well, time can heal but this won't

      Они были всего лишь детьми, когда познакомились, их дни были беззаботными и радостными, они были такими, как должны выглядеть дни у тех, у кого есть родители, друзья, увлечения вроде волейбола и музыки и вообще всё необходимое для жизни: вкусная еда, теплая кровать, туалет и разговоры ни о чем и обо всём сразу. И сами они были такими же, как любой другой ребёнок – немного шальными, громкими, радостными и грустными одновременно. Они были разными настолько, насколько должен быть разным ребёнок их возраста – в один момент они бегали по площадке, играя в догонялки, а уже в другой момент плакали, потому что ободрали коленки до крови; в один момент они расстраивались из-за плохой оценки за тест, а в другой – радовались листьям сакуры на деревьях; в один момент они тяжело вздыхали над домашней работой, а в другой уже танцевали под любимую песню на кухне, пока мама готовила обед.       Они были счастливыми и грустными, злыми и спокойными, напуганными и смелыми, смешными и скучными, мечтательными и рассудительными, шумными и тихими, разговорчивыми и молчаливыми.       Они были собой, а иногда прятались за масками, которые требовало общество. Изредка им приходилось играть роль послушных сыновей и покорных братьев, частенько они строили из себя хороших учеников, а с другими детьми – весёлых школьников, в то время как на поле они старались быть сильными игроками, старающимися изо всех сил, чтобы добыть победу. Но рядом с друг другом они никогда ничего из себя не строили. В эти моменты они были самими собой: один был молчаливым любителем музыки и динозавров, а другой – стесняющимся, заикающимся мальчишкой, который был на целую голову ниже своего друга.       Они долго притирались друг к дружке.       Цукишима помнит те первые дни, когда Ямагучи его только раздражал. Тогда ещё у Кея никогда не было друзей. То есть он, конечно, общался с другими детьми, но, надо признать, его никогда не звали играть вместе со всеми, называя того врединой и дылдой. Это ничего, блондин и сам считал их всех идиотами. Единственный человек, с которым он тогда общался, был Акитеру, его собственный старший брат. Но Акитеру не было в школе, не было в волейбольном клубе. Он был далеко, всё больше занимаясь собственной жизнью, а Кей был здесь, ждал каждый божий день, когда же брат вернётся из волейбольного клуба, или с прогулки с друзьями, или со свидания со своей девушкой. У Акитеру было всё, а у Кея был только он, родной брат, который приходил домой и рассказывал, как прошёл его день, и в эти моменты младший Цукишима чувствовал, будто бы проживает всё это и сам.       Поэтому появление Ямагучи поначалу было не привычным. Акитеру и мать пытались убедить его, что это хорошо, что спустя столько лет Кей наконец начинает жить нормальной обычной жизнью, но сам мальчик, если честно, не понимал, зачем ему это вообще нужно. У него было всё, что нужно: мать, брат, папы не было, потому что тот сбежал в Токио, но и это вовсе не плохо, а в каком-то смысле даже хорошо – старик был никудышным отцом. Цукишима считал, что ему совсем не нужны друзья.       Он ещё никогда так сильно не ошибался в своей жизни.       Ямагучи оказался всем тем, что когда-либо раздражало Кея, собранное в одном человеке, но это, как выяснилось позже, совсем не страшно и даже прекрасно. Прекрасно сойтись с человеком, который настолько сильно отличается от тебя.       Тадаши был неуверенным в себе плаксой и нытиком, который боялся в буквальном смысле всего: когда мимо проходили хулиганы, он вздрагивал и втягивал голову в плечи; когда мимо пробегала собака, он прятался за спину Цукишимы и хватался цепкими, тонкими пальцами за чужой рукав; когда проходили старшие, он краснел и молчал; новую еду не пробовал, боясь, что ему не понравится; говорил тихо и неуверенно, подбирая мысли так, чтобы точно понравиться. Ямагучи заикался, когда волновался, теребил край кофты, придумывая ответ, никогда не поднимал руки в классе, даже когда шептал Цукишиме на ухо правильный ответ. Он плакал, когда на него кричали, он плакал без причины и с ней, плакал, даже когда видел побитого щенка на улице, и всегда носил с собой еду, чтобы подкармливать бездомных животных. Он часто извинялся, а особенно бесило, когда он извинялся на оскорбления в свою сторону. Тадаши совершенно, абсолютно не умел защищать самого себя и только мирился с несправедливостью мира в его сторону.       Ямагучи был маленьким и неказистым – худой, угловатый, веснушчатый он был таким нелепым, что впору над этим посмеяться, и Кей смеялся, не зная, зачем это делает. Возможно, он так только защищался, боясь этого доброго существа, как огня, а, когда Тадаши в ответ извинялся, он только закатывал глаза и повторял в сотый раз, "заткнись, Ямагучи", потому что хотелось, чтобы мальчишка хоть раз дал ему отпор, чтобы не позволил себя принижать и издеваться над собой. Но веснушчатый мальчик этого не делал. Он упорно и без каких-либо зазрений совести продолжал молчать, будто бы насмешки над ним – самая естественная в мире вещь, словно так и должно быть, и ценность его может состоять только в том, чтобы над ним издевались.       Словно для этого он и пришёл в этот мир – чтобы его унижали.       Ещё больше раздражало только то, что Ямагучи любил всем сердцем. Он любил ботанику и был одержим цветами, которые срывал по дороге в школу и дарил Цукишиме. Любил блёстки и цветастые блокнотики, в которых рисовал во время уроков вместо того, чтобы учиться. Хуже всего было то, что он совмещал эти две одержимости и всегда рисовал цветы на уголках бланков для тестов. Над его иероглифами красовались сердечки и маленькие звёздочки, он обклеивал свои тетради, телефон и учебники стикерами с милыми котами, он любил глупые картинки с животными и заваливал Цукишиму видео с ними, а чаще этого блондин видел только маленькую собаку коржика, которая жила у Ямагучи дома. Тадаши делал украшения из эпоксидки и сухоцветов, а ещё плёл фенечки, одна из которых уже несколько лет висела на запястье Кея. Вкус в музыке у веснушчатого мальчика был отвратительный – он слушал Тейлор Свифт с её заунывными песенками про любовь, но при этом, как будто бы одного этого было мало, он также слушал BTS. Он ужасно играл в шахматы, но любил это, и был плох в волейболе, хотя старался всегда, как мог. Его портфель всегда был полон значков, которые звенели по дороге и раздражали бедные уши Кея. Тадаши любил готовить и в бенто всегда приносил еду, которую готовил самостоятельно или вместе с матерью. Он обожал мангу и комиксы, зачитывался ими допоздна, а потом приходил на тренировку с кругами под глазами.       Он был неказистым и каким-то глупым даже в том, что любил всей душой, и это тоже раздражало.       Вы все знаете, как Цукишима и Ямагучи познакомились – Кей не намерено, не специально, фактически случайно спас Тадаши от хулиганов, которые над ним издевались. А потом они встретились в волейбольном клубе, где блондин как-то между делом заставил конопатого восхищаться собственным старшим братом. Вы можете подумать, что после этого они сразу стали друзьями, но это будет неверно: Ямагучи слишком стеснительный, чтобы начать общаться с тем, с кем хочет, да и совсем не факт, что он тогда вообще хотел общаться с Кеем. В конце концов, кому может понравиться такой язвительный мальчишка, который ведёт себя так, будто бы всё и лучше всех знает? Никому. А сам Цукишима вообще никогда не думал, что заведёт друзей (по тем же причинам, надо признать). Они долгое время виделись лишь в клубе, где обменивались парой фраз, а дальше уходили. Молча.       