Не то, чем кажется

      Когда Сюаньчжэнь проносится мимо Се Тяньмина, последний пытается с ним заговорить. Вот только для тайана с преждевременно поседевшими прядями в волосах эта попытка успехом не заканчивается — юго-западному генералу в его спешке даже в голову не приходит прислушаться к словам, долетающим до его слуха извне.       Все едва ли сознательные мысли Му Цина в этот момент заняты всё тем же желанием, с которым он как ошпаренный выскакивал из лесу, пока за ним решительной поступью гнался Генерал Наньян.       Уйти из виду. Скрыться. Раствориться. Зализать неосмотрительно полученные раны в безопасности, чтобы в следующий раз снова смотреть на всех с присущим ему высокомерием и безразличием. Чтобы забыть о кошмаре, произошедшем в лесу, и снова видеть в Фэн Сине паршивую и невыносимо тупую псину, следящую за порядком на юго-восточных территориях призрачных земель. Не больше, не меньше.       Проблема в том, что Му Цина откровенно трясёт, даже несмотря на то, что цель его позорного побега находится буквально за ближайшей дверью. А с долгожданным хлопком этой самой двери, легче Сюаньчжэню отнюдь не становится…       Тишина и полумрак родного кабинета не помогают. Что-то идёт откровенно не по плану и Му Цину, преследуемому стойким запахом тяньши, всё больше начинает казаться, что его лихорадит.       Прямо как тогда, когда он надышался благоуханий Нежных объятий. Когда рискнул пустить себе под кожу их сок, чтобы не пасть жертвой растений-обольстителей окончательно. Нет… Даже хуже. Му Цину кажется, что его лихорадит прямо как в те дни, когда его волк ещё был в относительном порядке и пытался всеми возможными способами убедить человеческую половину в своей правоте — не замечая никаких преград, настойчиво требовал то, что считал своим по праву.       Разница лишь в том, что сейчас четверолапого рядом нет. Он пропал. И пока что-то в голове Му Цина ехидно твердит о том, что пропал безвозвратно, попутно доводя его до порога истерики, генерал трясущимися руками вливает в себя целый флакон снадобья, после чего бессильно забивается под стол, даже мысли не допуская о том, насколько недостойно его действия выглядят со стороны.       Он прячется в окутывающей всякое здравомыслие панике так же, как привык это делать всегда. И в этом до жути уязвимом состоянии Му Цину больше, чем когда-либо не хватает личины зверя, которая помогла бы ему стать ещё незаметнее. Занять меньше пространства, спрятаться под толстым слоем шерсти и почувствовать себя чуть более защищённым… Всяко лучше, чем оставаться раздавленным своей природой человеком с тонкой кожей, прокусить которую будет под силу даже щенку.       Ужас ситуации как раз-таки в том, что этим самым человеком с тонкой кожей Му Цин и остаётся — выбирать ему попросту не приходится. Приходится вжиматься макушкой в столешницу и под барабанный гул собственного сердца в ушах старательно подтягивать к себе колени, пока в голове начинает завывать ещё одна до чёртиков пугающая мысль.       Под столом небезопасно. Небезопасно. Небезопасно!       Неудивительно, что в таком взвинченном состоянии, стоит только Сюаньчжэню ощутить тень несмелого прикосновения на своей руке, — как его голова резким, глухим стуком повторно врезается в деревянную столешницу.       От осознания, что он был достаточно неосмотрителен, чтобы подпустить кого-то настолько близко, Му Цина в принципе неслабо дёргает всем телом, однако боль от удара макушки о письменный стол становится для него совершенно неощутимой. Видимо, по причине того, что сердце в груди Сюаньчжэня в этот самый момент испуганно умирает — забывает о своём прямом предназначении и отказывается работать целую вечность, растянувшуюся всего в нескольких мгновениях…       Гул в ушах Му Цина резко затихает вместе с намертво заглогшей причиной своего возникновения, и только тогда он наконец слышит хоть что-то, помимо заполошного биения собственного сердца. Слышит, но до конца не понимает в отчаянной попытке посильнее вжаться в стол и исчезнуть из виду.       — … с тобой… ? Му Цин…       Его больше не касаются.       Кажется, чужая ладонь исчезает так же мгновенно, как и возникает, однако даже одного того, едва ощутимого прикосновения Му Цину с головой хватает для того, чтобы убедиться в своей параноидальной мысли.       Под столом совсем-совсем-совсем небезопасно!       И пока Сюаньчжэнь борется с приступом неотвратимо накатывающего ужаса по этому поводу, он не столько слышит, сколько видит, как Его Высочество наследный принц опускается рядом на колени, взволнованно заглядывает под стол и шевелит губами, издавая трудноразличимые звуки.       По ощущениям так продолжается целую вечность, пока из уст Се Ляня не вылетает имя, звук которого окатывает парализованного Му Цина ледяной волной.       — Я позову Фэн Синя.       Наследный принц принимает это решение до странного просто… Так, будто позвать юго-восточного генерала в подобной ситуации — единственно верный вариант. Юйэ уже даже намеревается подняться с колен, когда пальцы Му Цина мёртвой хваткой оплетают его запястье, не позволяя совершить задуманное.       Имя Генерала Наньяна отбивается о стенки черепной коробки Сюаньчжэня до того оглушительным эхом, что Му Цин даже не отдаёт себе отчёта в том, что творит. Он лишь сжимает запястье Се Ляня до боли, впивается короткими ногтями в светлую кожу, больше не защищённую надёжными слоями бинтов, и пытается не спятить окончательно в то время, как Его Высочество, судя по всему, добивается прямо противоположного результата:       — Му Цин, всё хорошо. Я быстро схожу за Фэн Синем и оставлю вас одних, — успокаивающе проговаривает юйэ, и от этого по спине Сюаньчжэня бегут уже совсем обезумевшие от страха мурашки.       Чего Се Лянь пытается этим добиться — непонятно. Му Цина абсолютно точно не успокаивает мысль о том, что в скором времени поблизости окажется Фэн Синь и тогда они с ним смогут остаться наедине, однако наследный принц произносит это до того неправильно и искренне, будто одно только имя Наньяна должно помочь Сюаньчжэню почувствовать себя лучше.       Неудивительно, что губы Му Цина в ответ на такое еле ворочаются, с трудом донося до чужого слуха его задушенное и оборванное:       — Не надо… звать…       Сюаньчжэнь ничуть не сдерживает оставшиеся у него силы. Сдавливает чужое запястье как можно крепче, чтобы наверняка убедиться в том, что Се Ляню не удастся воплотить в жизнь свою угрозу, — привести чёрную псину прямиком в смехотворное убежище, на защиту которого Му Цин так глупо понадеялся. Однако, вопреки ожиданиям, наследный принц и не предпринимает особых попыток освободить свою пленённую конечность. Вместо этого Се Лянь самоотверженно терпит, поджимая губы, и продолжает совсем не по наследному протирать коленки о пол рядом со столом, под которым Сюаньчжэнь нашёл для себя столь ненадёжное укрытие.       И пусть понять, что именно вынуждает до сего момента весьма решительно настроенного юйэ бездействовать, становится для Му Цина непосильной задачей — конечный результат его более чем устраивает.       По всей видимости, до Его Высочества наконец доходит, что его «предложение помощи» по достоинству отнюдь не оценивают, и он больше не спешит наделать непоправимых ошибок… Не спешит, однако в разгар непонимающих, но от того не менее пристальных гляделок, пробует подступиться иначе:       — Хорошо… Тогда, чем я могу помочь? Что-то идёт не так? Может, тебя нужно отвести к Цинсюаню? — Се Лянь задаёт вопрос за вопросом, негромко и до неприятия размеренно — видимо, тем самым старается не давать и без того заметно паникующему Му Цину дополнительного повода для беспокойства.       Жаль только, что с каждым таким вопросом Сюаньчжэнь наоборот всё больше и больше нервничает, теряя последовательность чужих мыслей. А уж когда дело, руководствуясь какой-то совершенно невообразимой для Му Цина логикой, добирается ещё и до упоминания Ши Цинсюаня, с которым они в крайнюю свою встречу расстались на довольно напряжённой ноте, словарный запас Сюаньчжэня истекает окончательно.       