Не то, чем кажется

      — Головокружения больше нет? А как насчёт общего состояния? Вас что-нибудь беспокоит?       Потрёпанный жизнью и своими безумными выходками Цюань Ичжэнь под заботливым напором интересующейся его самочувствием девушки лишь отводит глаза, старательно не пересекаясь с юйэ взглядами. Отводит и продолжает нагонять жути несвойственным для своей буйной персоны гробовым молчанием и небывалым смирением.       Впрочем, у помощницы Ши Цинсюаня, встретившей их торопливым радушием и не имевшей ранее чести познакомиться с неугомонным характером волка из Юнъань, такое поведение наверняка не вызывает лишних вопросов.       В конце концов, вряд ли какой оборотень станет спешить делиться своим опытом отравления Нежными объятиями. И тем более, вряд ли какой тайан, глядя юйэ в глаза, признается, что пережил, находясь чуть ли не в эпицентре воздействия похотливых созданий… Пусть даже юйэ при этом будет испытывать искреннее желание помочь.       Так что немудрено, что случившееся вынуждает заткнуться и стыдливо помалкивать даже кого-то настолько безбашенного, как Цюань Ичжэнь. Да и, судя по всему, молчание её пациента не слишком мешает юйэ делать свою работу.       Наньян со стороны наблюдает за тем, как незнакомая ему девчушка с неуместной в их ситуации спешкой — в конце концов, пик кризиса давным-давно миновал — протягивает ворочащему от неё морду тайану пиалу с отваром, продолжая при этом заботиться его самочувствием:       — Обоняние уже вернулось в норму?       Фэн Синь прекрасно осознаёт, что этот вопрос задаётся не ему, но невольно тянет носом, в который раз за последние несколько суток проверяя собственную норму.       Ярче всего он чувствует запах трав из кладовой, у которой и решает остаться — по въевшейся уже под кожу привычке соблюдает дистанцию — но даже за всей этой жуткой травяной какофонией ему удаётся различить едва ощутимый запах спелого арбуза со сбивающими с толку нотами безвкусного риса — то, чем по обыкновению в разы сильнее несёт от Цюань Ичжэня — и куда более приземлённый и понятный запах лаванды, принадлежащий его целительнице… Приложи чуть больше усилий — тут же обнаружится самый настоящий букет из смешанных воедино и уже порядком поутихших, но всё так же различимых феромонов целой толпы юйэ, проводящей в обители Ши Цинсюаня поистине непомерное количество времени, однако Наньян поступает с точностью да наоборот.       Неуютно жмурится и шумно выдыхает носом, стараясь прогнать от себя многообразие непрошеных и крайне навязчивых отголосков чужого присутствия.       Сбитая кожа на не успевших толком затянуться костяшках напоминает о себе жжением, когда пальцы вновь без задней мысли своего обладателя принимаются теребить в кармане кусок уже настрадавшейся от них ткани. А волк внутри снова глухо скалится, вынуждая покрепче стискивать зубы.       Липкое беспокойство зверя заставляет сердце частить уже даже слишком знакомо, а самого Фэн Синя останавливаться на выводе, что его «норма» таки вернулась. И всё даже, кажется, течёт своим чередом, но стоит запаху лаванды стать чуть более ощутимым, как искрящий золотом взгляд генерала пригвождает к месту ступившую было в его сторону юйэ.       Девчушка замирает моментально. Явно руководствуется инстинктами. Поступает так, как поступил бы любой другой благоразумный юйэ, завидевший поблизости тайана, находящегося на грани своего хищного начала. И пусть самые богатые на фантазию личности уже не раз распускали слухи, что таким образом Генералу Наньяну присуще выражать свою заинтересованность в противоположном поле — с чего при встрече особенно любит подшучивать Мингуан — правда в том, что самого Фэн Синя, как и всякий раз до этого, преследует ничуть не меньшее желание дёрнуться и увеличить расстояние, чем очередную представительницу рода юйэ, которой доводится испуганно замереть перед проявлением его волчьей ипостаси…       — Генерал Наньян… я… я просто… хотела вас осмотреть… — негромким шелестом оправдывает своё неудавшееся приближение заметно оробевшая целительница, при этом крайне настороженно следя за тайаном взглядом.       Ничуть не менее настороженно, чем за ней следит сам тайан, прежде чем сухо отвергает неудачную попытку чужой заботы:       — Меня не нужно осматривать.       Девчушка что-то говорить в ответ не решается. Только всё так же боязливо поглядывает, определённо опасаясь совершить необдуманное движение, и по этой причине молчание между ними густеет… Затягивается до такой степени, что даже Цюань Ичжэню, стыдливо ткнувшемуся носом в свою пиалу, по итогу приходится приподнять глаза в попытке разобраться, что именно пошло не так. А делает это лохматый тайан как раз в то мгновение, когда юйэ, теперь ещё более ощутимо оседающая на обонятельных рецепторах беспокойным запахом лаванды, таки набирается смелости негромко заметить:       — Но вы… Простите, генерал, но вы выглядите не очень хорошо.       Фэн Синь верит ей на слово. Во имя приличий старается задавить беснующееся волчье золото во взгляде, впрочем, полностью разделяя нежелание своей сущности подпускать лаванду ближе, ведёт желваками и даже успевает на силу разомкнуть крепко сжатую челюсть, когда до чуткого носа вихрем доносится ещё более яркий коктейль из лекарских трав, преследуемый ощутимой мятной ноткой.       — Цао, оставь его.       На Ши Цинсюаня генералу юго-востока смотреть и вовсе не приходится. Просто потому, что Фэн Синь улавливает и распознаёт неизменные ноты в запахе юйэ ещё до того, как владелец заведения вмешивается в разговор. Вместо этого Наньян продолжает всё так же пристально наблюдать за Цао, которая всё ещё дёргано, пусть и с видимой долей облегчения, спешит добежать взглядом к своему спасителю.       Продолжает наблюдать и чувствует, что брови сходятся на переносице только сильнее, пока он сам силится вспомнить, где ему доводилось слышать это имя раньше, а заодно и понять, почему его звучание вызывает у него на пару с его зверем только большее неприятие.       — Если тебя не затруднит приглядеть за нашим вторым гостем, я сам осмотрю генерала юго-востока, — мгновенно находит весьма сомнительное решение лёгкий на подъём Цинсюань, тем самым обнадёживая свою куда менее собранную помощницу и таки заставляя на изготовке замершего в углу Фэн Синя обратить внимание и на себя.       