Всё изменилось в тот день, когда Ямагучи нашёл Кея на скамейке под деревом во время обеденного перерыва, куда блондин уходил, чтобы другие дети не доставали своей глупостью. Тадаши тогда испугался по началу и совсем неуверенно прошептал, можно ли сесть рядом. Цукишима согласился, потому что предполагал, что с Ямагучи никто не горит желанием обедать. Не то, чтобы Кей был добрым человеком, он и сам не горел желанием общаться с Тадаши, но как-то в тот раз всё так сложилось и дальше всё тоже как-то само собой сложилось.       С тех пор они обедали вместе, и Цукишима сам не заметил, как стал бежать на ту скамейку. Он спешил занять место первым, чтобы Ямагучи не думал, будто бы Кей идёт на это самое место каждый раз целенаправленно. Он почему-то хотел, чтобы Тадаши думал, будто бы нарушает его покой своим присутствием, что это место Цукишима нашёл давно и обедает там каждый раз, а конопатый, который приходит туда каждый день, просто дополнение, которое скоро изменится.       Но это не изменилось ни через неделю, ни через месяц, ни даже тогда, когда Ямагучи узнал Кея ближе.       Когда на улице похолодало и трапезничать под деревом стало невозможно, Тадаши начал приходить в класс Цукишимы. Это удивило его в самый первый раз. Удивило и то, когда Ямагучи, краснея, прошептал, "я искал тебя в саду, но тебя там не было". Это удивило, но не заставило прогнать. Кей не знает, почему тогда ничего не сказал. Может быть, уже тогда он попал в сети янтарных глаз и конопатого носа, который смешно морщился, когда Тадаши улыбался. А, может быть, Цукишима решил послушаться мать и Акитеру, исполнить их наказ и найти себе друга, пусть раздражающего, пусть глупого и нелепого, но друга. Или, может быть, Кей хотел доказать мальчишкам в классе, которые издевались над ним, что он может найти себе кого-то получше, чем они, и что он не один. Такие ведь оскорбления чаще всего прилетали в его адрес – что такой грубый и самовлюблённый, Цукишима совсем никому не будет нужен. А он нужен. Пусть такому маленькому и пугливому плаксе, но который точно раз в десять лучше этих придурков.       Так они и стали друзьями.       Молчаливые обеды превратились в разговоры, в процессе которых они узнавали друг друга лучше. Разговоры превратились в прогулки от школы до волейбольного клуба, от волейбольного клуба до дома, от дома до школы. Прогулки превратились в обмен контактами. Обмен контактами превратился в ежедневные, почти не прекращающиеся переписки.       Сначала всё было невинно: вопросы, пойдёт ли друг на тренировку, когда пойдёт, встрется ли они перед этим на перекрёстке, как это было всегда. Потом Цукишима стал напоминать Ямагучи взять с собой что-то, потому что у того была дырявая голова. Потом Тадаши стал изредка скидывать мемы и несмешные анекдоты, на которые Кей зачастую не отвечал. Потом Цукишима стал скидывать Ямагучи домашнее задание, и они встречались для того, чтобы вместе заниматься (Тадаши каждый раз приносил маме Кея какие-то гостинцы, из-за чего она очень полюбила конопатого мальчишку). Цукишима стал скидывать интересные статьи и цитаты из книжек, которые читал. Ямагучи начал рассказывать про свой день, делился впечатлениями, кидал любимые песни и глупые картинки. Цукишима предлагал вместе потренироваться, а потом они шли в кафе перекусить.       И вот как-то незаметно и очень естественно Кей вдруг не представляет свой день без Тадаши. Это произошло не сразу, это заняло много времени. Они прошли долгий путь от незнакомцев до лучших друзей. Ямагучи перестал быть стеснительным рядом с Цукишимой, а Цукишима перестал быть молчаливым гадом, который слово боится сказать лишнее. Они узнали привычки друг друга, поняли характеры, и вот уже просто не осталось места для стеснительности и недоверия, остались только два мальчика, которые стали первыми лучшими друзьями за всю их жизнь.       В Карасуно они уже пришли, будучи лучшим друзьями целую вечность.       Они доверяли друг другу, как никому другому, рассказывали секреты, делились проблемами. В тот вечер, когда Ямагучи накричал на Цукишиму в волейбольном лагере, они стали только ближе. Да и после матча с Шираторидзавой, когда Тадаши поддержал его в туалете. Конопатый тогда не подбирал слова. Этому он научился у Кея. Они дополняли друг друга, делали лучше. Вместе смеялись, вместе грустили, и Цукишима думал, так продлится ещё целую вечность. Он сам не мог поверить, что один из них когда-то умрёт, что всё это закончится, потому что их чувства уже давно перешли грань "дружбы" и стали чем-то большим, что в народе глупые люди называли соулмейтами.       Казалось, эти чувства, они были здесь всё это время. Ни то как они общались, ни их встреча, ни даже их рождение не предопределили их, потому что что-то такое существовало всегда. Может, оно ходило по людям всё это время, пока однажды не пришло к ним, как дорогой гость, как что-то, чему дверь всегда была открыта. Сама вселенная когда-то сформировала эти чувства, и Цукишима готов был поклясться, никто никогда не испытывал нечто подобное, потому что оно было только у них. Это был единственный секрет, который они оба хранили, не решаясь разрушить его, будто бы это всё и навсегда изменит. У этих чувств не было названия, потому что "любовь" слишком слабое слово для определения этого. Это что-то большее, оно более чистое и правильное, оно не подвластно ссорам и перепалкам, не боится молчания, которого между ними никогда не было, а также злых слов и неуважения. Оно не боится различий, а видит лишь сходства, подпитываемое взаимной поддержкой и заботой в той мере, которую только они способны понять.       Всё было идеально, пока что-то не треснуло, не изменило мир Цукишимы навсегда, портя такую идеальную картинку кровоподтёками.       Ямагучи стал отдаляться, стал хранить секреты, о которых больше не говорил с Кеем, и это делало больно. Долго, очень долго блокирующий гадал, что он сделал не так, и у каждого в Карасуно была своя теория на этот счёт. Ячи считала, что Тадаши просто нашёл новых друзей и нужно просто немножко потерпеть, всё рано или поздно встанет на свои места. Хината без зазрений совести винил самого Цукишиму, говоря, что конопатого достали вечные оскорбления. Кагеяма считал, что подающий просто сосредоточен на волейболе и у него нет времени на такую глупость, как дружба, но Тобио, очевидно, переносил всё на себя. Нишиноя и Танака говорили, что Ямагучи просто повзрослел, а третьегодки считали, что Тадаши волнуется перед скорыми экзаменами (они несильно ушли в этом плане от Кагеямы). Киёко молчала. Как и всегда. Но даже она заметила, что что-то не так между ними.       Однако никто из них не знал Тадаши так хорошо, как Цукишима, и только он мог сказать, что все они неправы. Вскоре Кей понял, что проблема не в нём, но в чем тогда? И, что гораздо важнее, что он может сделать, чтобы исправить это? Как он может заставить Ямагучи снова довериться ему, снова посмотреть в глаза, как он делал это всегда, со слезами и нескончаемой болью внутри, и высказать всё то, что мучает его?       Цукишима пытался, долгое время пытался, но всё было тщетно.       Мелкие изменения в Тадаши он заметил сразу, потому что знал того, как облупленного. Сначала Ямагучи перестал есть. Это было неожиданно, потому что он, как никто другой, любил готовить. Но вот и это изменилось.       По началу Тадаши перестал приносить каждый день сладкое, которое так любил, и это сменилось на редкие дни на неделе, когда он позволял себе съесть что-то настолько калорийное. Он больше не готовил выпечку, не ел булочки после тренировки, когда Цукишима заходил к другу домой, там не пахло свежим хлебом и клубникой, Ямагучи не уплетал печенье, пока делал домашнее задание, и не ел конфеты, когда они шли домой. Что-то в нём надломилось, что-то пошло не так, меняя такого идеального для Кея мальчика на совершенно незнакомого человека. Раньше блокирующий всегда ругался, что конопатый ест столько сладкого, но, когда это изменилось, он совершенно неожиданно стал скучать по этому.       