Он не понимает, почему с губ Се Ляня вообще слетают настолько неуместные и нежелательные в данных обстоятельствах имена.       Фэн Синь… Ши Цинсюань…       В разрушительном коктейле замешательства и чувства собственной никчёмности одно другого кажется Му Цину «лучше», а пока его мозг с трудом отыскивает хоть какое-то объяснение абсурдным предложениям наследного принца — Ши Цинсюань, в конце концов, лекарь, в его обязанности входит возиться с оборотнями и в более плачевном состоянии — Се Лянь внезапно исчезает из виду.       Му Цин далеко не сразу осознаёт, что за собственными мыслительными потугами предоставляет Его Высочеству возможность ненавязчиво выпутаться из сжавшихся на его запястье пальцев. Однако покидать своё убежище Сюаньчжэнь не решается даже тогда, когда понимает, что больше ничем не сможет помешать юйэ воплотить в жизнь самую страшную из его угроз, связанную с генералом юго-востока.       Во вновь нарастающем гуле паники Му Цина хватает разве что на то, чтобы сжаться посильнее и, невзирая на нешуточный порез на ладони, понадёжнее обхватить собственные подрагивающие коленки. Ожившее под его рёбрами сердце снова нещадно заходится в бешеном галопе, а дыхание срывается с губ до того шумно, что за ним Сюаньчжэнь абсолютно не различает отчётливого шороха поблизости.       Когда Се Лянь снова склоняется, чтобы заглянуть под стол, Му Цин уже плотно вжимается носом в коленки, прячется за прядями ниспадающих волос и старательно жмурит глаза, чтобы хоть как-то уйти от растущей тревоги и знакомого томного волнения, разливающегося слабостью по всему телу.       Угасающими проблесками тонущего здравомыслия Сюаньчжэнь ещё надеется на то, что, раз волка с ним больше нет, то и справиться с собой будет проще, но в итоге получается с точностью да наоборот. Обезумевший организм не берёт в расчёт никакие попытки Му Цина взять свои чувства и эмоции под контроль, а успокоительный эффект от выпитого снадобья совершенно не спешит давать о себе знать.       По этой же причине, когда Се Лянь принимается уговаривать Сюаньчжэня вылезти из-под стола — тот наотрез отказывается. Практически в беспамятстве воротит головой, только сильнее вжимается носом в ткань штанов и избегает встречи глазами, как будто всерьёз надеясь таким образом уйти от непрошеного внимания.       Естественно, что так просто избавиться от юйэ Му Цину не удаётся. Более того… Сюаньчжэнь оказывается совершенно не готов к тому, что этот самый юйэ предпринимает дальше.       Его Высочество наследный принц, вместо продолжения привычных для его линии поведения словесных уговоров, решительно хватает юго-западного генерала за первое, что попадает под руку, и безжалостно тянет того из-под спасительного стола.       Будь Сюаньчжэнь в этот момент в чуть более вменяемом состоянии — он наверняка проиграл бы Се Ляню без боя, просто поддавшись ошеломляющему эффекту неожиданности, но в своём до беспредела взволнованном беспамятстве Му Цин реагирует на чужую попытку лишить себя укрытия мгновенно и крайне остро.       Он упирается. Неистово выворачивает собственную руку, за которую его тянут наружу. Отчаянно дёргает ногой, которой тоже не повезло оказаться в захвате чужих пальцев. Снова нещадно таранит макушкой стол и даже слышит, как с его поверхности что-то валится на пол. Вот только все эти усилия оказываются для Му Цина тщетны, потому что, как бы он не старался, Се Лянь медленно, но верно всё больше и больше одерживает верх в этом неравном противостоянии.       Когда наследному принцу таки удаётся разлепить порядком ослабшую хватку пальцев Му Цина, приросшую к ножке письменного стола, а потом и вовсе окончательно выволочь сопротивляющегося генерала на свет, из горла последнего вырывается что-то близкое к панической истерике.       В этот момент Сюаньчжэню даже в голову не приходит подумать о том, как он выглядит со стороны. Всё его существо в считанные секунды затапливает одно единственное желание — вновь вернуться в своё до смеха жалкое, но хоть какое-то убежище, — поэтому Му Цин попросту не думает ни о чём другом. Он не видит ни выражения лица Се Ляня, ни того, как ускоряется и сбивается дыхание юйэ, ни приложенных им усилий, ни поспешно нанесённых тут же — рядом со столом — линий сжатия тысячи ли.       А когда печать срабатывает, предпринимать что-либо оказывается уже поздно…       Му Цину, которому прежде никогда не доводилось использовать магические печати против собственной воли, не остаётся ничего иного, кроме как пережить это незапланированное путешествие в пространстве и постараться приспособиться к резкой смене обстановки. А уж она не просто сбивает Сюаньчжэня с толку… Она неслабо ударяет его под дых и отрезвляет порядком поплывший рассудок в достаточной мере, чтобы подскочить на ноги и постараться если не сообразить, где именно он оказался, то по крайней мере отыскать для себя другое, если повезёт, то даже более надёжное укрытие.       Се Лянь, который обнаруживается тут же, тоже поспешно подымается на ноги и подбитым дыханием просит вновь не на шутку засуетившегося генерала юго-запада:       — Му Цин, всё нормально… Успокойся… Мы сейчас…       Крылья носа юйэ при этом усиленно раздуваются, вытянутые вперёд руки — теперь уже непонятно, то ли для своего, то ли для чужого успокоения, — содрогаются в крупной дрожи, а голос наследного принца в конечном счёте и вовсе срывается чуть ли не на крик:       — Му Цин, сними штаны!       Прежде чем Сюаньчжэнь успевает уловить суть долетевших до его слуха слов, Се Лянь уже более чем решительно бросается к нему, хватается за его одежды и непослушными руками принимается дёргать неподдающийся пояс.       — Снимай их сейчас же!       Его Высочество отдаёт эту команду до того твёрдо, что, будь ситуация чуть более располагающей к размышлениям, Му Цин наверняка задумался бы, когда вообще в последний раз слышал из уст Се Ляня что-то хотя бы относительно близкое к такому приказному тону. Однако сейчас лишний раз думать становится некогда.       Для абсолютно не готового к подобному повороту событий Сюаньчжэня чужая попытка раздеть его в долю секунды затмевает любые переживания по поводу внезапно сменившейся обстановки. Единственной целью Му Цина тут же становится оказать посильное сопротивление, поэтому на то, чтобы выразить какое-либо потрясение от происходящего ни времени, ни сил у генерала не остаётся. Руки Се Ляня в этот самый момент предпринимают уж слишком упорные попытки сорвать с Сюаньчжэня пояс и с этим без промедлений приходится что-то делать…       Так и получается, что в разделённой на двоих панике Его Высочество наследный принц, связанный нерушимыми узами с Собирателем цветов, — вожаком всех призрачных земель, вкладывает все свои силы в то, чтобы стащить штаны с генерала юго-западных земель, в то время как последний предпринимает всё, что только возможно, чтобы этому помешать.       Противостояние это оказываться нешуточным и крайне напряжённым, потому как ни одна из сторон отступать от своего не намеревается, но даже так Му Цину и Се Ляню удаётся уловить резко оборвавшийся неподалёку от них смех.       За неимением других вариантов, они оба застывают в той самой позиции, в которой их застали, — наследный принц, намертво вцепившись в одежду юго-западного генерала, а последний — в не менее настырной попытке разжать вросшие в ткань его одежд пальцы. Впрочем, оборотни, показавшиеся в теперь уже распахнутом дверном проёме, завидев происходящее внутри, тоже в одночасье забывают о своём веселье… Забывают и так и остаются за порогом, не решаясь больше и шагу ступить.       Среди перекошенных в неописуемом потрясении лиц, первой в глаза бросается неестественно застывшая улыбка на губах Ши Цинсюаня. По всей видимости, это именно его жизнерадостный смех канул в небытие в тот самый момент, когда юйэ узрел ожесточённую возню непрошеных гостей, поджидавшую его в его же собственном кабинете.       