В тот момент, когда взгляд тайана подымается по лестничному пролёту до младшего брата Ши Уду, не утрудившего себя тем, чтобы спуститься к ним на первый этаж и поговорить по-человечески, юйэ как раз вновь распахивает дверь своего кабинета — того самого, из которого он появился минутой ранее, — и гостеприимно ведёт рукой, очевидно призывая Наньяна преодолеть разделяющее их расстояние, состоящее преимущественно из ступеней, и проследовать внутрь первым.       Только спустя долгие мгновения хмурого бездействия со стороны Фэн Синя, Цинсюань глухо усмехается, вынужденно продолжая:       — Разумеется, если генерал не возражает и…       — Я здесь для того, чтобы вы осматривали его, а не меня, — всё так же сухо перебивает Фэн Синь, коротко кивая в сторону окончательно стушевавшегося от оказанной ему чести Ичжэня.       И вот на это изгиб губ Цинсюаня дёргается уже в откровенно непонятной для Наньяна эмоции. Дёргается, однако не заставляет тайана изменить своё решение. Равно как и не влияет на чувствительного к запахам волка, оставляя их обоих — и Наньяна, и его сущность — всё в той же насупленной готовности отбиваться от любых посягательств в их сторону и всерьёз бороться за возможность поскорее покинуть не пришедшееся им по вкусу место. Вот только прищур ясных, хитрых глазищ и следующие за этим слова таки заставляют человеческую половину Фэн Синя замешкать и взглянуть на ситуацию чуть менее… инстинктивно.       — В таком случае, генерал, вы ведь не станете возражать, если я задам интересующие меня вопросы прямо здесь? — аккуратная бровь юйэ невинно вздёргивается вверх, вызывая у Наньяна только более острый приступ настороженности, пока Цинсюань без какого-либо зазрения совести продолжает. — Мне уже известно, что вам довелось оказаться неподалёку от Нежных объятий и попасть под их воздействие… А ещё мне известно, что в тот момент вы были в компании Генерала Сюаньчжэня, также находящегося под влиянием цветов-оборотней.       Фэн Синь в своей оборонительной позиции был бы готов отбиться от любого возможного удара… Физического удара. Однако затронутая Цинсюанем тема на бесхитростное нападение лоб в лоб мало походит, а потому заставляет тайана как огромного, бестолкового щенка запнуться и дёрнуться… в никуда.       Столь резкая потеря серьёзности в его исполнении наверняка выглядит смехотворно, но Наньяну попросту не удаётся побороть первый бездумный порыв — он даже слишком взволновано переминается с ноги на ногу и поспешно размыкает вмиг пересохшие губы, чтобы остановить потерявшего всякий стыд лекаря. Жаль только, что в итоге никакого звука кроме задушенного выдоха у тайана издать не получается. И, вероятно, дополнительной виной тому служит чрезмерно обеспокоенный взгляд Цао, с которым Фэн Синю так не кстати доводится столкнуться…       От густоты человеческих эмоций даже беспокойный зверь внутри ошарашенно немеет, позволяя генералу излишне чётко расслышать продолжение чужих бесстыжих «вопросов»:       — И пусть мне не известны все детали того, что именно произошло там в лесу, но, судя по тому состоянию, в котором ко мне пожаловал Генерал Сюаньчжэнь, я склонен предполагать, что на этот раз вы могли оказаться в ещё более тесной обстановке, чем это было в моей кладовой…       Слов у Фэн Синя, оглушённого чередой оживших воспоминаний и крайней неуместностью этого «оживления», мягко говоря, не находится. Даже нецензурных, потому что последние несколько дней он систематично занимается как раз-таки тем, что старается похоронить любые мысли о случившемся настолько глубоко, чтобы даже внутреннему зверю с его острыми когтями было не под силу это откопать.       По этой же причине кусок добротной ткани в кармане опасно натягивается под судорожно вцепившимися в него пальцами — возможно, ещё немного и когтями — а Наньян, охваченный смятением и паникой, за неимением других вариантов делает то единственное, что привык делать в откровенно патовых ситуациях.       Действует.       Действует даже прежде, чем успевает толком обдумать свои намерения. И, пожалуй, именно поэтому резкое движение Фэн Синя в сторону лестницы и возвышающегося над ней Цинсюаня, мастерски умудрившегося припомнить тайану несколько компрометирующих моментов разом, выглядит довольно угрожающе.       Фэн Синь, стремительно отлипая от своего спасительного угла у той самой упомянутой не в лучшем свете кладовой, руководствуется разве что желанием поскорее заткнуть рот чрезмерно болтливому юйэ. И в целом, подгоняемый смущённой паникой, Наньян готов сделать это даже собственными руками, как бы некрасиво и неприемлемо не выглядели со стороны попытки взрослого тайана применить силу к тому, кто по определению слабее него… Фэн Синь не думает о деталях, он просто откровенно спешит сделать хоть что-то, что хотя бы в теории избавит его от впившихся в его фигуру любопытных пар глаз, а ещё он искренне надеется сделать это прежде, чем волк внутри снова не на шутку засуетится, разобравшись о чём именно зашла речь.       Что по этому поводу думает Цинсюань, на которого взъерошенный Наньян надвигается широким, неумолимым шагом, преодолевая по несколько ступеней разом, — непонятно. Но, судя по всему, вида всполошившегося тайана юйэ хватает для того, чтобы заткнуться и без посторонней помощи.       А ещё решительной поступи Наньяна Ши Цинсюаню с головой хватает для того, чтобы первым заскочить за дверь и к появлению Фэн Синя даже успеть обогнуть письменный стол — создать между собой и преследующим его генералом куда более ощутимое препятствие.       Впрочем, сам Наньян, факт чужих предосторожностей обрабатывает откровенно плохо. Лишь плотно запирает за собой дверь в кабинет, в который его так старательно зазывали, и, не в силах успокоить с пущей силой заходившее ходуном сердце, только ощутимее впивается поблескивающим золотом взглядом в преступившего черту лекаря.       Это безмолвное давление выбитого из колеи тайана вынуждает волоски на загривке становится дыбом, и именно из-за него Цинсюаню приходится подать голос первым, в попытке хоть немного разрядить накалившуюся обстановку:       — Присаживайтесь, генерал, — сам юйэ, вразрез со своим гостеприимным предложением, «присаживаться» отнюдь не спешит.       