Потом всё только усугубилось. Бенто Ямагучи стал заполнен овощами. Не было ни привычного риса, ни мяса в панировке, ни онигири с лицами друзей. Так продолжалось долго, Тадаши ел кроличью еду, пока вообще не перестал приносить с собой что-либо на обед, а его верной спутницей стала бутылка воды. Это не продлилось долго, мать конопатого заметила и стала сама делать ему еду в школу, но от этого не стало лучше. Ямагучи стал раздавать свою еду одноклассникам, вечно голодному Хинате, а порой, когда он думал, что Кей не смотрит, просто выкидывал всё в мусорную корзину.       Вы спросите, что же тогда сделал Цукишима? Ровным счетом ничего. Во всяком случае ничего, что помогло бы. Он покупал своему другу его любимые сладости, приносил с собой больше еды, чем нужно, пытался угощать Ямагучи, скидывал статьи о том, как важно питаться и как делать это правильно, но тот только отнекивался. А в те дни, когда Кею всё же удавалось заставить Тадаши поесть, тот сразу после трапезы удалялся в туалет. Цукишиме не нужно было нюхать друга, от которого пахло рвотой (хотя он всё равно это делал на всякий случай, вдруг в этот раз что-то изменилось), чтобы знать, что именно человек с проблемами с питанием там делал. И Кей вскоре перестал. Что бы он ни делал, как бы себя ни вёл, ничего не помогало.       Тадаши голодал, и изменить это мог только он сам.       В какой именно момент он решил, что слишком толстый? Может, когда парни в школе издевались над ним из-за веса? Или, когда на взвешивании, он оказался толще, чем все остальные? Может, из-за модных журналов или фотографий в Инстаграм? Кто знает, на это ведь могла быть куча причин, и ни одной из них Ямагучи не делился со своим лучшим другом; с кем-то, кто отдал бы многое, чтобы Тадаши поел, а не глотал воду, будто бы ничего другого ему и не нужно.       Дальше − больше.       Когда Цукишима осмелился попросить Ямагучи поговорить с ним, тот только фальшиво улыбнулся и произнёс заезженное до дыр "всё нормально". Враньё, это было враньё, которое Кей ненавидел. Он ненавидел секреты с того самого дня, как выяснилось, что Акитеру ему лгал. С тех самых пор Цукишима установил негласное правило – делиться всем со своими близкими людьми, которое Тадаши так нагло нарушал.       Как он мог?! Зачем?! Что именно в его голове перемкнуло, от чего он больше не доверял человеку, знавшему его лучше, чем кто-либо другой?! Или, может, всё это было враньё, и Ямагучи никогда не доверял Кею?! Нет, этого просто не может быть. Всё это время Цукишима слушал все самые занудные истории о домашнем задании, все самые скучные рассказы про цветы в саду бабушки, самые раздражающие романы о простом походе в магазин, которые Тадаши превращал в дорогу до Мордора, не иначе. Раньше Тадаши делился даже самой скучной мелочью, теперь из него нельзя было вытащить ни слова. Раньше Ямагучи не боялся рассказать Кею даже самые страшные секреты о самом себе, доверял мечты и надежды, все чаяния и тайны, скрытые глубоко в веснушчатом сердце, а теперь лишь фальшиво улыбался и игрался словами.       Раньше конопатый был здесь, а теперь он мыслями будто гулял где-то очень далеко.       Цукишима отчаянно терял своего лучшего друга, своего соратника и, возможно, кого-то чуть-чуть большего, и от этого он также терял разум. Он больше не мог нормально мыслить – всё мысли крутились вокруг конопатой головы. Он больше не мог спать, потому что ему снился Ямагучи, с которым постоянно происходило что-то гораздо хуже, чем простая голодовка. Он не мог есть, потому что Тадаши не ел, а они всё делали вместе. Если не ест конопатый, то Цукишима и подавно не достоин этого. Он не мог играть в волейбол, потому что рядом был Тадаши, которому плохо, а, когда ему плохо, о чем же ещё Кей может думать, кроме как о помощи ему? Он не мог даже домашнее задание делать, потому что рядом, над ухом, не слышен привычный хруст печенья, а только бесконечные глотки воды. Цукишима буквально заваливал Ямагучи сообщениями, интересуясь, как у того дела, чего никогда не делал прежде, но стал делать теперь, когда Тадаши плохо. Но тот не делился, не рассказывал о своих проблемах, а только продолжал фальшиво улыбаться, улыбаться так, как бесило Цукишиму больше всего.       Всё изменилось, всё стало уродливым и неправильным, и Кей чувствовал, что его больше не пускают на тот чердак, где Ямагучи прятал самые уродливые из тех скелетов, что у него были.       Цукишима думал, он чувствовал, что хуже уже быть не может, но, боже, как он ошибался. Хуже стало буквально через пару недель и время пролетело так быстро, словно это был голубь, пикирующий вниз, чтобы разбиться насмерть.       Тадаши стал носить закрытую одежду, и даже в самые жаркие дни на нём были длинные штаны и толстовка с длинными рукавами. Кей заметил это не сразу, только когда его друг начал нещадно потеть, а, соответственно, вонять. Цукишима тогда задал логичный вопрос: "Тебе жарко? Может, разденешься?", но Ямагучи только отмахнулся в ответ. Именно тогда Кей начал подозревать неладное. Он предполагал, что проблема в формах Тадаши, что он просто скрывает складки на своём теле (которых, к слову, не было), но всё оказалось гораздо, гораздо хуже.       Цукишима заметил это нечаянно, когда подающий переодевался на тренировку – его кожа была испещрена порезами. Они были уродливыми, бардовыми, отвратительно ровными, какие не могут оставить когти собаки или кошки. Они были от бритвы, и это несложно понять. Порезы и шрамы были по всему телу от ног до кончиков пальцев, они оккупировали всё тело подающего, словно какая-то зараза, вирус. Так оно и было, мозг Ямагучи заболел, и это отражалось на его коже. Отражалось на такой чистой, красивой коже, которая совсем недавно была бархатной, а портили её лишь детские шрамы, рассказывающие истории о беззаботном детстве, о тех днях, когда конопатый был счастлив. Тогда он был счастлив, а теперь… что-то случилось, что-то испортило его дни, его улыбку, превращая бедного ребёнка в кого-то поломанного и неправильного, полностью разбитого.       Взросление приходит с осознанием, что мир не идеален, но Цукишима даже представить себе не мог, что это таинство так отразится на его лучшем друге.       Кей винил себя. Видимо, он сделал недостаточно. Видимо, его не было рядом, когда он был нужен. Видимо, он не самый лучший на свете друг и даже не посредственный. Видимо, он ужасный близкий человек, которому нельзя доверять.       Ямагучи всегда звонил в неправильное время. Он звонил, когда Цукишима был занят, но он мог бы отвлечься, мог бы отложить дела, если бы только знал, чем это может закончиться. Если бы он только знал… он мог бы предвидеть это, мог бы реагировать на слова Тадаши по-другому, мог бы быть более внимательным, более добрым, более чутким. Если бы только были слова, которые могли бы заставить сердце Ямагучи биться чаще, биться так, как должно биться сердце здорового человека, который рад жить. Были ли вообще слова, которые Кей мог сказать, чтобы всё исправить, чтобы всё внутри Тадаши перестало кровоточить от осознания, какое мир дерьмо? Если бы Цукишима только знал, что внутри его лучшего друга, его самого близкого человека шторм, который никак не унять.       Почему он считает себя достойным только этого? Почему конопатый считает, что заслуживает боли и ненависти? Почему он так сильно презирает себя? Неужели внутри него нет ничего, похожего на гордость или эгоизм, что сказало бы ему "Я достоин большего, я стою так много"? Цукишиму убивает тот факт, что Тадаши считает себя ничтожным, что он считает себя слабым и недостойным любви и хорошего отношения. Ещё больше его убивает лишь тот факт, что он сам вложил это зерно своими неаккуратными, грубыми словами, которыми кидался, будто бы они ничего не стоят, а в итоге они убили его лучшего друга изнутри, превращая лишь в подобие того человека, которым он был.       Кей ненавидит, ненавидит, ненавидит Ямагучи, но ещё больше он ненавидит только самого себя.       