Но как ни странно, лекарь в своём ступоре оказывается не одинок. Остальные оборотни, так некстати ставшие свидетелями сражения за обладание поясом Сюаньчжэня, замирают у двери ничуть не менее беспомощно.       Лицо Сюань Цзи за плечом Цинсюаня, например, приобретает такой оттенок ошеломления, что описать становится трудно. И эмоция эта выглядит до того ярко, что, если бы не столь плачевные обстоятельства, Му Цин наверняка постарался бы запечатлеть в памяти настолько явные признаки ошарашенного состояния вечно острой на язык подружки Пэй Мина…       Жаль только, что сейчас именно Сюань Цзи оказывается той, кто находится в более выигрышном положении. И, пока Ши Цинсюань с ещё одной незнакомой Сюаньчжэню девчушкой, остаются в немом оцепенении, именно Сюань Цзи, становится первой, кто справляется с потерянным даром речи:       — Это что-то новенькое…       Её голос звучит всё так же потрясённо и крайне приглушённо, но до слуха застигнутых на горячем Му Цина и Се Ляня, способных сейчас в разделённом на двоих испуге различить даже едва уловимый шёпот, её слова доносятся даже слишком отчётливо.       Та самая неестественно застывшая улыбка сползает с лица Цинсюаня нервным подёргиванием нижней губы, а в следующий момент именно с подачи лекаря, дверь громогласно захлопывается, вновь оставляя перепуганных Му Цина с Се Лянем один на один.

──────── ◉ ◉ ◉ ────────

      Му Цин делает очередной глоток, чувствуя, как тёплая травяная жидкость приятно разливается по языку и неспешно направляется к пищеводу.       Это далеко не одно и то же, что жевать всухомятку отвратительную на вкус тяньши. И эта ассоциация возникает в голове сама собой… Воспоминания о событиях, произошедших с ним в злополучном лесу, наплывают на Сюаньчжэня по новой, но если раньше они обрушивались на перенервничавшее, измотанное сознание неудержимым шквалом, безжалостно снося всё вокруг, то сейчас Му Цин чувствует разве что щекочущий пальцы ног мягкий прилив уже пережитых эмоций.       Се Лянь, сидящий напротив, так же безмятежно прикладывает к губам пиалу и делает свой глоток.       Со стороны это выглядит так, будто наследный принц и сам напрочь отрешился от того, что совсем недавно, подобно умалишённому сдирал с юго-западного генерала одежду.       В комнате в принципе стоит до того приятный штиль, что сбитые с толку чувства попросту не справляются и умиротворённо засыпают, принося сознанию покой и долгожданный отдых.       Из всех троих, пожалуй, только Ши Цинсюань ведёт себя недостаточно расслабленно…       Он молчаливо, но напряжённо сгребает разнообразные бумажки со своего письменного стола, за которым был вынужден устроить незапланированное «чаепитие». На скорую руку распихивает их по ящикам и с трудом закрывает доверху напиханные отсеки. Кривится. А затем вновь лезет в только что еле закрывшийся ящик стола, шумно роется и извлекает из него красивую и даже на первый взгляд очень дорогую флягу.       Му Цин в своём до одури приятном бездумии наблюдает за тем, как изящные пальцы юйэ выверенными движениями откручивают крышку, после чего решительно склоняют эту самую флягу над пиалой Цинсюаня и что-то подливают к ещё тёплому чаю.       Разобрать с такого расстояния, что именно выливается из фляги, человеческое обоняние Сюаньчжэню не позволяет, но определённые подозрения зарождаются тогда, когда Ши Цинсюань поворачивает голову к пиале Се Ляня и предпринимает такую же уверенную попытку подлить неизвестную жидкость ещё и сидящему рядом с ним юйэ.       Наследный принц в ответ на это даже слишком отточенным жестом останавливает практически добравшееся до его пиалы горлышко фляги и легко качает головой, давая лекарю понять, что в этом нет необходимости. А Цинсюань в своём намерении не упорствует и отказу явно не обижается. Лишь снова выравнивается на стуле и, закручивая фляжку, устремляет свой взор на другую сторону стола.       Когда их с Му Цином взгляды сталкиваются, лицо Ши Цинсюаня становится заметно суровее, а голос звучит совершенно непреклонно:       — А тебе нельзя. Можешь даже не смотреть, — юйэ, по-видимому, действительно полагая, что Сюаньчжэнь решил покуситься на содержимое его фляги, запихивает её обратно в ящик и врачебно-профессионально наставляет генерала юго-запада на путь истинный. — Пей свой отвар, не отвлекайся.       Следующий свой глоток Му Цин делает совсем не потому что спешит поскорее подчиниться совету лекаря, а потому что сделал бы его в любом случае… В конце концов, вместе с приятно пахнущей травяной жидкостью по телу Сюаньчжэня разливается давно забытое и от того даже слишком желанное спокойствие, отказываться от которого было бы последней дуростью. Порез на руке, наспех обмотанный бинтом, щиплет, но кажется абсолютно незначительным… Впрочем, как и всё в этом бренном мире.       Непонятно правда, что именно становится причиной такого ошеломительного эффекта — то ли наспех заваренный Ши Цинсюанем успокаивающий отвар, то ли снадобье, которое Му Цину довелось выпить ещё в своём кабинете, а возможно даже, что одно так удачно накладывается на другое — в любом случае в данный момент Му Цин чувствует себя слишком умиротворённо, чтобы ломать голову над подобными деталями.       Раз уж на то пошло, сейчас мысли Сюаньчжэня занимают совершенно другие «детали»…       Они как раз безмятежно колышатся в его голове, без каких-либо проблем обретая свою форму в виде вопросов, которые только предстоит задать. И именно по этой причине, когда Му Цин впервые осознанно подаёт голос с тех пор, как они с Се Лянем при помощи сжатия тысячи ли — и совершенно точно без согласия Му Цина — перенеслись прямиком в рабочий кабинет Цинсюаня, звучит он до безобразия спокойно:       — Где мои штаны?       Поднятая тема сама по себе должна была бы прилично потрепать нервы Му Цина, равно как и тот факт, что всё это время он распивает чаи, сидя в чужом кабинете, за столом с посторонними, без этих самых штанов. Однако пледа, принесённого из ниоткуда Ши Цинсюанем, и убойной дозы успокоительных травок, оказывается более чем достаточно, чтобы совсем недавно натянутые до предела нервы Сюаньчжэня, невзирая ни на что, продолжали уютно покачиваться на волнах всепоглощающего спокойствия.       Этого не меняет даже весьма категоричный и в обычных обстоятельствах шокирующий ответ Цинсюаня:       — Я их сжёг.       Утаивать участь штанов, павших в бою уже с двумя юйэ решительно настроенными раздеть Сюаньчжэня, лекарь совершенно точно не пытается. Равно как и не пытается преподнести эту новость помягче. Цинсюань только кривится, явно припоминая самый пик поднятого Му Цином переполоха, и спешит сделать глоток из своей пиалы, после чего, вопреки ожиданиям, светлеет лицом:       — Но ты не переживай, я дам тебе другие. Намного-намного лучше. Брат недавно привёз мне…       По виду лекарь уже даже намеревается подняться из-за стола, чтобы похвастаться тем, что там ему привёз старший брат, но Му Цин переводит взгляд на притихшего Се Ляня и перебивает Ши Цинсюаня быстрее, чем тот успевает закончить:       — От них так сильно пахло?       — А ты что, сам не чуял? Или надышался так, что совсем мозги поплыли? — даже слишком внимательно подмечает Цинсюань, вероятно ещё и задетый тем, что его так бестактно прервали, но Му Цин не реагирует на очевидный подвох в чужом вопросе и не спешит делиться тем, что его волка больше нет и «чуять» ему больше нечем.       Он лишь не сводит спокойного и на удивление терпеливого взгляда с наследного принца, лишний раз убеждая присутствующих в том, что кризис миновал и теперь, если и стоит ждать от кого-то резких, внезапных выпадов, то уж точно не от Му Цина.       