Остаётся напряжённо стоять с другой стороны стола, неосознанно впивается пальцами в спинку стула, выбирая явно не самый подходящий предмет для того, чтобы в случае чего огреть чрезмерно всполошившегося тайана. И в целом не отрывает взгляда от Фэн Синя, которому, судя по внешнему виду, «присесть» сейчас также не представляется возможным.       Собственно, Наньян и не пытается, потому что его волк уже не менее беспокойно гарцует внутри грудной клетки, цокотом когтей вторя ненормальным ударам сердца. И ещё прежде, чем Фэн Синь успевает хоть что-то с собой сделать, его ноги, уподобляясь настроению запертого внутри зверя, принимаются тяжёлыми шагами измерять пространство от окна до двери и обратно, а из груди тайана низким рычанием вырывается терзающий его нервы вопрос:       — Что за чушь собачья… Какому ублюдку вообще взбрело в голову что-то наплести… об этом?       Речь заходит не об инциденте с кладовой, произошедшем накануне Кровавой луны, потому что свидетелей тому конкретному случаю было столько, что Наньяну приходилось ещё долго от стыда сгорать и мучаться бессонницей. Речь заходит о том, что произошло между генералами юго-востока и юго-запада на территории Пэй Су после внезапного обнаружения благоухающих цветов-оборотней… О том, о чём ни одна живая или не живая душа узнать не должна была и о чём сам Фэн Синь помалкивал бы до конца своих дней, наверняка исполняя тем самым и желание Му Цина, с тех пор всячески его избегающего.       — Наньян, успокойтесь… Никто ничего не наплёл! О том, что вы были поблизости от Нежных объятий, мне рассказал Генерал Сюаньчжэнь, — наблюдая за ним не иначе как за мечущимся в клетке зверем, предпринимает попытку успокоить Цинсюань.       С этой же целью лекарь всё-таки отрывает ладони от спинки стула и безоружно приподымает их, стараясь выдавить из себя настолько примирительную улыбку, насколько это вообще возможно в сложившейся ситуации.       Не проходит и пары мгновений, как оказавшийся с Фэн Синем один на один в запертой комнате юйэ даже ощущаться начинает гораздо… мягче. По обыкновению достаточно ветреный запах, источающий всё возможное многообразие оттенков эмоций своего носителя, забивается в ноздри и призывает взвинченного тайана, находящегося в опасной близости, взять себя в руки. И, нужно сказать, на волка Наньяна абсолютно закономерные махинации более слабой сущности действуют подобно наброшенному на шею ошейнику.       Мечущийся шаг генерала ломается даже слишком резко, а, казалось бы, ненавязчивый призыв к успокоению по итогу беспощадно сбивает с лап не только его сущность, но и самого Фэн Синя… С мыслей и шага разом.       Ши Цинсюаню же — ненароком сверх меры раззадорившему беспокойного зверя — именно разительность перемен в поведении генерала приносит необходимые крупицы облегчения для того, чтобы продолжить этот разговор.       Юйэ даже выдыхает спокойнее, встречаясь с уже более осмысленным взглядом ореховых глаз — без пляшущих в них звериных отблесков — и, судя по всему, степень этого облегчения оказывается до того сильной, а вид прекратившего свой дикий марш Наньяна до того обнадёживающим, что Цинсюань даже не пытается скрыть правду, беспощадно припечатывая напоследок:       — А вот о том, что между вами с Генералом Сюаньчжэнем что-то произошло… мне только что рассказали вы.       Первые мгновения Наньян не понимает.       Он чувствует себя отвратительно сбитым с толку. Так же, как чувствует себя подавляющую часть времени, находясь в компании юйэ. Хмурится и довольно пришиблено старается вернуться к мысли, с которой его животную сущность сбило воздействие чужих феромонов, и только спустя какое-то время тайан действительно начинает осознавать, что именно сейчас наделал.       Фэн Синь совершенно точно помалкивал бы о случившемся до конца своих дней, но правда в том, что ему по итогу даже говорить ничего толком не пришлось, чтобы всё стало очевидно… Может не Цюань Ичжэню — у того, вполне вероятно, опилок в голове и собственных проблем достаточно, чтобы пропустить мимо ушей. Может — если Наньяну очень сильно повезло — даже не Цао, которая могла не придать особого значения тому, что могло так сильно взволновать и без того нервного генерала… Однако Цинсюаню, который теперь во все глаза бдит за каждым его движением, абсолютно точно не составило труда прийти к определённым выводам…       Сбитые костяшки пальцев вновь белеют. Удушающее волнение накатывает новой волной, на сей раз с головой окуная уже человеческую часть Наньяна в беспросветное осознание того, какой же он идиот. А уж внимание пристально следящего за ним лекаря с каждой секундой начинает ощущаться как дополнительный повод для оправданий.       — Ничего между нами не было!       Попытка отнекиваться теперь, после всего пережитого и продемонстрированного спектра эмоций, выглядит ещё более плачевно, но Фэн Синь чуть ли не задыхается в собственном конфузе, беспокойстве и всколыхнувшихся воспоминаниях и, видимо, именно поэтому Цинсюань охотно спешит ему подыграть, в свою очередь повышая голос:       — Хорошо! Значит, ничего между вами не было!       Какую-то долю секунды покрывающемуся пятнами Наньяну даже хочется верить, что этим всё и закончится, но подозрительно часто моргающий Ши Цинсюань, старательно сжимающий подрагивающие губы в полоску, спустя неопределённый отрезок удушающей тишины таки не упускает шанса осторожно поинтересоваться:       — Могу я узнать, как вы себя чувствуете после этого «ничего»?       Шлепок рук о лицо звучит удивительно звонко, но всё же не заглушает того нечленораздельного звука, с которым Фэн Синь прячет это самое лицо за широкими ладонями.       Трудно только понять, что это…       Если бы кто спросил непроизвольно трясущегося от старательно сдерживаемого смеха Цинсюаня — он, пожалуй, ответил бы, что это нечто среднее между воющим «блять» и обречённым тявком животного, которому неосмотрительно придавили хвост. А ещё, будь на то воля юйэ, — он не без заразительной порции хохота добавил бы, что прежде ему не доводилось лицезреть настолько откровенного проявления стыда в исполнении тайана… Любого из тех тайанов, с которыми ему вообще приходилось иметь дело.       