Всё шло мало-помалу, пока не превратилось в огромную проблему, как снежный ком, который с каждым новым витком становится только больше, и вот он уже сбивает лыжников с ног, припечатывая к холодному снегу прямо лицом. Так Цукишима себя чувствовал, будто бы его прибили лицом к снегу, не давая подняться, придавили, сели прямо сверху, заставляя лишь смотреть на происходящее со стороны, и картина эта была такой отвратительной, словно очки разбили внутрь, отправляя осколки прямо в глазницы. Кей не мог на это смотреть, у него не было ни смелости, ни сил, а поэтому он просто зажмуривал глаза, молясь, чтобы всё это прошло.       Он не сказал Ямагучи ни слова по поводу его порезов, никак не остановил, ничего не сделал. Он даже не поговорил с матерью друга, чтобы она отправила сына к психологу. Он зажмурился, надеясь, что это всё просто пройдёт. Это было глупо и безответственно. Так не поступают друзья, так поступают кто угодно, но только не друзья. Даже придурок Хината, очевидно, не зная ничего о нормах приличия, спросил Тадаши, что это такое, заставляя конопатого смутиться и отвести взгляд, а Цукишима даже тогда промолчал, даже тогда не послал коротышку подальше, чтобы тот не лез к Ямагучи с распросами. Он должен был что-то сказать, просто должен был защитить лучшего друга, чтобы в его боль не лезли лишний раз, но он, черт возьми, он промолчал, кидая Тадаши на амбразуру, словно тот был ему никем.       Все в Карасуно заметили порезы Тадаши. Сугавара-семпай подошёл к Цукишиме и спросил, что же происходит между ними. Кей сказал не лезть. Не потому, что он защищал Ямагучи. По правде сказать, он очень надеялся, что кто-то другой справится с этим вместо него, но он просто не мог в этом признаться, просто не знал, что ещё сказать. Как он должен был ответить? Признаться, что он понятия не имеет, что происходит с его собственным лучшим другом? Сказать, что Тадаши больше не разговаривает с ним, что они коротают время, слушая музыку или молча читая? Просто так заявить, что он бросил Ямагучи одного справляться с болью, с которой нормальный человек не может справиться один, прекрасно понимая, что в одно утро просто может найти Тадаши со вскрытыми венами в ванной?       Чего именно они все от него ждали?!       Что Цукишима вдруг станет спасителем, психологом и героем?! Он, Кей, который даже одного доброго слова сказать не может?! Он, Цукишима, который молчит большую часть времени, а, когда не молчит, язвит?! Из них двоих это всегда делал Ямагучи. Он помогал, он говорил, он поддерживал, он заботился, он улыбался и обнимал, когда никто не просил, находил правильные слова так просто, словно не тратил на это все силы.       Был Ямагучи – добрый, милый, внимательный, заботливый, и был Цукишима – злобный, язвительный, рассудительный, логичный. В их отношениях им уходили разные роли: Ямагучи поддерживал и помогал, а Цукишима расставлял всё по местами и обдумывал, как им обоим поступить. Так уж сложилось, и Кей не готов был поменяться ролями, это было слишком кардинальное изменение. Он мог сказать, что это всё глупо, что режутся только слабаки, что недоедают одни идиоты, что питаться – необходимо, а вместо того, чтобы резаться, лучше сходить к психологу, но Ямагучи вряд ли хотел услышать что-то из этого. Вся рассудительность Кея была просто не к месту сейчас, и то, чему Тадаши так завидовал все эти годы, было совсем бесполезно.       Цукишима был бы рад оказаться чуть больше похожим на Ямагучи. Он хотел бы найти в себе слова, которые могли бы исправить ситуацию, заставить Тадаши чуть меньше страдать. Он хотел бы найти в себе силы обнять кого-то очень важного, улыбнуться тепло и ободряюще, сообщая, что скоро всё обязательно станет лучше, но он боялся перейти черту. Этого просто не было в нём, это всё было в Тадаши, это было в таких придурках, как Хината и ему подобных. Даже идиот Бокуто и тот лучше бы подошёл на эту роль, и не сказать, что Цукишима не пытался у них спрашивать. Он писал даже Акааши, который годами справлялся с перепадами настроения Котаро, но все они давали один и тот же совет – "ты знаешь Ямагучи лучше, чем кто бы то ни было. Только ты можешь ему помочь. Он не выбрал бы тебя своим другом, если бы не знал, что ты можешь всё исправить".       Они все были не правы.       Рассудительности Цукишимы просто не хватит. Здравый смысл не поможет в таких ситуациях, потому что то, что делает Ямагучи – нелогично и неправильно. Если Кей просто начнёт ругать Тадаши… всё станет только хуже, и он окончательно потеряет лучшего друга. Он этого не хотел. Он не мог этого допустить.       Тот день, когда Ямагучи не окажется рядом, будет концом для Цукишимы.       Так проходит несколько месяцев. Лето сменяется осенью, а они по-прежнему почти не разговаривают. Каждое утро Кей со страхом поднимает телефон, боясь, что сегодня не увидит извечного "утречко" от лучшего друга. Каждый день он со стыдом завтракает, думая, как Ямагучи ест свою еду перед матерью, а потом в туалете всё это выблёвывает и суёт в рот жвачку, чтобы не было запаха. Каждое утро у Цукишимы сжимается сердце, когда он идёт к привычному перекрёстку, чтобы встретиться с Тадаши, думая, будет ли тот в закрытой одежде, как всегда, или что-то изменилось, перемкнуло в его мозгу?       Ничего не меняется.       Ямагучи подходит в сменяющихся каждый новый день больших свитерах, показывает фотографии собаки, которую выгуливал утром, неба, которое сегодня, как он говорит, лучше, чем было вчера, но хуже, чем будет завтра, и они суют по одному наушнику в ухо, направляясь к школе. В полной тишине. Это в каком-то смысле закономерно. Цукишиме нечего спросить у своего лучшего друга, кроме того, как он себя чувствует сегодня, ел ли он что-то, что именно, и появились ли на теле новые порезы со вчерашнего дня. Но он боится, слишком боится услышать ответ, поэтому и молчит. А Ямагучи нечего рассказать, кроме как о новой побитой планке маленького количества калорий, что он употребил за вчерашний день, и порезах, что появились на его теле за вчерашний день. Но Кей вряд ли захочет это услышать. Во всяком случае, так думает Тадаши, но, сказать по правде, Цукишима был бы рад, если бы друг начал делиться этим. Возможно, это заставило бы его ненадолго поверить, что Кею можно доверять, и тогда они разобрались бы с этой проблемой вместе (Цукишима, надо признать, не представляет, как именно, но это точно был бы шаг на пути к исцелению).       Ямагучи может думать, что это лишь его проблемы, которые не обязательно должны стать достоянием общественности, но сам Кей думает, он хочет быть рядом с Тадаши всегда, даже в его самые худшие ночи.       Дальше всё происходит так же, как и в любое другое утро. Они идут на тренировку, где Цукишима исподтишка подглядывает за телом лучшего друга, пытаясь выцепить новые порезы. Хороший день, если их меньше десятка, плохой – если они глубже, чем обычно. Хороший день, если Ямагучи не будет морщиться от боли, когда переодевается, плохой – если он уже так к этому привык, что даже не обращает внимания. Хороший день, если придурок-Хината сможет удержать язык за зубами и будет только пялиться, плохой – если Сугавара-семпай опять подойдёт и будет расспрашивать Цукишиму о самочувствии Тадаши. Хороший день, если Асахи будет лишь сочувственно смотреть на них обоих, плохой – если Дайчи опять подойдёт к Кею и скажет что-то с этим сделать. Хороший день, если Ячи будет только исподтишка зарисовывать тело Тадаши для своих уроков анатомии и молчать, плохой – если Киёко подойдёт с новой мазью от ран. Хороший день, если Ямагучи на всё это только промолчит, плохой – если начнёт фальшиво улыбаться, смотря на блондина с мольбой о помощи в глазах.       Раньше всё это раздражало, а через время просто вошло в привычку, ежедневную рутину.       