Се Лянь совершенно точно это осознаёт, когда с коротким кивком доносит до слуха генерала даже больше деталей, чем тот надеется услышать:       — Когда я застал вас с Генералом Танхуэем во дворе, я не заметил. Фэн Синь был не в самом лучшем расположении духа, поэтому в тот момент резче всего ощущалась тяньши… Да ещё и Генерал Танхуэй явно был от этого не в восторге и пытался противопоставить свой собственный феромон, — на этом юйэ, пожалуй, даже бессознательно кривится, вспоминая произошедшее, и Му Цин хорошо его понимает.       Мало кому понравится встревать в разборки двух тайанов. Пусть, по мнению Сюаньчжэня, непонятные и даже слишком необоснованные, но явно разборки.       — В общем, в тот момент я даже ничего не заподозрил, — прерывая внезапно повисшую паузу, находится со словами Его Высочество. — Но и потом, когда я пошёл за тобой, я тоже не сразу понял. Запах тяньши всё упорно перебивал и первое время я думал, что у тебя просто… — на этих словах Се Лянь снова прерывается, однако на этот раз делает это как-то слишком подозрительно.       Неловко обхватывает пальцами свою пиалу, и совсем перестаёт смотреть в глаза. Проходит ещё не меньше минуты, прежде чем юйэ продолжает, при этом оставляя за собой явную недосказанность:       — Я понял, что это Нежные объятия только тогда, когда запах Фэн Синя начал истончаться, а я сам начал реагировать на то, на что не должен был.       Его Высочество явно желает поскорее закончить этот разговор. Мнётся. Всё так же старается не встречаться взглядом. Но, увы, для Му Цина, наконец не обременённого ненужными реакциями своего организма и отвлекающими мыслями, это становится лучшим шансом, чтобы найти ответы на интересующие его вопросы.       Что там говорить… Сюаньчжэня не выбивает из колеи даже до жути отчётливая мысль о том, как сильно от него должно было нести Фэн Синем, чтобы заглушить манящий аромат Цветов оборотней. По этой же причине спуска наследному принцу генерал не даёт:       — Как ты понял, что это было? Ты имел дело с Нежными объятиями раньше?       Се Лянь под взглядом юго-западного генерала нервно дёргается. Пытается утаить царапнувшую его нервозность, однако, очевидно не настолько хорошо успокоенный травяным отваром, как Му Цин, следом заикается и невнятно бормочет:       — Н… не совсем. Я просто кое-что… слышал… о них.       Цинсюань, наблюдающий за этим со стороны, делает очередной глоток своей непонятной бурды и, будто возвращая этим свою утраченную жизнерадостность, решает снова вмешаться, в улыбке дёргая уголками губ:       — На самом деле, Нежные объятия — жутко интересные существа. Вы вот знали, что из их сока делают сильнодействующий афродизиак, который достаточно просто вдохнуть, чтобы потерять над собой контроль?       По всей видимости, для Се Ляня эта информация становится фатальным ударом, потому что именно после этого он давится содержимым своей пиалы. А вот Му Цина попытка наследного принца захлебнуться оставляет на удивление равнодушным…       Мало того, что с губ генерала не срывается закономерно напрашивающегося замечания в неуклюжести, так Сюаньчжэня ещё и совершенно не волнует то, что привычных реакций ему сейчас катастрофически не достаёт. В сложившихся обстоятельствах эта незнакомая заторможенность кажется ему даже благом — она позволяет не замыленным эмоциями глазом наблюдать за сидящими напротив юйэ.       А наблюдать там есть за чем, потому что, когда Ши Цинсюань принимается заботливо похлопывать Се Ляня по спине, при этом участливо приговаривая:       — Да, да, я сам сначала был в шоке… Концентрированный сок Цветов оборотней, разумеется, разбавляют, чтобы крышу совсем не снесло, но, если верить некоторым… трудам, эта штука и без того может знатно мозги расплавить.       Закашлявшемуся юйэ становится совсем дурно.       Се Лянь натурально покрывается пунцовыми пятнами и что-то настойчиво подсказывает Му Цину, что дело тут не только в пошедшей не в то горло жидкости. Однако думать о том, от кого и в каких обстоятельствах божий одуванчик в лице наследного принца мог так много «услышать» о Нежных объятиях, чтобы потом безошибочно определить их влияние по весьма специфическому воздействию и почти мгновенно сориентироваться, кажется Сюаньчжэню ещё той мерзостью. Даже в таком безмятежном состоянии…       Ши Цинсюаня же тем временем слишком сильно занимают собственные мысли, чтобы разглядеть в поведении и словах Его Высочества нечто странное. Этими самыми мыслями юйэ в конечном итоге и спешит поделиться, оформляя их в весьма неожиданный вопрос:       — Так вы говорите, Наньян был рядом с Нежными объятиями?       Столь внезапный переход темы на Фэн Синя, не имеющего ничего общего с тем, что происходит сейчас, уже ощущается чем-то абсолютно неуместным. Но следующие вопросы, которые лекарь задаёт крайне сосредоточенной миной, при этом неотрывно глядя исключительно Му Цину в глаза, заставляют последнего и вовсе растеряться:       — И как? С Генералом Наньяном всё нормально?       Сюаньчжэнь, которому совершенно точно не пришло бы на ум в данный момент размышлять о самочувствии чёрной псины, естественно, не отвечает. Он без тени эмоций смотрит в ответ и молчит до того долго, что у Се Ляня появляется серьёзная фора на то, чтобы справиться со сдавившим его грудь желанием выкашлять лёгкие.       А когда Му Цин наконец-таки отвечает, он всё так же стойко выдерживает зрительный контакт с до непривычного цепким взглядом Ши Цинсюаня:       — Мне откуда знать?       Звучит это идеально безразлично и на фоне произошедшего Сюаньчжэню даже ненароком думается, что отныне ему следует почаще заваривать успокоительные травки, когда дело касается Фэн Синя, но Цинсюань, будто в отместку за предыдущие их разногласия, продолжает недвусмысленно давить:       — Кому как не тебе.       Получи Му Цин подобный ответ в своём обычном состоянии, он определённо принял бы это за вызов и не постеснялся бы ответить соответствующим выпадом, однако сейчас ситуация немного иная… Сейчас Сюаньчжэнь, вопреки голосу разума по обыкновению твердящему ему защищаться всеми силами, и бровью повести не удосуживается, больше думая о том, что устраивать выяснения отношений с Ши Цинсюанем в присутствии Се Ляня, — будет большой ошибкой в первую очередь для него самого.       Проблема лишь в том, что лекарь совершенно точно ждёт от него ответа или хоть какой-нибудь реакции, и Му Цину попросту приходится перевести стрелки на себя:       — Ты разве не должен в первую очередь поинтересоваться, как себя чувствую я?       — Конечно должен, — сухо усмехаясь, кивком соглашается Ши Цинсюань, после чего делает ощутимую паузу, прежде чем спросить. — Итак, как себя чувствуешь ты?       Бесцеремонное «ты» в этом вопросе звучит с особенным нажимом, вероятно преднамеренно напоминая о всех тех разах, когда лекарю уже доводилось без особого толка осведомляться у Му Цина о его самочувствии. А возможно, ко всему прочему, это выразительное «ты» ещё и немного бестолковая попытка вывести Сюаньчжэня на чистую воду.       Заставить как на духу выложить всё то, что без убойной дозы отваров и снадобий съедает Сюаньчжэня живьём…       Му Цин не до конца понимает подтекст. Вместо этого он размышляет о злопамятности в семействе Ши и о возможности того, что младший из братьев мог не так уж и далеко уйти от старшего. Вот только, если у Ши Уду, который теперь наверняка спит и видит, как бы макнуть Сюаньчжэня мордой в грязь, нет никаких козырей в рукаве, то у Цинсюаня там прячется целая колода.       Колода, которую юйэ достаточно начать выкладывать прямо здесь и сейчас, чтобы превратить и без того не шибко весёлую жизнь Му Цина в особое отделение ада.       Поэтому Сюаньчжэнь так пристально и неотрывно глядит в ясные глаза напротив — обдумывает, способен ли лекарь наплевать на свои непоколебимые принципы и врачебные тайны, которых он неизменно придерживался все восемь лет их знакомства, чтобы из желания мести испортить жизнь Му Цина окончательно.       Если Ши Цинсюаня и посещает такое желание, в конечном итоге он всё же молчит.       