти меча, а пальцы этой самой руки, ровно как и ореховые глаза, не расслабляются ни на секунду.       Весь вид тайана внушает нешуточное напряжение, но в то же самое время странно тешит самолюбие Му Цина — если не считать презрения, плещущегося в чужих глазах, ничего в поведении чёрного не даёт понять, что Му Цин ничтожен и не стоит и капли его внимания.       Му Цина в принципе злорадно тешит тот факт, что, где бы они ни были, к нему приставили сторожевого пса, потому что как иначе можно назвать того, кто хмуро буравит его взглядом, но ничего при этом не предпринимает? Как будто выжидает момент, когда Му Цин оступится самостоятельно. Вот только… для того, чтобы «оступиться», для начала нужны силы, чтобы подняться. А Му Цин всё так же ничтожен и даже не сразу понимает, как в его голове, оглушённой ужасом непозволительной беспомощности, вообще находится место привычному злорадству.       С ответом помогает Се Лянь. Он неожиданно, но бережно сжимает его ладонь, стараясь перехватить хотя бы малую часть внимания, всецело сосредоточенного на чужаке, и только с этим прикосновением Му Цин понимает, что аура тайана больше не давит на него, как прежде.       Чёрный, несмотря на грозный вид, будто тушуется в присутствии юйэ. Больше не пытается усмирить запахом. Собирает свою сущность в кулак и помалкивает в своём кресле.       И от этого определённо становится легче. Попросту спокойнее дышать. Однако это всё ещё не отменяет того факта, что от подобной галантности хочется от души прыснуть со смеху.       — Ты можешь сесть? — Се Лянь снова терпеливо вырывает его из мыслей и отрывает от пристальной слежки за чужаком.       Нервы Му Цина по-прежнему шалят, движения сковывают раны, а в горле царствует пустыня, но он и сам понимает, что такими темпами они далеко не уйдут. Поэтому, стискивая зубы — к превеликому сожалению, человеческие — и помогая себе локтями, приподымается, чтобы в следующий момент ощутить, как лёгкие взрываются кашлем, а шею сдавливает уже отнюдь не фантомным чувством.       Это ошейник, и Му Цин понимает это, даже не пытаясь нащупать полоску кожи на своей шее. Вместо этого он сдавливает пальцами прокушенный бок, заглушая боль болью и задыхаясь от нехватки воздуха, а потом, когда его немного отпускает, зло сквозь невольно выступившие слёзы косится на мужчину в кресле.       Му Цин не может сказать наверняка, но, кажется, тот не меняется ни в выражении лица, ни в позе. Смотрит всё с тем же презрением, сжимает всё ту же рукоять, но теперь многое становится на свои места.       Проблема не в Му Цине, как он было подумал… Проблема в ошейнике, в чужаке, в месте, в котором они с Се Лянем оказались, и ещё в куче сопутствующих этому факторов. Но не в нём.       И, в принципе, это единственное, что Му Цину необходимо знать для того, чтобы почувствовать почву под ногами.       И буквально, и фигурально. Потому что в итоге, не без поддержки Се Ляня, но ему всё же хватает сил не завалиться обратно на кровать и свесить ноги на пол. А внутри, на том самом месте, которое не так давно намертво застолбил себе страх, разрастается куда более привычный и понятный в способах своего проявления гнев — один из главных и вечных пороков Му Цина.       Тёмноволосый незнакомец, замечая эту перемену, отвечает ещё более острым взглядом, а губы его на секунду кривятся, прежде чем он одним уверенным движением подымается на ноги и ровным холодным тоном заявляет, обращаясь исключительно к юйэ:       — Раз он в состоянии подняться, его ждёт суд.       Именно это наконец заставляет Се Ляня оторвать взгляд от того, у чьей постели он так или иначе ошивается последние несколько суток.       Му Цину, которому всё ещё не удаётся совладать с языком, даже кажется, что божий одуванчик вот-вот готов возразить непоколебимой решимости тайана, но в последний момент юйэ лишь задумчиво поджимает губы и молчит.       Чужак, ожидаемо, принимает это за согласие.       