Впрочем, Фэн Синь и без посторонней помощи прекрасно осознаёт, в какой беспросветный угол продолжает загонять себя собственными же стараниями… Жаль только, что сил на то, чтобы взглянуть собеседнику в глаза и при этом не провалиться под пол, тайан в себе не находит.       Воспоминания пережитого «ничего» в этот самый момент шальными рывками мечутся по черепной коробке, вынуждая Наньяна наоборот только с большим усилием давить на горящее лицо и кусать собственные губы, попутно путаясь пальцами в прядях растрёпанных волос. А ещё… Чувствовать, как во всей этой хаотичной какофонии мыслей, его сущность снова оживает, цепко вгрызаясь напоминанием о своём существовании.       Волчья тревога отрезвляет. Гонит человеческое, совершенно незначительное, по её мнению, смущение взашей, окатывая Фэн Синя на мгновение позабытым беспокойством с новой силой… С до того оглушительной после недолгого затишья силой, что Наньян столбенеет, даже не отнимая рук от лица. И, видимо, именно за эту заминку Ши Цинсюань, превосходно осведомлённый, что за моментами особенно ощутимых конфузов неустрашимый генерал юго-востока всегда предпочитает обращаться в бегство, хватается как за наилучшую возможность предотвратить закономерно назревающий побег:       — Генерал Наньян! Всё хорошо! Не переживайте вы так! Давайте договоримся… Я ничего не буду говорить сейчас и ничего никому не скажу потом… Я просто хочу знать, как вы чувствуете себя после того, что произошло. Без смущающих подробностей! Даю слово! — юйэ правда спешит и тут становится уже совершенно не до смеха.       Спешит заверить, что всё в порядке, заслуженно опасаясь, что в следующий раз ему удастся поговорить с исправно избегающим Призрачный город генералом юго-востока не раньше, чем через пару лет, а затащить того к себе в кабинет — и вовсе через все восемь. И именно по этой причине лекарь так отчаянно цепляется своим зорким взором за мелочи, порой способные рассказать намного больше, чем его несговорчивые пациенты:       — Вы с кем-то дрались?       На заданный вопрос, как и на предшествующую ему тираду, Фэн Синь реагирует не сразу.       Какое-то время тайан так и продолжает прятать мрачнеющие эмоции за ладонями, пережидая наплыв особенно тягостной нервозности вновь всполошившегося внутри зверя, а затем таки убирает руки от лица и глядит в ответ уже без какого-либо намёка на накрывшее его минутами ранее смущение. Без смущения, однако, вероятнее всего, и без новых всполохов волчьей сущности в глазах, потому что Ши Цинсюань, пусть и теряется из-за очередной стремительной перемены в чужом настрое, — испуганных нот в запах юйэ не прибавляется. Лекарь только заметно мнётся, вероятно от слишком интенсивных эмоциональных качелей, на которых Наньян невольно раскачивает его вместе с собой, и не без свойственного ему упорства цепляется за выявленные им увечья, как за возможность хоть как-то докопаться до истины:       — Я про… про… костяшки ваших рук… — с запинками, вызванными тем самым смятением, упрямо напоминает Цинсюань вновь безмолвно прожигающему его взглядом тайану. — Они выглядят так, будто вы с кем-то дрались.       Для достоверности или просто, чтобы у генерала не вышло отвертеться, лекарь даже вскидывает ладонь, указывая на выявленные им повреждения, и всё бы ничего, но с каждой новой секундой затягивающегося в ответ молчания Фэн Синь чует всё более явные ноты чужого беспокойства. Беспокойства, которое и без того непрестанно встревоженному волку внутри даром не сдалось. Беспокойства, отмахиваться от губительности воздействия которого становится всё сложнее, насколько бы чистыми и светлыми не были намерения озаботившегося его состоянием юйэ…       Наньян тяжёлым выдохом один за другим загибает пальцы на руках, тем самым натягивая повреждённые участки кожи до предела, и только этими болевыми ощущениями отчасти заглушает тягучую возню своей сущности. Обманный манёвр кажется крайне незначительным, но всё же его оказывается достаточно, чтобы следом нырнуть рукой обратно в карман и, отыскав пальцами ненадолго оставленный в покое кусок ткани, перевести тему с вопроса, ответ на который сулил бы ему только больше расспросов и чужих тревог:       — Что рассказал Му Цин?       Фэн Синь не выбирает, что спрашивать. Только глухо выдыхает то, что невольно крутится в голове, и то, что, казалось бы, в сложившихся обстоятельствах должно волновать его примерно так же, как и сбитые костяшки, о которых он и думать забыл до отрезвляющего напоминания.       И на этот раз повисшую в кабинете тишину не спешит нарушать уже сам Ши Цинсюань. При том юйэ до такой степени не спешит, что всё больше хмурящемуся Наньяну даже начинает казаться, что он либо вовсе не услышит ответ на поставленный вопрос, либо правды в нём окажется меньше, чем хотелось бы. Однако в конечном итоге причина чужой медлительности оказывается в совершенно ином.       — Генерал Сюаньчжэнь практически ничего мне не рассказывал… Его Высочество наследный принц сообщил, что вы вызвались сопроводить его в юго-западный дворец и что в какой-то момент вы разделились, а в следующий раз он увидел вас уже в компании генерала юго-запада. Генерал Сюаньчжэнь только подтвердил, что вы находились поблизости от цветов-оборотней и от него самого в частности… А всё остальное… Извините, но это были лишь мои догадки и до того, как я увидел вашу реакцию, эти предположения были достаточно беспочвенными.       Юйэ признаётся честно. Обезоруживающе. Так, что злиться на его в целом безобидные манипуляции не получается. Остаётся разве что в который раз вспомнить о том, что сам дурак, — сам завёлся больше, чем следовало, выдав то, чем делиться ни с кем не планировал, — и остановиться на беспорядочной мысли о том, что хотел услышать не это.       Одним тварям известно, чего хотел, но точно не этого…       — Генерал Наньян… — чуть погодя снова берётся за своё Цинсюань.       Дожидается, пока тайан, вырванный из пучины мыслей, вновь мало-мальски сфокусируется на нём и только после этого продолжает:       — Вам нужна моя помощь как целителя после того, что произошло? Или, может быть… в целом?       