Потом они направятся на уроки, где будут сидеть по разные стороны класса. Не будет переглядок, как раньше, не будет записок, которые они отправляют друг другу через всю комнату, не будет смешков и шуток, которые понимают только они. Будет только одинокий взгляд Кея через весь класс, который всё надеется, и надеется, и ждёт, что Ямагучи бросит в него хоть один короткий, но такой нужный взгляд. Хотя бы краешком глаза, хотя бы недовольный, что Цукишима отвлекается, хотя бы на одну сотую долю секунды. Просто посмотрит, пусть даже без улыбки, но, чтобы на какой-то короткий момент всё стало, как раньше, как было до всего этого ужаса, что сломал, кажется, их обоих.       Потом будет обед, за которым Ямагучи опять ничего не съест, зато будет обыденно интересоваться, понял ли что-то Кей. Непонятно, зачем ему эта информация, потому что с некоторых пор Цукишима больше не помогал конопатому с домашней работой, как это было раньше. Это скорее рутинный вопрос, чтобы заполнить тишину хоть чем-то. Блокирующий на него всегда отвечает положительно, хотя, нужно признать, с некоторых пор его оценки стали хуже – он всё чаще стал отвлекаться, теряться, думать не о том. Кто бы мог подумать, что такая заучка, как он, будет так просто отвлекаться от учебы из-за чего-то такого обыденного, как лучший друг? Но так оно и было. Заяви Цукишима это Кагеяме, тот бы только посмеялся и сказал, что над ним пытаются подшутить, но даже у Кея были чувства, была жизнь, помимо вечной учебы, и этой жизнью был Тадаши. Да, это был совсем маленький мирок со своими странностями и проблемами, но он был и значил очень много для самого очкарика.       Его сердце ёкало, когда Ямагучи нарушал тишину, и опускалось в пятки, когда конопатый улыбался. Внутри летали бабочки, когда холодная рука касалась его кожи, а по телу пробегалась целая эскадрилья мурашек, словно маленький полк вооруженных солдат, готовых творить бесчинства. Кею хотелось улыбаться, когда с потрескавшихся губ слетало заезженное до дыр "Цукки", заставлявшее целый мир на секунду остановиться, нажать на тормоза, заледенеть во времени так, что ничто уже не было прежним. И Цукишима никогда не позволял кому-либо другому произносить его фамилию именно так, потому что только Тадаши мог произнести это правильно, естественно, закономерно.       И, соответственно, всё внутри болело, когда Ямагучи было больно.       Это было так же естественно, как снег зимой или листопад осенью. Можно, конечно, было решить, что капли не должны падать с неба, потому что в этом нет ничего нормального, но зонтик-то ты всё равно с собой возьмёшь, потому что твои собственные убеждения вовсе не значат, что ты не промокнешь под дождём. По той же логике, Кей, конечно, мог прийти к умозаключению, что от боли Тадаши ему самому не должно быть больно, но в чем смысл, если внутри всё продолжает саднить так, что хоть нож готов воткнуть себе в живот, лишь бы прекратить непрошенные страдания?       Ямагучи был особенным, и Цукишима может сколько душе угодно утверждать обратное, но это ничего не изменит ни в его жизни, ни в его сердце.       После обеда снова уроки, после уроков снова тренировка. А вот после тренировки всё бывает по-разному. Чаще всего Ямагучи идёт домой к Цукишиме, и они вместе делают домашнее задание. Но бывает и по-другому. Иногда Тадаши, придумав совершенно неправдоподобный предлог, куда-то убегает, оставляя друга в полном неведении. Кей никогда не покупался на ложь Тадаши в основном потому, что тот никогда не умел врать (а, может, потому что отлично знал своего друга, чтобы понимать, когда тот врёт). Но он никогда и не мучил конопатого вопросами. В основном потому, что слишком горд, чтобы просить о доверии кого-то, кто и так должен ему доверять, однако в том числе и потому, что сам доверял Ямагучи. Тот достаточно умный, чтобы не лезть в неприятности.       Так он думает до одной ночи.       Так он думает в плоть до этой ночи, когда Тадаши звонит ему в стельку пьяным и просит забрать его с квартиры на другом конце города какого-то их не самого лучшего одноклассника.       Цукишима, конечно же, едет, и вы мне не поверите, если я скажу, что он не был ни зол, ни даже раздражён. Единственное, что он чувствует – это страх и надежду на то, что ничего плохого не случится прежде, чем он приедет и сможет проконтролировать ситуацию. А ещё он чувствует себя дураком. Как он мог не заметить, что последние недели Тадаши приходил с похмельем? Какой же он друг после этого, что не может заметить даже чего-то, казалось бы, настолько очевидного? Если есть проблемы с психикой, то и до проблем с алкоголем недалеко, а там уж остаётся только надеться, что у Ямагучи нет знакомых, которые могут угостить его наркотиками.       Цукишима ведь умный, как он мог быть таким дураком?       Зачем, почему он так долго закрывал на всё это глаза, если знал, чем это может закончиться?! Он трус. Трус и бесхребетный слизняк, раз так просто готов бросить Ямагучи в его худшие дни от одного только страха, что если он что-то скажет, то всё окажется куда хуже, чем он мог себе только представить. Его страх зашёл слишком далеко, он слишком долго игнорировал вещи, которые нельзя контролировать, но сегодня он это исправит.       Цукишима приезжает на квартиру и находит Ямагучи, лежащем на диване и тяжело дышащим. Ни один из этих парней, что пили с ним, даже не обращают на конопатого внимания, а лишь продолжают пить на кухне, как ни в чем ни бывало. Тадаши мог бы здесь просто скончаться, а эти пьяные ублюдки даже не заметили бы. Кей рад, что у Тадаши хватило сил и мозгов позвонить ему, но он совсем не рад той картине, что он видит. А потому он врывается на кухню, как самый разъярённый на свете шинигами*, готовый рвать и метать. Вы мне не поверите, когда я скажу это, потому что это совсем не в характере Кея, но, поверьте мне, на его пути лучше не вставать.       — Чем вы его напоили?!       Цукишима распахивает дверь так, что она ударяется о стену, и фотографии, висящие на ней, опасно качаются из стороны в сторону. Трое мальчишек, окруживших стол с алкоголем и какой-то дрянью на закуску, испуганно переглядываются, перешептываясь. Кажется, Кей слышит, "как он сюда попал?", и "что с нами теперь будет?", и "он всем расскажет?", и "спрячь бутылку", и ещё очень много всего, но никто из них не решается заговорить с самим блондином.       Надо признать, репутация Кея работает сама на себя. Он не только известный заучка и моралист, но достаточно жестокий человек, когда дело касается Тадаши. Когда они перешли в Карасуно, не сказать, что что-то сильно изменилось. Над Ямагучи всё так же пытались издеваться, как и раньше, вот только теперь рядом с ним был Цукишима, который прекрасно знал не только, как правильно дать отпор, но и как сделать это так, чтобы обидчикам светило наказание на добрые две недели, а самому блондину – ровным счётом ничего, и кое-что в жизни конопатого резко изменилось. Потребовалась всего пара недель, и вот к ним двоим уже никто не решался подойти. Это сделало их своего рода изгоями, но раньше ни одного из них это совсем не волновало, в какой-то степени даже радовало. Они были предоставлены лишь друг другу и этого было достаточно.       Помимо этого, по школе ходил слух, что Цукишима с Ямагучи общаются с третьегодками, а это не только завидно, но и страшно. Личность Дайчи была известна не только на всю школу, но и на парочку школ поблизости. Он был страшным капитаном и хорошим противником в драках (первогодки узнали это недавно, но, оказывается, Савамура часто участвовал в драках в своей бурной молодости, и всегда побеждал – слава об этом разошлась как-то сама собой). Про Асахи вообще лучше не говорить – большая часть людей считала, что ему уже за двадцать и он всё никак не может выпуститься из школы из-за плохих оценок. В голову как-то само собой лезет, что занимается он, видимо, не самыми хорошими вещами, раз на учебу времени совсем нет. Можно подумать, что Сугавара в этой шайке самый милый и добрый, но на всю школу известно – его подопечных лучше не трогать. Стоит только Кею позвонить Коуши и сказать, где именно Тадаши и что делает, как вице-капитан разнесёт эту халупу в дребезги, лишь бы защитить маленького воронёнка.       