Сам же Му Цин ни за что это не принимает. Гнев гневом, а угроза суда заставляет его напряжённо помалкивать и пока что искать объяснение происходящему самым доступным ему способом — наблюдением.       — Я сообщу о его пробуждении, — напоследок, вместе с откровенно раздражающим взглядом на Му Цина сверху вниз, добавляет ублюдок, и ровной осанкой покидает комнату.       Му Цину хочется спросить, но горло хрипит и не слушается. Это успешно напоминает Се Ляню о состоянии его спутника, и тот, только сейчас выныривая из своих мыслей, с готовностью преподносит раненому кувшин с водой.       Му Цин не заморачивается приличиями. Прикладывается прямо к горлышку, чувствуя, что, поступи он иначе или помедли с этим хоть на секунду, его организм ссохся бы точь-в-точь как у пустой оболочки из жутких сказок об обитателях северных лесов. Ошейник непривычно и крайне неприятно сдавливает горло, когда он делает жадные глотки, но оборотень даже не задумывается о том, чтобы сбавить темп. Ему всем своим существом хочется отрицать наличие постороннего предмета на своей шее…       — Му Цин, постарайся на суде не сильно… дерзить, — последнее слово даётся юйэ особенно тяжело, и Му Цин этому ничуть не удивлён.       В «дерзости» его обвиняли с завидной регулярностью, однако ни разу за всю его жизнь в числе этих обвинителей не было Его Высочества наследного принца. Юйэ наоборот всегда всячески смягчал его проступки и находил им куда более терпимые и даже ласковые объяснения, чем порой откровенно подбешивал и самого Му Цина.       Но сейчас Се Лянь говорит ему «не дерзить», и это тревожит душу куда ощутимее любого другого предостережения. Даёт понять, что на этот раз ситуация ничуть не лучше, а то и хуже, чем тогда, когда Му Цин прилюдно сорвал церемонию связывания судеб, оставив фальшивую метку на шее уважаемого юйэ. Но прежде чем Се Лянь успевает ещё хоть что-то добавить, а Му Цин — спросить, в комнату возвращается уже порядком осточертевший оборотень с раздражающе ровной спиной и уничижительным взглядом.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Столь скорый подъём на ноги, естественно, никаких приятных ощущений Му Цину не приносит.       Прокушенная волчьей пастью икроножная мышца нещадно жжёт болью, заставляет прихрамывать и заметно медлить. Одним словом, раздражает, потому что лишний раз демонстрирует окружающим его слабость и уязвимость. Но больше всего Му Цина по-прежнему ужасают бесконечные мысли о том, как выглядит и ощущается ошейник на его шее. И, несомненно, огня в эту смесь добавляет ещё и страх неизвестности.       Именно поэтому, до безобразия медленно — по мнению самого Му Цина — передвигаясь по коридорам под пристально следящим за ним взглядом, он думает только о том, что вскоре в него упрутся ещё с пару десятков таких же высокомерно-снисходительных глаз. Думает, но принимать помощь Се Ляня всё равно отказывается со всей доступной ему категоричностью.       Зал, двери которого распахиваются перед ними, выглядит огромным, удивительно светлым, учитывая то, что за окном царит поздняя ночь, и… пустым.       Му Цину даже не сразу удаётся понять, что поражает его больше: цепляющие взгляд кристаллы, расположенные по обе стороны зала и озаряющие своим ярким лунным свечением всё помещение без остатка, или отсутствие бесчисленно важных лиц, созванных посреди ночи, чтобы осудить его жалкую персону.       Помимо них — самого Му Цина, Се Ляня, который с настороженностью держится по правую сторону от него, и чёрного ублюдка, который шаг в шаг двигается рядом, а потом останавливается чуть поодаль слева — в зале всего двое мужчин.       Оба оборачивают взор в их сторону, стоит только двери распахнуться, но, если один из них не двигается с места, оставаясь на своём троне, то другой — с едва различимым выдохом отступает и спускается на пару ступеней ниже.       Рогатая маска злого духа, застывшая безысходной улыбкой на лице отошедшего в сторону, первой бросается в глаза и лучше чего бы то ни было напоминает Му Цину о ещё одном волке, которому довелось побарахтаться с ним в яме.       «Маска», в свою очередь, смотрит не менее пристально, что приводит к мысли об обоюдном узнавании. Однако длится этот обмен взглядами совсем недолго, потому что мужчина во главе их немногочисленного собрания закидывает ногу на ногу, вызывая тем самым негромкий мелодичный звон и привлекая внимание к себе.       — Не будем ходить вокруг да около, — голос его звучит достаточно непринуждённо, чтобы подумать, что его совершенно не трогает чужое присутствие, но по тому, как тяжело взгляд его левого глаза переходит с Се Ляня на Му Цина, становится понятно, что это не совсем правда, — Тебе известно, кто я?       В конечном счёте, звучит этот вопрос до того пафосно, что не будь Му Цин слишком занят разглядыванием, — наверняка не удержался бы от того, чтобы закатить глаза.       Мужчина в своём человеческом обличии внушает опасения ничуть не меньше, чем его звериная форма. Аура власти и силы не давит, но плещется на задворках, как нечто неотделимое, и это заставляет трижды задуматься, прежде чем дать ответ. Вот только внимание Му Цина всё так же слишком настырно привлекают красные одежды, чёрная повязка на правом глазу и разного рода побрякушки, оттого чётко расслышать голос разума и сдержать язык за зубами не представляется возможным.       — Судя по количеству цацек — очередной наследник крови.       Слова срываются с губ даже быстрее, чем он успевает их осмыслить, но, если кто спросит, — Му Цин о них не жалеет. Ни тогда, когда замечает, что Се Лянь встревоженно мнётся рядом, ни тогда, когда «маска» опускает голову ниже. Му Цин напрягается разве что тогда, когда тайан на возвышении опасно щурится и проходится кончиками пальцев по быльцу своего кресла.       Только с этим незамысловатым движением Му Цин понимает, что именно в этом зале не соответствует ожиданиям и предписанным правилам. Второй знак власти — второй тронный стул, по традиции предназначенный для кого-то из представителей рода юйэ, — находится не по правую сторону от мужчины, как это положено, а по левую.       Но оно и понятно… Весьма неразумно размещать нечто подобное в своей слепой зоне.       — Моё имя Хуа Чэн, — представляется он всё так же невозмутимо, будто и не было непродолжительной паузы, вызванной чужим ответом.       Продолжает и смотрит так, будто собирается заглянуть в самую душу.       — Я вожак стаи, на территорию которой вы вторглись без разрешения, и на брата которого ты подло напал, тем самым сорвав его первую охоту.       Му Цин правда старается обрабатывать информацию своевременно и не отставать от слов, с которых, судя по всему, и начинается перечисление его «проступков», но получается плохо.       Волнение так или иначе подкатывает к горлу, а кожа ошейника сдавливает дыхание, напоминая об ограниченности в действиях. Му Цину приходится перенести вес на одну ногу, чтобы не отвлекаться хотя бы на болевые ощущения в голени, но даже это не помогает достаточно быстро сообразить, о нападении на какого «брата» идёт речь.       Взгляд немного растерянно бежит в сторону единственного возможного объяснения — оборотня, который стоит ближе всего и навязчиво преследует его с самого момента пробуждения.       Из-под чёрно-красного рукава у того и правда выглядывает слой бинта, а Му Цин прекрасно помнит, с какой самоотдачей он вспорол чужую лапу когтями, но, прежде чем он успевает до конца сложить картинку воедино, Хуа Чэн его прерывает:       — Ах, да… — будто только сейчас припоминая о ещё одной немаловажной детали отзывается вожак и, несмотря на то, что на губах его пляшет усмешка, в глазу по-прежнему нет и намёка на улыбку.       — На Генерала Наньяна ты тоже напал. А потом стал причиной весьма некрасивого скандала в канаве, в ходе которого под удар были поставлены наши дружески-дипломатические отношения с другой стаей.       