Эти вопросы звучат иначе — куда более собрано и сосредоточенно. Младший брат Ши Уду больше не опасается тайана поблизости, не веселится, не смеётся и не запинается, лишь смотрит тем самым взглядом, которым у врачей принято смотреть на безнадёжно больных и своей короткой многозначительной паузой наталкивает Фэн Синя на мысль, что его видят насквозь.       Зорко подмечают, насколько ненормально ведёт себя его волк, насколько хуже это становится и насколько плачевными оказываются последствия его юношеских порывов. Проблема лишь в том, что лекарства от этой беспокойной тоски не существует, а Цинсюань однажды уже был вынужден развести руками после того, как Фэн Синь пришёл к нему в надежде облегчить свою участь.       Именно поэтому теперь Наньян без раздумий говорит:       — Нет.       И этот ответ по мнению тайана, задержавшегося в исходном положении только из соображений приличия, должен был бы стать точкой в их суматошно начавшемся разговоре… если бы не то, с каким измученным выдохом сразу за его отказом юйэ сдвигается с места.       Неправильность происходящего Фэн Синь, порой откровенно упускающий из виду перемены в поведении окружающих, уловил бы даже если бы не мог учуять эти самые перемены собственным носом. В конце концов, вечно жизнерадостный, а теперь отчего-то резко поникший юйэ, огибающий свой стул, чтобы наконец усесться за стол, выглядит, мягко говоря, чужеродно. Так же чужеродно, как и медлительность, с которой обычно оживлённый в жестах Цинсюань соединяет кончики тонких пальцев перед собой, будто бы в попытке набраться недостающего терпения.       Именно из-за этой неправильности взгляд юйэ, подымающийся на него из-под пушистых ресниц, Наньян встречает с зарождающейся в груди неуверенностью.       — Генерал, вы наверняка понимаете, что я не без причины был уверен, что для вас встреча с Нежными объятиями обернётся настоящей катастрофой. А в итоге… вам удалось выбраться из западни цветов-оборотней, как вы утверждаете, невредимым, да ещё и в компании генерала Сюаньчжэня, который не просто надышался ядовитых паров, но и имел неосторожность пустить эту заразу себе в кровь.       Фэн Синь и без уточнения причины понимает, чем вызван повышенный интерес конкретно к его чудесной выдержке и последующему спасению, но Ши Цинсюань больше не даёт ему никакого места для заблуждений:       — Могу я заключить, что вас больше не беспокоит терзавший вас недуг? Тот, с которым вы обратились ко мне много лет назад, прежде чем перестать появляться в Призрачном городе и, в частности, на моём пороге.       Наньяну становится сложно разобрать, отчитывают ли его сейчас за недобросовестность и нежелание лишний раз пересекать упомянутый порог во вред собственному самочувствию, а потому очередное упоминание Сюаньчжэня и их совместного времяпрепровождения на западных территориях призрачных земель больше не заставляет тайана покрываться пятнами стыда. Назойливо скребущая по рёбрам горечь в принципе не позволяет Фэн Синю толком отреагировать, однако под непривычно буравящим взглядом младшего Ши он чувствует себя достаточно неуютно, для того чтобы отозваться коротким, но честным:       — Мне повезло.       — Повезло… — эхом вторит ему Цинсюань, явно оставаясь не слишком довольным недостатком чужих слов, но не гнушаясь восполнить его переизбытком своих. — Если честно, мне сложно представить, о каком именно везении тут идёт речь… Могу я всё-таки поинтересоваться напрямую, как именно вам «повезло» остаться в живых, Генерал Наньян?       — Тяньши была под рукой, — немного погодя с той же скупостью на слова и так же сухо, однако всё так же правдиво отзывается тайан.       Впрочем, он по-прежнему не вдаётся в подробности того, что его появление грозило Му Цину отнюдь не потерей жизни, а самому Фэн Синю за налетевшим на него генералом юго-запада даже не удалось толком заметить никакой другой «угрозы». Хотя… быть может, именно этой информации Цинсюаню и не хватает для того, чтобы перестать вопросительно вскидывать бровь, фонить уже кожей ощутимым дискомфортом и задавать уточняющие вопросы:       — Тяньшихунцзин? Была под рукой?       На сей раз Наньян отвечает ещё менее информативным кивком головы. Выдыхает через нос, а в следующий раз вдыхает уже приоткрытым ртом, привычно снижая оказываемое на него давление. Машинально подцепает пальцами не менее задёрганную в кармане нить и как никогда сознательно подбирает слова, во избежание ещё более неприятных вопросов:       — Пришлось жевать её, чтобы стало лучше.       Подробностей в этом всё так же мало. Ни слова о том, что жевать тяньши пришлось исключительно Му Цину. Ни слова о том, что самому Наньяну это стоило укушенных — чудом, что не откушенных, — пальцев и пары сердечных приступов, пережитых в компрометирующей близости от генерала юго-запада. И уж тем более ни слова о том, что там, в лесу, в разгар всеобщего переполоха до тошноты острое обоняние, способное превратить Фэн Синя в особенно лёгкую мишень для твари подобной Нежным объятиям, разгромно проиграло тому взвинченному комку нервов, в который с годами превратился его волк.       Тем не менее для лекаря, вероятно уже смирившегося, что давить слова из юго-восточного генерала — занятие ещё более неблагодарное, чем убеждать в чём-то юго-западного, даже этой скудной крупицы информации оказывается достаточно.       Достаточно, чтобы черты лица юйэ вытянулись, разглаживая непривычную морщинку меж тонких аккуратных бровей, а строгий прищур глаз сменился удивлением и отрывистым:       — О как…       Фэн Синю даже начинает сдаваться, что, запутавшись пальцами в нити в кармане, он окончательно потерял и нить их разговора, когда внезапно посветлевший лицом Цинсюань таки берётся пояснить, что именно сменило его гнев на милость:       — Это весьма… неожиданно… Мне не приходилось раньше слышать, чтобы тяньши помогала даже в подобного рода… отравлениях. Ну а в вашем случае это вообще поразительно… даже наверное гениально, ведь додуматься использовать её в такой… ситуации… — лекарь, так и не имеющий ни малейшего понятия о том, что именно представляла собой эта самая «ситуация», немного тормозит, затрудняясь обозначить случившееся как-то иначе, а затем вновь впивается взглядом в на удивление исправно дожидающегося его вердикта тайана. — Я так понимаю, это была ваша идея, Наньян? Как вам вообще пришло в голову…       — Под рукой была только тяньши, — безжалостно прерывая назревающие почести в адрес его необычайной сообразительности, Фэн Синь поясняет ровно теми же словами, что и прежде, с разницей в слово «только». И именно это слово он старается особенно выделить интонацией.       