Безрадостно смотрит в ответ, подносит к губам пиалу, на этот раз осушая её до дна, а затем на выдохе снова лезет в ящик за флягой. И вот это для Му Цина становится весьма воодушевляющим ответом — Ши Цинсюань не скажет.       Как бы не злился и не обижался. Как бы Му Цин его не бесил и сколько бы они не сталкивались лбами. Не скажет так же, как не говорил все эти годы.       Пока пиала лекаря вновь наполняется содержимым сомнительного характера, Сюаньчжэнь даже ловит себя на какой-то щемящей благодарности, бесконтрольно расползающейся под рёбрами…       Чувство это оказывается до того незнакомым и сбивающим с толка, что Му Цин попросту пропускает тот момент, когда Цинсюань предпринимает попытку разрядить неуютно накрывшую их тишину:       — Ладно. Будем считать, что вам обоим крупно повезло… Как и нам, между прочим! — тут же несвойственно строго припоминает юйэ. — Если бы вы совсем сильно надышались, а потом под парами Нежных объятий ещё и тут всё провоняли бы этими чёртовыми штанами, вы только представьте, что бы тут началось… Гормональный фон к демонам слетел бы у нас у всех. И мы все бились бы в припадках течки вместе с Му Цином. Непонятно, каким ещё чудом самого Му Цина не накрыло.       Договаривая, Цинсюань ещё явно не осознаёт, что именно произносит, но затем резко замолкает, так и не пригубив пиалу, оказавшуюся уже у самых его губ.       Накрывающее лекаря осознание видно невооружённым глазом — в немигающих глазах и в ненадолго задержанном дыхании, а после этого и в поспешно перебегающем на Се Ляня взгляде:       — Ну, то есть… Му Цина и не накрыло бы… Это нас с тобой накрыло бы течкой. Да! Мы ведь юйэ. И Сюань Цзи. И Цао. Вот весело было бы… Да? — внезапный смех Цинсюаня вместе с нелепой чередой слов, спешно выстреливающей из его рта, звучит до того нервно и неестественно, что кажется было бы лучше, если бы тот и вовсе промолчал.       Му Цин, со стороны наблюдающий за чужими потугами исправить ситуацию, должен был бы сейчас и сам залиться потом, но вместо этого он просто сидит и продолжает смотреть. Продолжает даже тогда, когда Се Лянь, не берущийся спорить с неконтролируемо посмеивающимся Ши Цинсюанем, одаривает Сюаньчжэня недолгим, но крайне странным взглядом.       Этот самый взгляд становится первым, что нервирует Му Цина в достаточной мере, чтобы уголки его губ беспокойно дёрнулись, а на душе царапнула слабая, но уже куда более ощутимая и знакомая тревога.       Неудивительно, что тем временем, пока Цинсюань принимается так же суетливо протирать пролитую им в приступе смеха жидкость, а Се Лянь, снова старательно не глядя в сторону Сюаньчжэня, помогает ему в этом, придерживая на весу едва не опрокинутую лекарем пиалу, сам Сюаньчжэнь немигающим взглядом следит за юйэ в белых одеждах.       Так продолжается ещё с пару минут, пока Му Цин, всё больше удостовериваясь в своей догадке, не заключает неровным выдохом:       — Ты знаешь…       Если Ши Цинсюань бросает на юго-западного генерала взгляд полный непонимания, попутно забирая свою пиалу обратно, то Се Лянь выглядит далеко не таким сбитым с толку. Юйэ скорее немного нервным, нежели удивлённым движением складывает перед собой руки, сплетая пальцы в замок, и только после этого вновь встречается с Му Цином глазами.       От этого брови Сюаньчжэня постепенно ползут навстречу друг к другу, а губы всё так же глухо выдают:       — Откуда ты знаешь?       Глубокий вдох на полные лёгкие, который следом за этим совершает Се Лянь, нервирует ещё сильнее. И пусть Му Цин всё ещё не чувствует львиной доли того, что могло бы его накрыть, откройся ему правда в иных обстоятельствах, медлительность наследного принца всё же раздражает ровно настолько, чтобы хмуро и даже с долей угрозы повторить уже громче:       — Откуда ты об этом знаешь?       На этот раз Его Высочество решает не тянуть и почти сразу честно признаёт:       — После охоты на духа новобрачного, было кое-что, что не давало мне покоя… Я хотел спросить об этом у тебя, но сразу же по нашему возвращению в Призрачный город ты… Тебе стало хуже. Потом был суд. Потом наша ссора, смерть Мо Минъюня и начало войны. А потом наши пути разошлись, но ещё до отъезда в Сяньлэ я вспомнил о том, что показалось мне странным во время охоты на духа новобрачного, — тут костяшки сомкнутых в замок пальцев юйэ становятся бледнее и только после этого он озвучивает свой крайне запоздалый вопрос. — Почему из всех, кто находился тогда в лесу, ту жуткую песенку слышали только мы вдвоём?       Му Цин царапает нёбо пересохшим языком. Чувствует, как непослушные пальцы неловко соскальзывают со стенки его пиалы, и не проливает остатки отвара только благодаря тому, что сосуд твёрдо стоит на поверхности стола.       Ещё немного времени у Сюаньчжэня уходит на то, чтобы прокрутить в голове события восьмилетней давности и совладать с застрявшими в горле словами:       — И ты задал этот вопрос кому-то другому, потому что не смог спросить у меня?       Долго ждать ответа Му Цину и здесь не приходится. Юйэ в белых одеждах кивает практически сразу, за чем Сюаньчжэнь уже не столько спрашивает, сколько заключает:       — Ты задал его Хуа Чэну.       Всё в считанные мгновения встаёт на свои места. Приобретает иные оттенки. Меняется и преображается. И во всём этом калейдоскопе алые одежды Хуа Чэна мелькают ярче и ядовитее чего бы то ни было…       Се Лянь все эти годы находился за много-много ли, но вот Собиратель цветов так или иначе мелькал в жизни Му Цина на постоянной основе. И всякий раз, когда это происходило, Сюаньчжэня преследовало чувство, будто над ним издеваются… Смеются и потешаются. Каждый грёбанный раз Му Цину казалось, что Хуа Чэн знает. Знает и молчит лишь с целью поизмываться подольше и бросить побольше пугающе двусмысленных фраз, порой доводящих Му Цина до трясучки.       И как оказалось, это чувство преследовало Сюаньчжэня совсем не даром — Его Высочество наследный принц своим неосторожным вопросом подал Му Цина Хуа Чэну на блюде ещё восемь лет назад, в то время как сам Му Цин и думать забыл о такой ничтожной, но способной выдать его с потрохами детали, как чёртова песенка чёртового духа.       А теперь же наследный принц спешит поскорее его заверить:       — Му Цин, я никому больше не говорил. И Сань… Хуа Чэн дал мне слово, что никому не скажет. Я хотел поговорить с тобой, но…       Сюаньчжэнь не прерывает Се Ляня криками. Не стукает по столу и не разрывается в гневной тираде. Он просто тянется руками к своему лицу и, скрывшись от чужих глаз, со сдавленным свистом выдыхает, ощущая себя самым последним идиотом и невольно продолжая припоминать все те моменты, когда ненаглядный тайан Его Высочества без зазрения совести испытывал нервы своего юго-западного генерала на прочность.       В непрерывной череде далеко не самых приятных воспоминаний, Му Цин даже не слышит, как Ши Цинсюань, всё это время не вмешивающийся в непонятный для него разговор, наконец не выдерживает:       — Подождите-подождите! Я запутался… Охота, «Сань», Хуа Чэн… Что там была за песенка и почему только вы вдвоём её слышали? Что вообще всё это… Ооо…       Речь юйэ внезапно обрывается и без посторонней помощи, а затем следует всего несколько мгновений тишины, прежде чем шестерёнки в далеко не глупом мозгу Цинсюаня приходят в движение:       — Если вы двоё слышали что-то, что не слышали остальные, и это случилось во время охоты на новобрачного, который занимался тем, что похищал юйэ, логично предположить, что услышать это могли только… Это что же получается, что я не один… — резко заключает лекарь, так же шумно выдыхая, и безжалостно обрывая недосказанную им ранее мысль. — Я не один все эти годы знаю, что он никакой не син?!       