Хуа Чэн со своей возвышенности смотрит цепко, вылавливает любую мелочь, заставляет чувствовать себя ещё более ничтожным и беспомощным, не допускает и секунды передышки. А потому следующий свой вопрос он задаёт всё с таким же жёстким расчётом, только после этого позволяя обвиняемому подать голос:       — Есть что сказать в своё оправдание?       Му Цину сказать нечего.       Частично потому, что то, что сейчас происходит, ничуть не похоже на суд, и это сбивает его с мысли куда успешнее самих обвинений.       В родной стае его судили бы совершенно иначе… Над ним стояло бы с десятка два старейшин, и каждый из них не преминул бы лишний раз напомнить о своей важности или поднять тему более ранних оплошностей «подсудимого». Они бы задавили числом, упрёками и законами. Здесь же в роли его обвинителя выступает всего один оборотень. И, хоть внешне этот самый оборотень и походит на напыщенного индюка, подобных которому Му Цин на своём веку повидал с достатком, излагает он свои претензии коротко и по делу, не отходя далеко от сути и вдавливая своим взглядом в землю не хуже, а то и лучше десятка-другого крайне важных лиц, оставленных позади.       От этого по спине катятся премерзкие мурашки, а ошейник заведомо осуждённого фантомно сдавливает горло ещё сильнее… И, пожалуй, именно по этой причине Му Цин так и не успевает ничего произнести, когда время, данное ему на попытку оправдаться, истекает.       — Впрочем, даже будь у тебя объяснение твоему поведению, я бы вряд ли рассмотрел его с благосклонностью после той вести, которой с нами поделились наши общие знакомые.       Мужчина на своём троне коротко, но тяжело выдыхает и неожиданно смещает центр своего внимания на юйэ, который среди них всех кажется нелепым белым пятном.       Му Цин практически физически чувствует напряжение, в которое окунается Се Лянь, стоит Хуа Чэну переключиться на него. И, как ни странно, именно эта перемена помогает Му Цину выровнять невольно сгорбленные под обвинениями более сильного оборотня плечи.       — Ваше Высочество, это правда, что он насильно оставил на вас метку?       Голос говорящего меняется практически неуловимо. Звучит более мягко. Обманчиво мягко. И, кажется, все в зале теперь только и делают, что ждут ответа Се Ляня, а до Му Цина наконец начинает доходить глубинная суть проблемы. Его не просто судят. Его осуждают. Всем своим дружным скопом рассматривают как того, кто своим бесчестным поступком испоганил судьбу несчастному юйэ…       Это осознание становится первым, что Му Цин находит достаточно смешным для того, чтобы уголки его губ, несмотря на плачевность ситуации, поползли вверх. И Му Цин может поклясться, что именно это заставляет оборотня возле него сильнее сжать рукоять меча, которую тот и без того ни на секунду не выпускает из хватки.       При виде доблестного генерала, пышущего праведным гневом, в голове даже мелькает мысль о том, что окажись приговором казнь — благородный тайан, стоящий рядом, проведёт её тут же, этим самым мечом. Но, вопреки голосу разума, от этого Му Цину становится только смешнее.       — Я не был против этой метки, — Се Лянь отвечает с некой заминкой, отчего-то в разы более ощутимой, чем в прошлый раз, но говорит ровно то же, что сказал на площади в окружении оборотней, бок о бок с которыми прожил всю свою жизнь.       Покрывает того, кто оставил на нём чёткий след зубов, спрятанный под слоями бинта, однако делает это всё так же изящно и осторожно, что даже лгать не приходится. Наверное, именно поэтому взгляд вожака становится ещё более острым и цепляется теперь уже не столько за виновника собрания, сколько за одну из его «жертв» — видимо, не получается у всего такого распрекрасного и всеведущего распознать ложь в этих словах.       Его Высочество наследный принц и правда держится на удивление хорошо. В чём-то даже лучше, чем в прошлый подобный разговор, однако следующий вопрос всё-таки заставляет его растеряться.       — То есть, Ваше Высочество хотели эту метку?       