Надеется, что не придётся объяснять, что за мешочек на поясе Му Цина он схватился не от большого ума или внезапного приступа гениальности, а от того, что хватался за Му Цина в принципе… А ещё не желает вспоминать до чего надсадным и пугающим стал вой рвущегося наружу волка, как раз-таки и выдернувшего его из лап дурмана. Выдернувшего и придавшего мозгам достаточной трезвости, чтобы попытаться хоть как-то исправить ситуацию. Тяньши же… действительно просто оказалась у него под рукой и каким-то чудом помогла утихомирить буйствующего у него в захвате генерала юго-запада.       Повезло… Так же, как Фэн Синю везло много раз до этого, когда он, оказываясь в безвыходной ситуации, просто продолжал делать хоть что-то, и это «что-то» каким-то образом переламывало ход событий. На этот раз тоже переломило… Вот только, если вспоминать ощущения, — переломило как будто бы не только ход событий, но и его самого.       И пусть теперь по направленному на него пристальному взгляду, Наньян догадывается, что его немногословные реплики совсем не утоляют чужого любопытства — добавлять ему ничего не хочется.       Фэн Синь и в более спокойное время не смог бы составить конкуренцию тому же Пэй Мину, которому, как казалось, было под силу заболтать зубы даже какой-нибудь лесной твари, уже по локоть заглотившей руку северного генерала, а уж в нынешнем состоянии собеседник из юго-восточного генерала получается особенно скверный.       По этой же причине, когда притихший Цинсюань таки решается на очередной вопрос, в попытке выведать ещё хоть что-то:       — И… на этом всё?       Тайан не пытается блеснуть красноречием, дословно повторяя за юйэ:       — И на этом всё.       При том повторяет он это таким тоном, что последнему не остаётся ничего иного, кроме как повержено выдохнуть едва различимое:       — Понятно…       Фэн Синь и рад бы сдвинуться с места. Попрощаться как положено, развернуться и уйти туда, где будет побольше свежего воздуха и поменьше феромонов оставшегося недовольным их разговором юйэ. Однако в теле тайана не шевелится ни один мускул, потому как его ушей по-прежнему не достигает заветное разрешение уйти…       Наньян даже не понимает, в какой именно момент то, что Цинсюань обозвал «осмотром» превратилось для него во что-то схожее с отчётом перед вожаком призрачной стаи, но факт остаётся фактом. Привычка дожидаться пока ему, как послушному псу подадут сигнал, что он может быть свободен, не позволяет генералу и шагу ступить по направлению к выходу, а сверх меры задержавшийся на нём взгляд Цинсюаня, внушает опасения, что целителю под силу придумать что-то ещё, способное его задержать.       Именно поэтому Фэн Синь действительно старается звучать как можно менее вопросительно, когда говорит:       — Я пойду…       Тайан даже пересиливает себя, чтобы, не дожидаясь разрешения — в первую очередь именно лекаря, обладающего недоступными ему знаниями, а не обычного юйэ, — повернуться к двери, однако сделать шаг так и не успевает.       — Генерал, подождите… А вы… не чувствуете ничего… необычного?       Если ранее вопросы Ши Цинсюаня звучали с расстановкой, а некоторые даже с уловимой тенью укора, то этот звучит достаточно… жалко. Наньяну приходится нехотя оторвать взгляд от спасительной двери, чтобы перевести его обратно, а затем и вовсе нахмуриться ещё сильнее от непонимания:       — Не чувствую чего?       Цинсюань, если судить по торопливости и сбивчивости его дальнейшей речи, принимается выдумывать на ходу, как будто бы даже жалея о том, что вообще открыл рот:       — Ну чего-то, что заставило бы вас чувствовать себя необычно… может… неуютно? Может даже тревожило бы сверх меры… или может вызывало бы другие эмоции или… может быть желания?       Фэн Синь, борясь с одолевающим его замешательством, затрудняется так сразу дать ответ. Вместо этого хмуро прожигает взглядом даже слишком заметные признаки чужого волнения и ловит себя на желании посильнее сдавить пальцами собственную переносицу в попытке справиться со шквалом чужих эмоций и угомонить отчаянно ворчащее волчье нутро. Неудивительно, что следующие свои слова тайан проговаривает уже не без зарождающегося в груди раздражения:       — Ничего необычного я не чувствую.       И, вопреки сиюминутному брюзжанию своей сущности, — Наньян снова не врёт. В конце концов, причина всей этой нервозной возни известна ему лучше, чем кому-либо другому, а называть её чем-то «необычным» уже давно язык не повернулся бы. Что действительно остаётся для Фэн Синя вопросом, так это то, чего от него пытается добиться по-настоящему неуютный в данный момент Цинсюань.       Вопросом, отвечать на который сам Цинсюань совершенно не спешит, снова глухо выдыхая разве что такое же непонятное и жалкое:       — Ясно…       Это и то, как юйэ опускает голову, угрюмо подпирая её руками, оставляет Наньяна в ещё более виноватом смятении. Тайану даже приходится снова некомфортно переступить с ноги на ногу в безуспешных попытках сообразить, что именно пошло не так и как ему следует поступить, чтобы это исправить, однако в конечном итоге Фэн Синь не придумывает ничего лучше, чем попробовать спросить ещё раз:       — Я должен что-то чувствовать?       Этот не сказать, чтобы уверенный вопрос встречает оглушающая тишина.       Цинсюань больше не реагирует, не подымает взгляд, массирует виски пальцами, душит невыразимой и нестерпимой печалью и лишь спустя неслабо давящий отрезок времени тихо заключает:       — Я уже и сам не знаю…       Непонимание, беспочвенное чувство вины, навязанное чужим настроением, и желание уйти ломают в Фэн Сине всякие препятствия на пути к выходу…       Тайан ещё бросает оправдательное: «Меня ждут дела», чтобы не бежать совсем молча из пропахшего тоской кабинета, но делает он это уже опуская ладонь на ручку двери. Хватается за неё крепко, решительно тянет на себя, а в следующий момент встречается с мертвенно-безмятежной водной гладью в глазах того, кто по всей видимости, смиренно дожидался своей очереди за этой самой дверью.       