Му Цин отнимает руки от лица как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как указательный палец подскочившего на ноги Ши Цинсюаня взмывает в воздух, пригвождая его к стулу, а неугомонный рот выдаёт обвинение, которое Сюаньчжэню доводилось слышать в свой адрес уже далеко не единожды:       — Ты тоже знаешь, что на самом деле он самый настоящий юйэ, который носит метку живого и здорового тайана, но при этом отказывается признавать эту связь и медленно, но верно доводит этим своего зверя до безумия!       Для Му Цина это звучит отвратительно. Как и всегда… Особенно на том моменте, когда его обвинитель произносит роковое слово, состоящее из пяти букв. Однако сам Цинсюань при этом неприкрыто эмоционирует и, больше ничего вокруг не замечая, открывает рот, чтобы выдать что-то ещё.       Му Цину попросту не остаётся ничего иного, кроме как спустить разошедшегося юйэ на землю хмурым и коротким:       — Это не метка.       — А вот это не стол! — тут же находит, чем возразить лекарь, на этот раз тыкая пальцем уже в столешницу своего рабочего стола.       Ответа на это Ши Цинсюань явно не ждёт. Он в своём необъяснимом, а от того ещё более мерзком для Му Цина, припадке «радости» чуть вскидывает голову и практически неслышно выдыхает, растягивая гласные:       — Пресвятая луна… Значит, когда станет совсем худо, это будет не только на моей совести.       Сюаньчжэню хочется в который раз его осадить. Спросить, какое Цинсюаню вообще дело. Попросить — в весьма грубой форме — заткнуться и исправно помалкивать дальше. Напомнить, что то, что произошло в ночь охоты на духа новобрачного и близко не стоит с тем, что на призрачных землях принято творить в Кровавую луну. А ещё в который раз повторить, что то, что изуродовало его плечо и шею, — не «метка» и никогда ею не являлось.       Вот только все эти желания лишь плещутся внутри Му Цина, значительно приглушённые выпитыми снадобьями, а потому находится тот, кто заговаривает быстрее:       — Вы… вы с Фэн Синем разве не вместе?       Голос Се Ляня надламывается так, будто ему самому становится больно от внезапного открытия. Будто до этого в голове Его Высочества действительно могла существовать хотя бы крохотная вероятность того, что южные генералы, всей душой ненавидящие друг друга, могут делить между собой что-то большее, помимо обязанности оберегать порученные им вожаком севера земли. Будто вообще был хоть какой-то смысл в том, чтобы спрашивать о чём-то подобном…       Вероятно, смысла в этом вопросе не находит и Цинсюань, потому что сказанное наследным принцем даже его доводит до резких перемен на лице и поражённо-сдавленного «Ох».       Лекарь прямо-таки на глазах заземляется… Наконец находит землю под ногами после своей кратковременной эмоциональной вспышки, поджимает губы покрепче и остаётся на удивление беспомощно стоять у стола, даже несмотря на то, что ответ на заданный Се Лянем вопрос известен ему лучше, чем кому бы то ни было.       И пусть больше Ши Цинсюань не раздражает Му Цина необоснованной «радостью» — он очень скоро находит равносильную замену своему утраченному воодушевлению… На замершего в неверии наследного принца Цинсюань смотрит смесью хорошо различимой горечи и фантомной вины, при этом совсем не спеша озвучивать более чем очевидный ответ.       Неудивительно, что в итоге весь этот спектакль начинает нервировать Му Цина в достаточной степени, чтобы взять дело в свои руки и недружелюбно искривить губы в едком вопросе:       — Очень похоже на то, что мы «вместе»?       Се Лянь, который, судя по огорошенному виду, и правда всё это время свято верил в то, что между южными генералами существовала достаточно крепкая связь, очень долго борется со своими мыслями, чтобы выдохнуть хотя бы короткое:       — Но как же…       — Но как же! — с готовностью подхватывает Цинсюань, после чего, снова ощущая на себе растерянный взгляд, спешит извиниться перед наследным принцем. — Прости… Просто за последние восемь лет я столько раз повторил это «но как же», что уже начал было думать, что это со мной что-то не так…       Присаживаясь обратно на стул, Ши Цинсюань тянет к себе пиалу и вновь замолкает, тем самым погружая кабинет в тягостно-бесконечную тишину. Му Цин, вынужденно оказавшийся в центре этого крайне неприятного обсуждения, чуть погодя тоже подносит к губам пиалу с отваром, невольно следуя примеру лекаря.       На этот раз вкус не кажется ему настолько же чудесным, как раньше, а порез на руке жжётся сильнее. Отвар разливается по языку безвкусием, но это по крайней мере помогает смочить пересохшее горло.       Кому приходится справляться с собой без помощи подручных средств, так это Се Ляню.       — Я думал… — наконец не без труда подаёт голос юйэ в белоснежных одеждах. — Думал, что, несмотря на некоторые разногласия, вы… — тут наследный принц снова запинается, а затем внезапно принимается на удивление решительно приводить доводы в пользу своих ложных убеждений. — Фэн Синь регулярно отлучался во время нашего пребывания в Сяньлэ и иногда делал это очень спешно. Я всегда был уверен, что он спешил к тебе.       Застигнутый этим врасплох Сюаньчжэнь хмурится сильнее и убирает сосуд от лица, а Се Лянь тем временем продолжает с не меньшим запалом доказывать наличие чего-то большего между на дух не переносящими друг друга генералами:       — Я даже передавал через него письма для тебя и Фэн Синь ни разу за всё время не возразил, что ему неудобно или не по пути…       Внезапно упомянутые письма действительно могли бы стать веским аргументом в пользу правоты наследного принца, если бы Му Цину не было хорошо известно о том, что в итоге он получил едва ли половину из того, что писал ему за эти годы Се Лянь. А так, неожиданное открытие о том, кого именно Его Высочество ошибочно избрал своим посланником, скорее неприятно веселит, порождая не слишком радушный ответ:       — Полагаю, именно потому, что ты передавал свои письма не через того, через кого следовало, большая часть до меня так и не добралась… Скорее всего, всё остальное этот пёс попросту выбросил к чертям собачьим за ближайшим поворотом, не желая лишний раз себя утруждать.       Му Цин хорошо осознаёт, что то, что он говорит, мало похоже на истину — просто потому, что так безответственно подходить к поручению, пусть даже абсолютно нежелательному, совсем не в стиле дотошного и до омерзения преданного Наньяна. Но слова выливаются сами собой, чисто из желания убедить наследного принца в его неправоте, а потому Сюаньчжэнь при необходимости был бы готов довесить на плечи Фэн Синя ещё целый перечень несвойственных тайану грешков.       По этой же причине Му Цин не останавливается в своём намерении доказать, что ничего общего между ним и ублюдком, по ужасной ошибке оставившим на его шее отпечаток своих клыков, никогда не было и быть не может:       — Что касается того, куда там эта псина отлучалась во время «вашего пребывания в Сяньлэ», хочу тебя расстроить… У Наньяна никогда не было совершенно никакого желания и тем более причин «спешить ко мне».       Му Цин кривит уголок губ, отстраняется от стола и упирается спиной в спинку стула. При этом удерживать в руке пустую пиалу он продолжает лишь с той целью, чтобы хоть чем-то занять непослушные конечности, и даже с каким-то необъяснимым удовольствием наблюдает за тем, как абсурдные выдумки Его Высочества рушатся подобно дворцу из сусального золота, нещадно сталкивая принца с реальностью.       О том, что какая-то его часть не только ждёт, но ещё и надеется на то, что Се Лянь сейчас резко одумается и согласится с тем, что только ему было под силу навоображать настолько нереальный бред, Му Цин старается не думать.       И делает он это не зря, потому что в итоге юйэ в белых одеждах не соглашается…       Се Лянь лишь снова непозволительно долго тянет резину, прежде чем выдаёт то, что Му Цин слышать уж точно не желает:       — И Фэн Синь на это согласился?… Он знает, о том, что именно произошло восемь лет назад во время охоты на духа новобрачного и всё равно решил бросить тебя на произвол судьбы?       