Вопрос о желаниях звучит до того странно, что даже Му Цин в мгновение ока забывает о том, что, по его мнению, добавляло комичности в эту ситуацию. Но, кажется, Хуа Чэн действительно спрашивает абсолютно серьёзно, будто поинтересоваться желаниями наследника крови в порядке вещей, и от этого Се Лянь далеко не сразу справляется с собственным замешательством.       — Я не был против неё.       Ответ такой же, но уже тише, пусть даже юйэ и удаётся не отвести взгляд от проницательного глаза, заглядывающего в самую душу.       Му Цин хмурится, когда понимает, что молчание затягивается, а взгляд Хуа Чэна опускается по Се Ляню ниже — к бинтам на шее, и про себя думает о том, что здешний вожак всё же бесит его сильнее, чем даже его верная псина, но вслух высказаться не успевает.       Инициативу крайне внезапно перенимает тот, чьё лицо надёжно скрыто:       — Так или иначе, окончательное решение по поводу дальнейшей судьбы сина и уважаемого юйэ не может быть принято сегодня, — Му Цин переводит взгляд на «маску», чтобы увидеть, как тот склоняет голову, почтительно объясняя положение дел наследному принцу, — Из-за произошедшего инцидента, прежде чем вынести вердикт, мы вынуждены дождаться возвращения тех, кто нарушил границы наших территорий, преследуя вас.       Вполне возможно, причиной становится то, что лица говорящего не видно, но из всех присутствующих этот оборотень кажется Му Цину самым… незаинтересованным в происходящем. Именно поэтому и объяснение из его уст не воспринимается в штыки. Даже наоборот, звучит более чем логично. И пусть Му Цину совершенно не нравится перспектива того, что окончательный суд над ним проведут с учётом пожеланий того, в чьи лапы чуть было не попал Се Лянь, возразить ему нечего.       Отношения между стаями для владельцев северных земель совершенно точно важнее, чем те относительно мелкие правонарушения, которые он успел натворить, ступив на чужую территорию.       — Ошейник останется на тебе. Уверен, объяснять принцип его работы нет нужды, — в конце концов оставляя в покое шею Се Ляня, Хуа Чэн снова прибивает к полу Му Цина, а затем отрывает спину от спинки трона и с прежним негромким звоном серебряных побрякушек на сапогах скидывает ногу на пол, — Его Высочество чуть ранее изволил разделить с тобой любую участь. Твоя участь — оказаться в клетке. Интересно узнать, по-прежнему ли он намерен составить тебе компанию…       Внимание всех присутствующих снова сосредотачивается вокруг наследного принца, которому теперь по факту и наследовать нечего, и на этот раз его ответа с неким напряжением ожидает даже тот, чью участь юйэ, как оказалось, собрался делить.       Му Цин не уверен, что именно хочет услышать притихший Хуа Чэн, да и не слишком его это интересует. Куда больше волнует тот факт, что Се Лянь не спешит отказываться от своих слов и выглядит, пусть и задумчиво, но абсолютно точно не как человек, напуганный перспективой оказаться взаперти по собственной воле.       — Я не изменил своего решения.       Му Цин хмурится ещё сильнее, но молчит. Вожак тоже молчит, будто ждёт какого-то продолжения, которого, более чем очевидно, не будет. Грозное изваяние генерала по левую сторону от Му Цина всё так же остаётся беспокойным, но безмолвным наблюдателем. А обладатель маски и вовсе ни одним движением не выдаёт наличия жизни в своём теле.       По ощущениям, этот безмолвный спектакль вообще продолжается целую вечность, прежде чем Хуа Чэн наконец подымается на ноги.       — Если ваше желание таково, полагаю, у меня нет никаких причин в нём отказывать, — изысканно-учтивый поклон в исполнении тайана выглядит… странно.       Му Цин не может до конца разобрать, что именно идёт не так, однако под личиной почтительности, которой наследного принца щедро, но лживо одаривали последние луны, он определённо привык видеть нечто иное.       — Надеюсь только, что вы будете помнить о том, что для Вашего Высочества всегда найдётся местечко поуютнее.