В первые мгновения Фэн Синь — в данный момент ярче всего ощущающий за собой вину за то, в каком состоянии он вынужден бросить пусть и близко не своего, но юйэ, — беспомощно теряется, не в пример тому, кто равнодушно кивает ему в знак приветствия. И лишь спустя какое-то время Наньян отчего-то только крепче сжимает холодную как лёд металлическую дверную рукоять и с неким усилием над собой, но всё же зеркалит чужое движение головы, невольно вновь вспоминая о правилах поведения, которыми его до отказа напичкали во время его пребывания в Сяньлэ.       Крылья носа раздуваются инстинктивно — как очередная привычка искоренить которую не получается, хотя очень хотелось бы, — однако не улавливают совершенно ничего нового за удушающе давящим шлейфом из феромонов Цинсюаня, тем самым вынуждая Наньяна поймать себя на ощущении, будто он по-дурацки оступился на мокрой земле.       Тут нечего искать. У синов нет запаха. Они лишь могут подцепить на себя что-то извне и Фэн Синь понимает и ценит это как никто другой, однако по-животному примитивное желание уловить что-то, чего быть не может, вызывает ещё больше вопросов к дурным повадкам его волчьего начала.       Бледное и даже болезненно худощавое лицо напротив не торопит генерала с этими вопросами… Даже на йоту не меняется в эмоциях, словно готовое простоять на пороге остаток вечности, если возникнет такая необходимость, но Наньяну удаётся прийти в себя быстрее и вместо того, чтобы живо выскочить за дверь, как он было планировал изначально, Фэн Синь отступает назад, позволяя безжизненной фигуре войти первой.       И на этот раз Наньян поступает так отнюдь не из вежливости или продиктованных кем-то там правил, а потому что присутствие Хэ Сюаня, казалось бы, ни разу ничего плохого никому из них не сделавшего, заставляет быть настороже. Попросту не позволяет повернуться спиной к безжизненно спокойному сину или надолго выпустить того из поля зрения, раз уж тот оказался так близко.       — Хэ-сюн?       Ноты удивления заставляют голос совершенно разбитого после состоявшегося «осмотра» юйэ оживать.       Наньян не возвращается взглядом к Цинсюаню, чтобы убедиться в этом наверняка. Просто чует это и всё так же пронзительно следит за тем, как фигура сина, облачённая в чёрные одеяния, пересекает порог, не берясь спорить с тем, что ему уступили дорогу. И только когда Хэ Сюань оказывается на приемлемом расстоянии, при этом продолжая увеличивать между ними дистанцию, Фэн Синя неожиданно настигает осознание, что резная рукоять под его ладонью не переняла от него ни капли тепла за всё то время, что он её сжимает…       Ощущение холода на руке генералу юго-востока приходится зябко стирать подушечками мозолистых от тетивы лука пальцев и именно потирая внутреннюю сторону ладони, он кожей ловит направленные в его сторону взгляды.       Тайана в его странной нерасторопности не гонят, но в то же время явно ждут, пока он соизволит уйти, и, если кого-нибудь другого это заставило бы задаться вопросом, чему он может помешать, то Фэн Синя причина чужого ожидания, как и сама причина появления Хэ Сюаня, волнует в последнюю очередь.       Куда больше Наньяна беспокоит вопрос, решиться задать который оказывается совсем не так просто, как ему думалось. В первую очередь, потому что это — твари раздери — его никак не касается, а во вторую — потому что теперь ушей, которые поймут, что его это всё же задевает, будет на одну пару больше, чем могло бы быть, вспомни он интересующую его тему чуть раньше…       — Могу я спросить?       Фэн Синь действительно не до конца уверен, хочет ли он, чтобы Цинсюань дал своё согласие или предпочтёт услышать отказ, и видимо эта сложная гамма эмоций на лице тайана заставляет даже хозяина кабинета занервничать и бросить неуверенный взгляд в сторону застывшего безучастным изваянием Хэ Сюаня.       — Д-да… Конечно, — улыбка юйэ становится натянутой. Неуместной, учитывая то, на какой ноте они было попрощались, и это даже могло бы снова сбить с толку, если бы все мысли Наньяна в этот момент не были направлены на то, чтобы подобрать наиболее обтекаемые слова.       — Если у оборотня холодные руки — это нормально?       Цинсюань всё с той же ненастоящей улыбкой бестолково моргает ещё пару раз, — как если бы ожидал совершенно иного вопроса — прежде чем несуразный изгиб на его губах выравнивается, а взгляд становится более нормальным и вдумчивым. Вместе с тоном говорящего всё это не иначе как метаморфозы, позволяющие вновь разглядеть в юйэ лекаря:       — Для тайана это точно не является нормой, — а уж то, как бойко младший Ши пытается взять в оборот наконец выдавшего хоть какую-то слабость Фэн Синя — и подавно лишает сомнения, что всё вернулось на круги своя, — Генерал Наньян, если вас беспокоит озноб…       — Речь не обо мне!       Тайан спешит прервать уже было разошедшегося целителя, потому что понимает, наставлениями какой важности и продолжительности это может для него обернуться… Чего Наньян не продумывает наперёд — так это того, что своим возражением он привлечёт ещё больше внимания и заставит глаза всех присутствующих направиться в его сторону в ожидании объяснений.       Объяснений, во избежание дачи которых, Фэн Синь теперь уж точно был бы готов выскочить за дверь без всяких предисловий. Загвоздка лишь в том, что неприятное ощущение холодка всё ещё фантомно обжигает середину пышущей жаром ладони, вынуждая язык с неохотой ворочаться во рту:       — Я не о тайане… — у генерала, правда всей душой не желающего вдаваться в подробности, но всё равно желающего получить ответ, уходит ещё какое-то время на то, чтобы взволнованно помяться в попытке выдавить из себя ещё пару поясняющих слов, — Он… син.       Ответное молчание Цинсюаня кажется Наньяну ещё более неприятным, чем мучавшее его всё это время любопытство… Возможно потому, что с озвученным таки вопросом остатки и без того весьма спорной гордости Фэн Синя сгорают в некой агонии, вынуждая его чувствовать себя совсем уж безнадёжным идиотом. Однако пусть так — тайан всё равно не сдвигается с места. Упорно ждёт даже тогда, когда резко притихший целитель, будто бы затрудняясь с ответом, переводит взгляд на по-прежнему безучастного Хэ Сюаня.       