В ответ на это Сюаньчжэнь испытывает уже куда более острое желание зло огрызнуться, однако Ши Цинсюань спешит обелить самую тупую собаку в призрачной стае с таким же энтузиазмом, будто на этот раз обвинение прилетает в адрес его старшего брата:       — Нет-нет-нет! Ничего Наньян об этом не знает! Ну или… мне так кажется…       А Се Лянь, никак издеваясь, медленно переводит взгляд с Му Цина на Цинсюаня, начиная задаваться ещё более тупыми и выводящими из себя вопросами:       — Но… Почему тогда ты ему не сказал? Почему вы не сказали? Если бы Фэн Синь знал, он бы наверняка…       — Наверняка что?!       На этот раз голос Му Цина звучит достаточно громко и одновременно с тем жёстко, чтобы мгновенно заткнуть обоих юйэ, принявшихся так смело обсуждать то, о чём они не имеют ни малейшего понятия. И, возможно, уже на этом грубом рявке можно было бы остановиться, но внутри Сюаньчжэня закипает до того ядовитая смесь из гнева и разъедающей кости обиды, что снадобьям и отварам попросту не остаётся ничего иного, кроме как выпустить его из своего успокаивающего кокона и позволить расставить всё на свои места для явно недалёких в этом вопросе собеседников:       — Наверняка пришёл бы ко мне, чтобы доказать, что я сам во всём виноват? Или, чтобы попросить о прощении? — губы Му Цина некрасиво искривляет злая усмешка, пальцы сжимают пиалу до побеления костяшек и до ещё более ощутимого жжения в порезе, а каждое последующее слово насквозь пропитывается очнувшейся от глубокого сна злостью. — Нет уж, спасибо. Виновато перекошенную морду этого ублюдка я и без того хорошо себе представляю.       Се Лянь и Ши Цинсюань, очевидно сообразив, что таки достигли точки невозврата своими неосторожными словами, дружно соблюдают молчание. Вот только для того, чтобы избежать гнева юго-западного генерала, простого молчания становится уже недостаточно.       Му Цин ничуть не колеблется, с опасным прищуром членораздельно проговаривая следующие слова персонально для Его Высочества:       — Или может ты думаешь, что мне нужна его жалость?       — Му…       Се Лянь честно пытается начать, но заведомо терпит поражение, потому что злоба Сюаньчжэня это то, с чем далеко не каждый сможет бороться в моменте, и потому что она, достигнув своего предела, начинает выплёскиваться подобно бурлящей лаве:       — Или, по-твоему, я должен радостно вилять хвостом при виде его рожи и с восторгом стелиться перед ним ковриком, только потому что этому уроду в своё время не хватило мозгов воспользоваться грёбаными когтями?!       Это срывается с губ Му Цина даже ещё более грозно, чем прежде, отчего юйэ напротив и вовсе ненадолго задерживают дыхание, подсознательно надеясь хоть каким-то образом поумерить пыл разбушевавшегося генерала. И на самом деле результат это несёт за собой довольно двоякий…       Сюаньчжэню, не встречающему ожидаемого им сопротивления, действительно приходится немного сбавить обороты, однако от следующей, уже более приглушённой, но всё такой же явной порции злости присутствующих это не спасает:       — Пусть подавится своей жалостью. И ваша мне тоже к чертям не сдалась, поэтому не лезьте не в своё дело и сделайте лица попроще, пока я отсюда не ушёл.       Спорить с Му Цином и здесь не берутся.       Только смотрят и молчат, совершенно не спеша стирать со своих лиц ту самую жалость, от которой Му Цина коробит не хуже, чем от осознания, что они вообще докатились до этого разговора.       Так проходит ещё какое-то время, пока Сюаньчжэнь в попытке подавить невольно возникшее желание швырнуть в кого-нибудь из юйэ пиалой, не замечает настораживающих перемен на лице Его Высочества.       Этот взгляд в исполнении наследного принца напоминает Му Цину о прошлом… О всех тех редких случаях, когда юйэ, с годами нахватавшийся не понять откуда неописуемо раздражающего смирения, таки давал неожиданный, а оттого ещё более внушительный отпор, тем самым частенько загоняя своих оппонентов в угол.       А ещё этот взгляд очень сильно напоминает Му Цину об их крайней стычке…       О той самой стычке, которая оставила каждого из них при своём мнении и разлучила их на долгие-долгие годы. Однако даже невзирая на возможность вновь распрощаться на не менее длительный срок, останавливать Его Высочество в намерении высказаться Сюаньчжэнь не спешит. То ли понимает, что это невозможно, то ли снова поддаётся наплывающей из ниоткуда апатии.       Так или иначе, Се Лянь, не натыкаясь на возражения, начинает более чем свободно озвучивать неизбежное:       — Му Цин, ты можешь злиться и повышать на меня голос, сколько тебе влезет, особенно если учесть, что на охоте на духа новобрачного ты оказался по моей вине, но ты должен понимать, что это в любом случае не то, о чём следует молчать, — юйэ смотрит своей знакомо непробиваемой решительностью.       Больше совсем не пытается избегать зрительного контакта, тем самым добавляя своим словам убедительности, а затем и вовсе принимается проводить крайне паршивые параллели:       — Я не знаю, как это ощущаешь ты, но, мне кажется, что, если бы я лишил свою сущность возможности быть рядом с Хуа Чэном после того, как он подарил мне метку, она бы свихнулась в считанные дни.       Му Цин непроизвольно скользит взглядом на шею Его Высочества и в аккуратном отпечатке клыков тайана, оставленном поверх давнишнего шрама от поддельной метки, лишний раз находит подтверждение того, что «подарок» Хуа Чэна и близко не стоит с тем, что Сюаньчжэнь даже в самую жаркую погоду вынужден прятать под высоким воротом одежд, накрепко закреплённым ошейником. Находит и от этого ещё больше противится тому, какими метафорами его принимаются запугивать.       — Это как будто кусок от себя оторвать и оставить рванную рану гнить и кровоточить, — убеждает Се Лянь с таким знанием дела, будто способен представить хоть половину из того, через что пришлось пройти Му Цину. — И, если то, что чувствуешь ты, хотя бы близко похоже на то, что чувствую я, то мне страшно думать о том, каким образом ты продержался целых восемь лет.       На этот раз Сюаньчжэнь тоже хранит молчание, против воли превращаясь в отражение затихшего поблизости Цинсюаня.       А Его Высочество тем временем с не менее твёрдой решимостью продолжает:       — Я понимаю, что ты этого не хотел… Я тоже никогда не пожелал бы тебе такого. Вообще никому не пожелал бы. Но это произошло и нельзя просто закрыть на это глаза и сделать вид, что всё в порядке… Это наверняка чревато жуткими последствиями.       Видимо, на этом моменте соблюдаемое Му Цином молчание даже Ши Цинсюаню начинает казаться весьма воодушевляющим знаком, потому что следом за этими словами к убеждениям юго-западного генерала в его неправоте не гнушается подключиться и второй юйэ:       — Он прав… Я знаю, что уже знатно достал тебя этим и ты лучше кого бы то ни было понимаешь, как губительно на тебя действует отказ признать Наньяна, но чёрт побери… Ты сам то представляешь, чем именно это для тебя закончится? — лекарь прерывается, как видно, надеясь отыскать на лице Му Цина какой-нибудь отклик, но, оставшись ни с чем, вынужденно продолжает на собственном энтузиазме.       — Я вот не могу представить себе эти последствия в полной мере, потому что никогда не слышал о том, чтобы кто-то вот так добровольно отворачивался от своего волка. Но я уже говорил тебе, что мне есть с чем сравнивать… Я видел, как юйэ теряли своих тайанов во время войны с чудищами, порождёнными Тунлу…       Му Цину действительно уже доводилось слышать историю, о которой сейчас заходит речь. Историю, вспоминать события которой Ши Цинсюань явно не любит, но порой в моменты, когда других аргументов у него не остаётся, делает для Сюаньчжэня пренеприятные исключения. Лишь с той целью, чтобы напугать и убедить несговорчивого пациента в том, что он поступает неправильно. В моменты, подобные этому…       — На это даже смотреть было жутко. Узы тех бедолаг разрывались и таяли на глазах, а звери медленно, но верно погибали в невыносимой тоске о второй половине. Так каково же должно быть сущности, которая чувствует пометившего её тайана поблизости, но не получает от него ни заботы, ни внимания, на которые имеет полное право? Это же должно быть… полное сумасшествие…       Ши Цинсюань, вслух предполагая, как себя чувствует Сюаньчжэнь, звучит намного менее уверенно, чем наследный принц.       