Думаю, говорить про Танаку с Нишиноей, которые всегда рады подраться, вообще не стоит. Одна только дружба с ними делает Цукишиму и Ямагучи потенциально опасными противниками.       Остаётся только один вопрос – как Тадаши удалось убедить этих троих взять себя с ними выпить, если одно только общение с ним может стоить парням нескольких переломанных костей? Загадка, которая, видимо, останется неразгаданной (Цукишима предполагает, что Ямагучи обещал проставиться алкоголем, потому что его деньги на еду уже несколько месяцев просто прожигали карман, но это лишь предположение и оно совсем не точное).       — Послушай, мы вообще не хотели его звать… — один парень всё же подаёт голос. Он сидит ближе к окну, от Кея его отделают ещё двое парней и добрая дюжина метров, поэтому он оказывается смелее своих дружков.       — Что. Он. Пил?! — Цукишиму не слишком интересуют оправдания этих свиней. Он хочет убедиться, что Ямагучи не давали ничего запрещенного, а потом забрать его из этого притона навсегда.       — Да он выпил всего стакан сливового вина, которое сам притащил! Мы пили всё то же самое, но с нами всё нормально! — Второй парень поднимает руки вверх, сдаваясь, словно это какая-то игра для него. Мудак.       — Идиоты! Он же совсем не ест, конечно, ему будет плохо! — Цукишима почти рычит эти слова, превращаясь в одно из тех динозавров, фигурки которых с детских лет стояли у него на полках.       — Мы не знали этого! — Самый смелый кричит, но его крик до боли похож на мольбу простить его.       — Никакой привычки у него к алкоголю нет. Слабак… — Бурчит себе под нос второй.       — Ещё раз так назовёшь его, и твоя мамаша не узнает собственного сына в лицо! — Цукишима почти уверен, он имел ввиду, что позовёт третьегодок, чтобы искалечить этого недоноска, но почему-то кулаки сами сжимаются, и он делает уверенный шаг внутрь комнаты. Сам не знает, зачем. Он ведь никогда не дрался, считая это идиотизмом. Но сегодня, похоже, готов изменить этот пункт в собственной биографии.       — Воу-воу, чувак, давай-ка мы все успокоимся. Никто из нас не хочет проблем, — тот, что посмелее, приподнимается со стула и делает шаг в сторону Кея. Неуверенный, надо признать, но всё же шаг. — Мы сами дали Ямагучи его телефон, чтобы он позвонил тебе.       Цукишима чуть-чуть успокаивается, выпрямляется и презрительно поднимает бровь, как бы не веря словам этой тройки. Он и правда не верит.       — Да! Мы знали, что ты захочешь забрать своего парня! — Голос подаёт третий парень, молчавший всё это время.       Цукишима застывает на этих словах. Вот, кем их считает весь класс, если не вся школа?! Парой?! Что ж, не сказать, что Кей их не понимает - они ведут себя соответственно этому определению. Надо признать, блондин удивляется, но внутри от этих слов становится как-то спокойнее. Он говорит себе, это от того, что теперь, очевидно, к Тадаши точно больше никто не подойдёт, а безопасность друга – приоритет для Кея, но, если говорить честно, есть что-то и более глубокое в этом. Может, он просто хотел бы, чтобы это было правдой? Кто знает? Кей точно не знает.       — Ты не подумай, мы ничего не имеем против таких как вы!       — Да! Ямагучи сказал, что ты знаешь. Мы думали, ты знаешь!       — Мы бы никогда не напоили его в тайне от тебя!       Они начинают тараторить на перебой да так громко, что уши Цукишимы вянут. Он плевать хотел на этих троих и их причины. Всю нужную информацию он уже получил. А потому Кей только разворачивается на пятках и кидает через плечо:       — Я забираю его.       Цукишима уже собирается уйти, но слышит неуверенное в спину:       — Ты кому-нибудь расскажешь? — Кажется, это говорит тот, что сидел у окна. Вся его уверенность и смелость ушли так быстро, как и появились. Неудивительно, этот ублюдок боится своей мамаши. Вот, кто тут настоящий слабак и трус.       — Нет, — Цукишима думает, что готов уйти, но вместо этого стоит ещё пару минут, раздумывая, что сказать, пока наконец не выдаёт: — Но, если я ещё раз увижу вас рядом с ним, ваши кошмары покажутся вам мирным местом.       Он может чувствовать спиной, как сердца всех троих уходят в пятки, но Кей не обращает на это никакого внимания. Он только уходит с кухни и направляется туда, куда его сердце бежало с того самого момента, как он вошёл в это убогое подобие квартиры. Он не слышит ни тихих причитаний, ни проклятий в собственную спину, ни даже всех матных слов в сторону Тадаши, которые заставляют хотеть развернуться и всё же опробовать свои кулаки в драке. Нет, он только спешит в соседнюю комнату, из которой слышатся тихие всхлипы.       Ямагучи всё так же лежит на диване и выглядит так умиротворённо, словно спит, только бегущие по щекам слёзы дают понять, что он совсем не спокоен. Он тяжело дышит, кажется, его скоро вырвет. Неудивительно, он явно перепил. Сколько он уже не ел? По подсчетам Кея последний раз, когда Тадаши соизволил съесть яблоко на глазах друга, было три дня назад. С тех пор он только пил воду. Отвратительно. У Цукишимы даже нет слов, чтобы выразить, как сильно он сейчас ненавидел этих придурков. Они ничего не знали о Тадаши, но взяли его с собой, купившись на простую бутылку вина. Мудаки. Нет, Кей всё же превратит их жизни в ад, потратит на это всю жизнь, но сделает это.       Он садится на корточки рядом с Ямагучи и аккуратно вытирает слезинки, текущие по щекам. Тадаши даже не открывает глаз, только испуганно отворачивает голову. Цукишима не слишком терпелив:       — Как ты тут?       — Всё нормально, — Кей готов поклясться, Ямагучи говорит это почти на автомате. Похоже, у него уже вошло в привычку врать о своём состоянии. Это так же грустно на слух, как и ощущается в жизни.       Цукишима кивает в ответ, не веря словам Тадаши ни на йоту.       — Пойдём, тебя нужно отвести домой.       Он поднимается с пола и пытается поднять конопатого с дивана, но тот начинается брыкаться и всячески отнекиваться, делая Кею больно своей хваткой и тонкими ногтями:       — Нет! Не надо! Я жду Цукки!       Кей выпрямляется, закатывая глаза. Ямагучи официально впервые в жизни упился до беспамятства.       — Ты – идиот, это и есть я.       Тадаши на секунду замолкает в своих причитаниях и всё же находит в себе силы открыть глаза. Его взгляд пустой и невидящий, он грустный и полный слёз, но в нём что-то блестит, когда он фокусируется на рослой фигуре перед ним, и уголки губ слегка приподнимаются вверх.       — Цукки… — он шепчет эти слова, словно боится, что друг перед ним – лишь видение, которое исчезнет, стоит ему произнести слова чуточку громче. — Ты приехал.       Кей громко фыркает.       — Ну конечно, я приехал. Думал, я брошу тебя тут одного?       Ямагучи ничего не отвечает, только невинно пожимает плечами и как-то очень пьяно улыбается. В этой улыбке есть что-то, чего Цукишима раньше не видел. Кажется, она выглядит слегка… влюблённой? Нет, это какая-то глупость. Такого просто не может быть. Кей говорит это себе, но даже он замечает, что и без того красные от алкоголя щеки становятся ещё краснее.       — Пойдём, пора уже выбираться из этой помойки.       Кей перекидывает руку Тадаши через плечо и аккуратно поднимает свою драгоценную ношу на ноги. Тот стоит неуверенно, слегка покачивается из стороны в сторону, но цепляется за Цукишиму крепко, пальцами впиваясь в острые плечи. Он боится упасть, но в то же время полностью доверяет своё тело лучшему другу. Забавный контраст.       — Уже очень поздно. Не думал, что ты приедешь, — Ямагучи как-то неожиданно нарушает тишину, но Кей улыбается, потому что они наконец-то говорят, впервые за долгое время Тадаши четко озвучивает то, что думает. Возможно, в таком состоянии из него получится выудить парочку ответов на вопросы.       — Поэтому мы и должны отвести тебя домой, — Цукишима фыркает. От Ямагучи совсем не пахнет цветами и выпечкой, как обычно, а одним только отвратительным перегаром. — Тётушка уже, наверное, с ума сходит.       Ямагучи понимающе кивает. Хорошо, что у него хватает совести осознать, как сильно он всех заставил волноваться.       Они выходят из квартиры, и Цукишима буквально бежит из этого отвратительного места, надеясь, что ему больше никогда не придётся вернуться туда. Он надеется, что одного такого приключения Ямагучи хватит на всю жизнь, ну или хотя бы на ближайшие пару лет. Не то, чтобы Кей бросит своего самого близкого человека одного. Если понадобится, он вернётся сюда ещё сто один раз, ещё двести, триста и один только бог знает сколько ещё. У Цукишимы достаточно терпения и любви по отношению к этому конопатому куску боли, чтобы возвращаться снова и снова, пусть он предпочёл бы сейчас лежать в кровати, читать или делать домашнее задание. Он предпочёл бы поспать перед завтрашнем днём, но нет места, где он хотел бы сейчас оказаться больше, чем рядом с Ямагучи. Что-то внутри него говорило, что так правильно, так и должно быть. Кей знает, что это не так, что это совсем не так, что подростки не должны пить, резаться и голодать, но вот он здесь, рядом с Тадаши, потому что нужен ему.       По дороге Цукишима набирает мать Тадаши. Женщина вся на нервах, волнуется и говорит, что уже обзвонила все морги и больницы, лишь бы найти сына. Кей заверяет, что всё нормально, впервые в жизни врёт тётушке, что Ямагучи провёл весь вечер с ним и они просто уснули за домашним заданием, а потому не отвечали. Один только бог знает, как она ему верит, потому что такого никогда не случалось прежде. Не нужно знать блокирующего слишком хорошо, чтобы понимать – он не засыпает за домашним заданием, слишком правильный для чего-то подобного. Но она ему верит. Возможно, лишь потому, что хочет этого больше, чем представлять своего сына пьяницей и разоблачать холодного подростка, который всё равно не расколится – слишком хорош для этого.       Цукишима говорит, что не может дать тётушке телефон поговорить с сыном, потому что тот спит, а сам блондин вышел в магазин за едой (так поздно. Ага, его теория трещит по швам, но женщина либо слишком глупа и наивна, чтобы сложить два и два, либо сама хочет в это верить), и вместе они приходят к выводу, что Ямагучи лучше остаться с ночевкой у друга. Это и хорошо. Пусть Тадаши проспится у Кея, а потом вернётся домой и соврёт матери так же, как делал это последние месяцы. Сегодня вечером на его теле хотя бы не появится новых порезов, и это тоже хорошо. У блокирующего будет время поговорить с лучшим другом, что опять же хорошо. Он наконец-то решился, наконец-то нашёл в себе силы, наконец-то знает, что сказать. Он, надо признать, до сих пор сомневается, но пути назад уже нет. Проблему необходимо начать как-то решать, и это нужно сделать срочно.       Цукишима больше не будет прятаться в панцирь из воспоминаний о том, как всё было, нет. Он встретится с проблемой лицом к лицу, и черт бы его побрал, если он не сможет помочь.       Надо признать, они не отходят от квартиры слишком далеко, а останавливаются в первом попавшемся парке, где Ямагучи перекидывается через скамейку и блюёт. Сильно, страшно, издавая нечеловеческие звуки, словно какое-то страдающее животное. Он и был таким. Маленьким воронёнком, побитым палками дворовой шпаной. Цукишима садится на скамейку прямо рядом с другом и тяжело вздыхает. Жаль, что сейчас слишком поздно, а иначе он сбегал бы в магазин и аптеку за водой и таблетками. Ничего, они прогуляются, и на холоде Тадаши станет лучше, а дома Кей найдёт все необходимые лекарства и сделает сладкий чай.       Звучит, как план.       Ямагучи делает перерыв в извержении из себя инородного вещества и разваливается на скамейке, касаясь плечом лучшего друга. Как не странно, Цукишима совсем не чувствует отвращения даже тогда, когда Тадаши просто вытирает остатки рвоты рукавом своего свитера. Только тяжело вздыхает.       — Скажи уже, что думаешь, и покончим с этим, — похоже, Ямагучи трезвеет, потому что говорит уже не так пьяно и неразборчиво. В его голосе даже слышно раздражение, но Кей понимает, что это лишь защитная реакция. На самом деле, конопатый боится услышать осуждение. Ещё больше он боится, что его бросят, такого поломанного и отвратительного.       Он не прав. Ой, как не прав.       Но Кею не привыкать. Ямагучи часто был не прав.       — Надеюсь, ты понимаешь, как сильно заставил всех волноваться? — Цукишима говорит это куда-то вверх, наблюдая, как мошкара летает под фонарём над ними, что освещал дорогу на жалкие пять метров. Он не осуждает, просто хочет знать.       — Что, даже тебя? — Ямагучи фыркает. Неужели он не верит, что так уж важен Кею? Это по меньшей мере оскорбительно. Стал бы Цукишима мириться со всем его дерьмом, если бы не любил? Стал бы ехать к черту на куличики, если бы не волновался? Вопрос, конечно, риторический.       Кей только задумчиво кивает в ответ.       — Меня в первую очередь.       Ямагучи, до этого презрительно смотревший на Кея, отворачивается, вновь покрываясь румянцем, и прикладывает пальцы к губам, словно раздумывает.       — Мне жаль. Правда, — он шепчет, тяжело дыша. Кажется, новый приступ рвоты подкатывает к горлу. — Я не думал, что всё так обернётся.       — Хорошо, — Кей снова кивает, продолжая смотреть вверх. Это единственное, куда он может смотреть, потому что смотреть на Ямагучи слишком сложно. Вряд ли это закончится чем-то хорошим. Под светом янтарных глаз Цукишима просто сдастся и всё ему простит, но он не может. Не сегодня. Они должны поговорить.       — Что, так просто?! — Ямагучи испуганно смотрит на друга. Он, очевидно, ожидал чего-то большего. Вечно недовольный друг, которого Тадаши знал большую часть своей жизни и которого заставили тащиться на другой конец города, уже должен был взбеситься и читать сотую по счету лекцию. Но он этого не делал, непонятно, почему.       — Ну да, — Цукишима снова кивает и наконец смотрит на друга. Тот жадно слушает каждое слово. — Тебе жаль. Это всё, что я хотел знать.       — И ты даже не будешь меня отчитывать, что я испортил твой вечер? — Ямагучи недоверчиво щурит глаза.       — Я был тебе нужен. Так ведь поступают друзья, не так ли?       — Да… Наверное, — Тадаши, наверняка, хочет сказать, что как раз такими друзьями они никогда не были, но молчит, видимо, довольный тем, что удалось избежать ада.       Кей хочет сказать что-то ещё, но Ямагучи резко разворачивается, перекидывается через спинку скамейки и снова блюёт. Блокирующий решает обождать. В конце концов, у них вся ночь впереди. Тадаши рвёт долго, наверное, минут десять с редкими перерывами на вдохнуть свежего воздуха. Цукишима не отворачивается, не отодвигается подальше, а сидит всё так же ровно, как и раньше. Он не способен испытывать отвращение к Ямагучи, этого просто нет в его крови. Вместо этого он вспоминает, как Тадаши всегда пахнет цветами и выпечкой, как он улыбается и мило обнимает подушку, когда спит. Он бормочет во сне, морщит нос и улыбается, как улыбался когда-то в детстве. Он невинный, наивный, глуповатый и очень милый. Отвратительные вещи делают все, но Ямагучи Тадаши делает их реже, чем другие люди. Даже шрамы на его теле – это красиво, это поэзия.       Ямагучи снова падает на скамейку, тяжело вздыхая. Он потный, его волосы прилипают к лицу, но зелёные пряди красиво похожи на бескрайнее болото в свете фонарей. Есть в них какая-то сказка, которую не разгадать так просто. Морали в ней, может, и нет, а, если есть, то и она черная. Но тоже какая-то особенно красивая. Цукишима был бы рад прочитать что-то подобное.       — И сколько ты это уже делаешь? — Кей нарушает тишину, потому что, кажется, момент пришёл. Оказывается, говорить об этом проще, чем блокирующий думал, и с души падает какой-то такой огромный камень, что не только дышать становится легче, но и в принципе дружить.       — Что именно? — Ямагучи только фыркает. Конечно, он знает, проблем у него столько, что вопрос уж слишком расплывчатый. Стоило уточнить.       — Пьёшь, — Цукишима смотрит на Ямагучи, но тот смотрит в землю, где под ними стройной колонной идут муравьи. Это не менее завораживает, чем волосы подающего. — Как долго ты прячешься в этой квартире с этими придурками? — Всего-то пару недель, — Тадаши пожимает плечами, словно в этом нет ничего такого, словно он ещё не перешёл черту невозврата.       Кей кивает. Он так и думал. С тех самых пор Ямагучи и стал опаздывать утром.       — И как часто?       Тадаши поджимает губы, очевидно, не слишком радуясь тому, что они с Цукишимой наконец начали разговаривать. Но он всё же отвечает, потому что именно Кей научил его брать ответственность за собственные поступки.       — Пару раз в неделю, — он пожимает плечами, но даже в его собственном голосе слышится осуждение своих действий. — Не много. Я обычно не перебарщиваю так сильно…       — Понятно, — Кей останавливает Ямагучи на полуслове. Ему не нужны оправдания, ему нужны действия, а их пока не видно. Ничего, это можно исправить. — Ты ведь знаешь, что можешь говорить со мной обо всём. Почему ты мне не сказал? — Цукишима задаёт единственный вопрос, который на самом деле его волнует. Он волнуется, потому что боится услышать ответ. Он хочет знать, что на нём не поставили крест, не бросили, от него не отказались. Хочет знать, что у них ещё есть шанс всё исправить.       — Не знаю, если честно, — Тадаши пристыженно чешет затылок. — Наверное, боялся, что ты во мне разочаруешься и мы перестанем общаться.       — Ты думал, я так просто забью на годы дружбы? Я такой мудак по-твоему?       — Нет, совсем нет! — Ямагучи испуганно качает головой из стороны в сторону. — Прости меня, Цукки, я был не прав!       Кей только кивает в ответ. Он прощает Ямагучи, но ему сложно это принять, ведь это обидно, как ни посмотри. Они так доверяли друг другу, Цукишима думал, они любят друг друга, но это, очевидно, не так. Есть вещи, которые Ямагучи не готов ему доверить, в то время как сам Кей доверяет ему всё.       — И ты будешь продолжать? — Кей считает, что не время жалеть себя.       Ямагучи застывает в страхе. Одни его глаза говорят "да", но он знает, какого ответа от него ждут, особенно после сегодняшнего, и потому он молчит. Смотрит долго, как кролик на волка, а потом облизывает сухие, потрескавшиеся губы и вновь опускает глаза в пол.       — Не знаю. Наверное, да.       — Почему?       Ямагучи снова испуганно застывает. Такого вопроса он точно не ожидал. Цукишима, если честно, тоже, но он вовсе не намерен сегодня кричать и ругаться, говоря, что это уже один раз закончилось плохо, потому что это не поможет. Тадаши может этого ждать, но он этого не получит.       — Что, прости? Я не понимаю…       — Почему ты будешь продолжать пить? — Цукишима не отводит обеспокоенного взгляда от друга, и тот сдаётся первым – отворачивается. — Тебя это успокаивает, веселит, радует?       — Меня это… — Ямагучи теряется в словах, а потом вдруг резко кричит: — Когда я пью, мне не больно!       — Понятно, — Цукишима вновь откидывается на спину и смотрит вверх, долго рассуждая, что ответить, пока не приходит к самому очевидному ответу. — Ты ведь знаешь, что не обязан проходить через это всё в одиночку? У тебя есть мать, которая любит тебя, Карасуно, которые заботятся о тебе, я в конце концов…       — Да-да, я знаю, я просто… — Ямагучи тяжело дышит, не в силах продолжить предложение, но в этот раз это, очевидно, не рвота. Он прячет лицо в ладонях и вдруг разражается в рыданиях. — Я не справился, Цукки! И я даже не знаю, что вам сказать! Не знаю, что мне делать…       Сердце Цукишимы разрывается.       Он пододвигается ближе к другу, не смотря на весь ансамбль неприятных запахов из алкоголя и рвоты. Кей аккуратно берёт друга за руку и убирает её от лица, чтобы заглянуть в чужие красные, заплаканные глаза.       — Не реви, — тихо шепчет он, а потом откидывается назад, чувствуя непонятное желание внутри, когда лицо Тадаши так близко. Он кладёт руки на спинку скамейки. — Ты совсем не красивый, когда плачешь.       Ямагучи почему-то смеётся на эту грубость. Видимо, ничего другого и не ожидал от друга.       — Давай для начала перестанем пить, — Цукишима пытается улыбнуться, когда говорит это, но улыбка гораздо больше походит на оскал. — Обещаю, тебе станет легче.       — А ты перестанешь со мной общаться, если я не прекращу? — Ямагучи говорит это испуганно, словно его уже запугивали такими исходами событий.       — Нет, — Кей тоже тихо хихикает на эту глупость и качает головой из стороны в сторону. — Но ты ведь хочешь стать счастливым?       — Ну конечно, — Ямагучи громко шмыгает носом, и к рвоте на рукаве прибавляются сопли. — Все этого хотят.       — Тогда начнём с малого, — Кей пожимает плечами так, словно бросить пить, когда тебе постоянно больно, так просто. — Прекрати пить.       — И, по-твоему, мне станет проще? — Тадаши фыркает, презрительно поднимая одну бровь.       — Нет. Возможно, даже станет хуже на какое-то время, но это ведь только начало. В начале всегда сложно, — Цукишима легонько касается кончиками пальцев плеча Ямагучи. — Помнишь, когда ты только начал играть в волейбол? Тебе ведь тоже было сложно, но мы прошли через это вместе. И тут справимся.       Тадаши кивает.       — Начало значит… — он задумчиво смотрит на свои кеды, старые и поношенные. — И какой же будет второй шаг?       — Мы попросим твою мать отвести тебя к психологу.       — Мы?! — Ямагучи испуганно пучит глаза. Странно, что в этом предложении его испугало именно местоимение.       — Ну да. Я же сказал, тебе не обязательно проходить через это всё одному, — Цукишима улыбается, а потом делает то, чего сам от себя никак не ожидал – он берёт Тадаши за руку. Тот, как не странно, только крепче переплетает свои пальцы с чужими. — Я буду рядом, когда вы будете говорить. Если захочешь, я сам поговорю с тётушкой. А, если понадобится, пойду с тобой к врачу. Я буду здесь на каждом этапе.       Ямагучи как-то неуверенно кивает.       — Спасибо, Цукки, — по его щекам текут слёзы, но, судя по его улыбке, можно сказать, что это слёзы благодарности. Кей не смеет предполагать чего-то подобного, но очень похоже, что с души Ямагучи сегодня вечером тоже слетел какой-то камень.       Они сидят на скамейке ещё какое-то время, пока Ямагучи окончательно не успокаивается. Всё это время они держатся за руки, и Тадаши цепляется за чужую ладонь, как за единственный свой шанс стать счастливым в этом мире. Он поверить не может, что сегодняшний вечер закончился именно так. Кей, если честно, тоже. Но вот они здесь, держатся друг за друга, зная, что только это может спасти их.       Когда они встают, то продолжают держаться за руки и не разнимают хватки ни на секунду. Цукишима отмечает про себя, что это тоже ощущается по-особенному правильно.       — Эй, Цукки, — Ямагучи шепчет эти слова, слегка касаясь щекой чужого плеча. Кажется, он вытирает слёзы о пальто Кея. Это не злит. Наоборот, это слегка забавно. В любом случае, Акитеру можно будет сказать, что во всём виноват дождь.       — Да, Даши? — Цукишима смотрит вперёд, стараясь не показать своим видом, что происходящее имеет для него хоть какое-то значение.       — Я начал курить. Это сильно плохо?       — О боже… — Кей тяжело вздыхает, поправляя очки на переносице. — Какой же ты всё-таки проблемный, Даши.