Не знай Фэн Синь, кто является владельцем этого заведения, подумал бы, что таким образом Цинсюань ищет подсказки или поддержки у своего наставника, вот только Наньяну хорошо известно, что это не так, а молчаливый син по итогу так и не размыкает губ, чтобы чем-либо помочь. Даже головы не поворачивает в сторону глядящего на него Цинсюаня, продолжая удостаивать своим вниманием разве что отнимающего его время тайана.       От бездушно-спокойного, практически стеклянного, пробирающего до костей взгляда становится ещё более некомфортно, а потому Наньян готов в благодарностях рассыпаться, когда Цинсюань всё же вспоминает о том, кто из них носит звание главного целителя Призрачного города:       — Такое может быть, но это скорее исключение из правил и тоже не считается нормальным. Обычно, если оборотень, кем бы он не являлся по своей природе, здоров и хотя бы в относительной гармонии со своей сущностью, волчья кровь заботится о том, чтобы её носитель был защищён от холода…       Наньян находит такой ответ достаточно… логичным. В конце концов он сам, будучи не сказать, чтобы в полной гармонии с бесконечно треплющим его нервы зверем, по-настоящему лютые укусы холода испытывал на своей шкуре от силы пару раз за всю свою жизнь. А уж период, когда его бил озноб, Фэн Синь уже и вспомнить толком не мог. Или, быть может, не хотел, приняв за норму то, что обычно о соприкосновения с его кожей можно лёд растапливать. О том же, как это работает у других, тайану никогда даже задумываться не приходилось.       До одного определённого момента…       — Генерал Наньян, — в который раз привлекая к себе внимание Цинсюань обращается к нему с новой порцией серьёзности и опять смотрит прямо в глаза, — Я бы хотел поговорить с этим сином. Это, должно быть, кто-то из ваших подчинённых? Если вас не затруднит, не могли бы вы сообщить ему, что я хочу его видеть? — на этом, юйэ прерывается, будто вспоминая о чём-то крайне важном, а заканчивает уже куда более радикально, — А вообще будет лучше, если вы попросту прикажете этому сину прийти ко мне на приём… Если вам, конечно, не безразлично его состояние.       Наньян на это повержено молчит. Возможно, даже немного бледнеет, представляя, как будет отдавать приказ подобного рода, а ещё чуть погодя бесшумно шевелит губами, будто таки намереваясь что-то сказать.       Заканчиваются эти потуги примерно ничем. Тайан в конечном итоге лишь плотнее стискивает зубы, ограничиваясь коротким нечленораздельным мычанием, которое никак не ложится на образ отважного генерала юго-востока и которое с одинаковым успехом можно было бы принять, как за согласие, так и за отказ. А потом машинально отвешивает ещё один учтивый кивок — не понять даже на кого из присутствующих направленный в большей степени — и делает то, о чём мечталось ещё до того, как Цинсюань заманил его в свой кабинет.       Подошвы сапог преодолевают ступень за ступенью, оставляя за генералом быть может даже слишком шумные следы, на звук которых лохматая голова такого же замученного чрезмерным вниманием тайана вскидывается как по команде. Примерно так же неумолимо звучит и голос Фэн Синя, когда он выдаёт заветное для них обоих:       — Уходим.       Юнъанец, оставленный на милость торопливой девчушки с запахом лаванды, вскакивает с насиженного места с такой готовностью и так стремительно избавляется от пиалы, будто всё это время только и грезил о возвращении Наньяна. И всё бы ничего, но вместе с ним подскакивает на ноги и та, кого приказ генерала не касался от слова совсем…       — Генерал Наньян!       Для того, чтобы осуществить задуманное, девушке приходится сделать практически невозможное. И дело даже не в том, что ей удаётся каким-то образом опередить Цюань Ичжэня, со всех лап ринувшегося к своему освободителю, а в том, что она находит в себе достаточно решительности для того, чтобы преградить путь ошпаренному мыслями Наньяну.       Тому самому Наньяну, уже состоявшийся разговор с которым вынудил её уповать на спасение со стороны Ши Цинсюаня. Тому самому тайану, чьи повадки и ранее не располагали к общению, а теперь, когда на пути к выходу образовалась очередная преграда, и вовсе заставили желваки отчётливо заходить под кожей.       С негодованием звериного начала Фэн Синь справляется с отчаянным скрипом. Лавандовые ноты, так некстати бередящие и без того перегруженное проблемами сознание, доводят его волка до злостного оскала и уже откровенной готовности кусать… Наньяну попросту не остаётся ничего другого, кроме как с натугой пропустить воздух сквозь стиснутые зубы, рискуя клыками распанахать внутреннюю сторону губы, и мысленно из последних крупиц благоразумия ухватить взбудораженное животное прежде, чем то наделает глупостей.       При подобном раскладе одной луне остаётся известно, каким образом той, кто ранее отозвалась на «Цао», хватает смелости не просто не шарахнуться от него в сторону, но и даже найти в себе силы, чтобы подать голос:       — Г-генерал… и-извините… я-я лезу не в своё д-дело, н-но…       Жалкое блеяние в исполнении волчицы таки даёт понять, что подобная отважность не проходит для неё бесследно. А бледность юйэ и крупная дрожь, захватывающая одна за другой её конечности, могли бы и вовсе стать для Фэн Синя причиной задуматься, способна ли она вообще теперь сдвинуться с места, если бы не её следующие слова:       — С-скажите, п-пожалуйста… к-как сам-мочувствие… Ген-нерал-ла… Сюаньчжэн-ня?       Острый клык таки вспарывает губу, наполняя рот вкусом крови и вынуждая тайана совсем уж опасно ощетиниться.       Он её помнит.       Осознание оказывается настолько же резким, насколько непонятной остаётся причина, по которой вообще смог запомнить, учитывая то в какой ситуации находился в момент этого чудесного «знакомства». Но он помнит… Помнит признание, неясно резанувшее слух, и чувствует, как эта милейшая озабоченность состоянием треклятого Му Цина в исполнении втрескавшейся в него по уши девицы, доводит его сущность до нового витка необъяснимого бешенства.       Неудивительно, что в итоге Фэн Синь не справляется с тем, чтобы уйти на максимально возможной учтивой ноте, рвущимся из груди рычанием сопровождая крик своей души:       — Я что мать твою… сильно похож на того, кого волнует его грёбаное самочувствие?!