Возможно, потому что так и не обзавёлся меткой самостоятельно, чтобы разбрасываться более громкими фразами. Но легче от этого всё равно не становится, а слов по-прежнему не прибавляется.       Зато у Се Ляня без труда находится, чем добить окончательно:       — Му Цин, если ты не хочешь или боишься поговорить с Фэн Синем, давай это сделаю я?       Это любезное предложение что-то переворачивает и безвозвратно ломает… Разливает в душе Му Цина нечто ледяное и ощущается в сотни раз хуже, чем предложения того же характера, неоднократно поступавшие из уст Цинсюаня на протяжении последних восьми лет.       И Сюаньчжэню даже не приходится вслушиваться дальше, чтобы окончательно понять, что здесь никому и в голову не придёт встать на его сторону.       — Я знаю, Фэн Синь бывает вспыльчив и порой позволяет себе в грубой форме высказываться о ваших разногласиях, но, поверь, он не станет перекладывать вину на тебя. Да и то, что ты юйэ и на тебе его метка, совсем не значит, что тебе нужно перед ним «стелиться». Если честно, я не до конца уверен, что ты правильно понимаешь, что значит…       Голос Му Цина в ответ звучит холодно и оглушительно спокойно:       — Как думаете, что Хуа Чэну придётся сделать с Наньяном, когда я прилюдно заявлю, что наш доблестный юго-восточный генерал знал о том, что я юйэ, но всё равно напал на меня и насильно оставил на мне «метку»?       Вопрос, внезапно обрывающий речь Се Ляня, преисполненную его наилучших намерений, вызывает всеобщее смятение. Спустя несколько мгновений, требующихся на осознание, — даже неподдельный испуг, наблюдать за которым Сюаньчжэнь продолжает всё так же холодно и безразлично.       Без радости. Без злорадства. Без злости. Однако с твёрдым намерением закончить этот разговор здесь и сейчас. Навсегда.       — Но… Фэн Синь не знал… И не знает до сих пор, — чуть погодя неуверенно выступает в защиту своей преданной псины Его Высочество.       — А вот это ещё придётся доказать, — в свою очередь куда твёрже отзывается Му Цин.       Ши Цинсюань, которого Сюаньчжэнь однажды уже имел честь столкнуть с этим провокационным вопросом, не подаёт ни звука, равно как и наследный принц, поставленный перед ним впервые. Однако Му Цин списывает их молчание на скептицизм относительно его угрозы и глухо хмыкает, прежде чем заговорить вновь:       — Это конечно ваше слово против моего и кто вообще встанет на мою сторону, но даже так… На севере любой юйэ находится под защитой вожака, — Му Цин пристально, но по-прежнему безэмоционально следит за напряжением, которое всё отчётливее проступает на лице Его Высочества, и без малейшего зазрения совести продолжает давить на юйэ в белых одеждах. — Если помнишь, это тот самый закон, полагаясь на который твой муженёк разодрал в клочья Мо Минъюня с его дружками во время их «дружеского» визита в Призрачный город, а потом объявил полномасштабную войну всей Юнъань, втянув в это ещё и Сяньлэ.       Се Лянь взгляда не отводит. Определённо понимает, что именно сейчас происходит, однако, не находя способа справиться с генералом юго-запада, замыкающим вокруг них всех круг из безжалостного и безвыходного шантажа, бездействует.       А сам генерал тем временем угрожает всё более открыто:       — Пусть Хуа Чэн ненавидит меня хоть сотню тысяч раз, думаешь ему сойдёт с рук, если после моего обвинения он оставит Наньяна дальше безнаказанно править юго-востоком? — Му Цин делает короткую паузу, лишний раз позволяя Се Ляню ощутить всю тщетность его попыток, а затем снова подаёт голос в очередном вопросе, наталкивающем остальных на нужные ему мысли. — Или Собиратель цветов всё же рискнёт доказать, что незнание освобождает Наньяна от соблюдения многовекового закона?       Се Лянь и тут молчит.       Му Цин заледеневшим на юйэ взглядом видит, как сильно тот старается выбраться из искусно расставленной ловушки, но не ощущает по этому поводу и капли беспокойства.       В конце концов, кому как не Сюаньчжэню, заранее предусмотревшему далеко не один путь сохранения своей тайны, знать о том, как перекрыть воздух кому-то вроде Се Ляня… Кому-то, кого, к счастью, одинаково сильно заботят судьбы всех оборотней, которым Му Цин способен ощутимо подпортить жизнь своим внезапным обвинением.       По той же причине, что ранее Сюаньчжэню довелось далеко не единожды продумать всё до мельчайших деталей, сейчас ему не составляет никакого труда в одиночку озвучивать мысли всех собравшихся и тем самым нагнетать только сильнее:       — Он наверняка рискнёт, если ты об этом попросишь. А ты наверняка попросишь. Но как думаешь, какими проблемами это обернётся для самого Хуа Чэна, если учесть, что большая часть его генералов при первой же ошибке постарается любыми путями выбить из-под него тронный стул?       В новой паузе Се Лянь хмурится ещё более заметно, а Ши Цинсюань начинает нервно постукивать подушечками пальцев по пиале, не хуже остальных осознавая, о чьём существовании на этот раз решает напомнить Му Цин.       Впрочем, генерал юго-запада и здесь не оставляет места для недопонимания:       — Теперь, когда мы «едины с Сяньлэ», на севере всё по-прежнему будет решать сильнейший? Или его брату таки удастся воспользоваться вашим с Хуа Чэном союзом и убедить остальных, что пришло время «перемен»?       Му Цин даже не утруждает себя тем, чтобы кивнуть в сторону Цинсюаня, потому что всем и без того отлично известно, кто будет готов клочья шерсти на себе рвать лишь бы пошатнуть влияние Собирателя цветов.       Сюаньчжэню остаётся лишь ещё немного выждать, чтобы вернуться к своему изначальному вопросу, который на этот раз звучит куда весомее и уж точно не подразумевает под собой никакого ответа:       — Итак, что Хуа Чэн сделает с Наньяном, когда по призрачным землям разнесётся весть о насилии над беззащитным юйэ?       Се Лянь с Ши Цинсюанем заслуженно прожигают этого самого «беззащитного юйэ» своим общим негодованием, но злорадства или ликования по поводу того, что ему таки удалось загнать обоих юйэ в угол, Му Цин по-прежнему не испытывает.       Он, к удивлению, не испытывает ничего. Даже ранее подаренное успокоительными травками спокойствие сейчас кажется Сюаньчжэню неподходящим описанием того безразличия, которое накрывает его без возможности воспротивиться.       И может, в иных обстоятельствах наследному принцу с лекарем действительно было бы под силу прожечь в юго-западном генерале укоризненную дыру, но сейчас их насупленные лица кажутся совсем незначительными, чтобы так же безразлично бросить бесцветные слова «утешения»:       — Можете так сильно не напрягаться… Того, ради чего стоило бы спорить со мной и портить Наньяну жизнь, всё равно больше нет.       Пиалу, которую он всё это время удерживал в руке, Му Цин отставляет в сторону довольно ленивым движением, а плед, в который он, лишившись штанов, кутался как в единственную возможность прикрыться, сбрасывает с колен без всяких сомнений.       Кажется, лица напротив за эту пару мгновений успевают окраситься ещё большим беспокойством, вероятно, окунаясь в попытки сообразить, о чём именно на этот раз заходит речь, но Му Цин и здесь милосердно поспевает на помощь своим слушателям:       — Мой волк уже сдох, как ты и предвещал, так что будем считать, что этот вопрос закрыт, — Сюаньчжэнь обращается преимущественно к бледнеющему на глазах Ши Цинсюаню, который за эти годы действительно успел знатно достать его своими прогнозами наихудшего исхода.       Ему же Му Цин, совершенно не заинтересованный в чужих чувствах, адресует и следующую свою фразу, отнюдь не планируя дальше развивать тему гибели своей сущности:       — Неси сюда свои штаны.