Папа

      Сашке снилась мама. В этом сне всегда было лето, они с мамой шли по цветастой веселой улице за мороженым. На маме было белое платье с красными маками. Мама держала его за руку.       Сюжет повторялся постоянно, и Саня к нему уже привык: лето, солнечные блики в лужах на тротуаре, зелёные ветки деревьев низко, прямо над их головами. Его ладонь в маминой руке, её теплые пальцы мягко сжимают руку. Мамины каблуки громко цокают по асфальту. Заканчивалась идиллия всегда одной и той же сценой: сейчас они повернут — там, за углом ларек с мороженым — мама скажет: «Подожди меня здесь, я сейчас» и уйдет.       Надо просто подождать, мама вернётся с мороженым и всё будет хорошо, но паника хватает за горло и начинает душить: он знает точно, что мама больше никогда не вернётся. Он маленький, он должен начать плакать и кричать, звать маму, искать её, но он стоит и молчит — потому что не знает, что делать и что кричать. Страх его парализует. Он не может говорить, не может двинуться с места, не может даже заплакать. Это чувство оцепенения и растерянности будет преследовать его всю жизнь.       Сон всегда кончался одинаково: ужас давил его как клопа, он умирал там во сне и просыпался. Раньше в слезах, теперь в холодном поту. В последние мгновения кошмара вклинилось что-то новое — назойливый повторяющийся мотив, не то кто-то над ухом насвистывал, не то бренчал на гитаре.       Саня вынырнул в явь, вдохнул поглубже, потряс головой, прогоняя остатки дурного сна. Полминуты ушло на то, чтобы понять: дурацкая мелодия не исчезла, она звучит здесь, в реальности: это телефон звонит непривычной трелью — ни входящий вызов, ни будильник, ни напоминалка… Саня заворочался недовольно, спросонья пошарил рукой на полу возле кровати. Пока нащупал вибрирующий пластмассовый прямоугольник, он уже замолчал.       — Да бля.       На экране светился пропущенный вызов: «Тёща». Потому и мелодия незнакомая — сам ведь специально ей отдельную поставил, чтобы с другими не перепутать, но Лидия Петровна звонила редко, он уже и забыл.       Саня кинул телефон на одеяло, зажмурился, собираясь с духом — надо было перезвонить. Мало ли, может, с Филькой что… Он покосился на лежащую рядом девицу: та распахнула коровьи глаза, потянулась:       — Кто звонил?       Откинула лениво одеяло, мазнула грудью по его плечу.       — Неважно. С работы. — Саня отстранился.       — В субботу? С утра? — пергидрольная блондинка дышала в ухо, провела игриво пальцами по его руке.       «Да как же ее зовут?» — ломал Саня больную голову. — «Вычурно как-то. Виолетта, что ли. Или Анжелика».       — Мне с работы и ночью могут позвонить. Если срочно. — Буркнул он недовольно.       — Но это ведь не с работы? Ты бы тогда сразу перезвонил.       Саня повернулся, посмотрел в смазливое, но глуповатое личико. Допустим, Виолетта закусила кокетливо прядь своих волос, захлопала нарощенными ресницами.       «Девочка, где же ты такому научилась? На Порнхабе?» — Саня поморщился. Вчера на корпоративе она казалась сногсшибательной, божественной, роковой. Всё в пятницу вечером кажется лучше, чем есть на самом деле, и девицы тоже. Из отдела логистики она, точно! Не Виолетта, нет. По-другому как-то.       — Сашуль, — протянула она жеманно, — мы в одной постели, а у тебя от меня секреты?       — Теща звонила. — Ответил Сашка. Даже любопытно стало, что она скажет в ответ.       Блондинка резко села, подтянула к груди одеяло:       — Какая ещё теща, ты что женат?       — А что тебя не устраивает? — Саня напялил трусы, вылез из постели, взял телефон, повертел в руках.       — Я думала.. ты же говорил, что не женат!       — Бывшая теща. Расслабься. Я не женат. — Он сунул ноги в потрепанные тапки и поплелся на кухню.       Кофеварка гудела. Субботнее утро за окном рассветало лениво. Саня набрал тещу.       Сначала трубку долго не брали, потом ответил надтреснутый старческий голос — не тёщин:       — Александр Владимирович! Извините, что я так рано. Я соседка Филечки и Лидочки, меня Надеждой Петровной зовут! Вы простите, что я с утра…       Саня напрягся, прервал сразу поток ненужных извинений:       — Ничего. Здравствуйте. Что-то случилось?       — Лидочку забрали в больницу. Ничего страшного, стенокардия. Что-то пошаливает сердечко… В таком возрасте, сами понимаете… Старость – не радость…       — Да, да. Я понял. — Перебивать старушку-соседку было неловко, но хотелось поскорей услышать суть. — Я чем-то должен помочь?       — Понимаете… Да. Лидочка в больнице, а Филечка ведь один. Я, конечно, прихожу, помогаю. Да и он мальчик самостоятельный, всё сам умеет делать, но всё-таки надо приглядывать, а меня, как на грех, мучает ревматизм. Ужасно неловко, но Филечка один, и я подумала…       — Я приеду. — Слово «сейчас» застряло в горле глухим звуком, и Саня сглотнул. — Я сегодня приеду, Надежда? Простите, не помню…       — Петровна! Ой, это было бы замечательно. Мне так неловко, Александр Владимирович, право, очень неловко! Я Лидочке пообещала, а вот как получилось!       Старушка ещё долго многословно оправдывалась, а Сане неудобно было положить трубку, хотя внутри всё уже начинало закипать от разговора. Напоминания, что «Филечка там один» отзывались чувством стыда, раздражением и ещё чем-то тревожным.       Наконец, распрощались, Сашка пообещал, что непременно будет, до вечера уж точно. Минуту он стоял и буравил взглядом кофемашину, которая вместо кофе опять нацедила в чашку что-то странное, и прислушивался к себе.       Мысли о сыне всегда были смешанными. Всегда в них было много всего: досады, что с ним нет контакта, разочарования, что сколько Саня не старался, а так Филька его и не понял, так и не оценил, немного стыда — или лучше сказать — смущения, что сын не с ним, а с бабушкой. Нет, он Фильку, конечно, любит. Как же иначе, ведь он его отец. А Филя его сын, родная кровь, его семья. Слова эти в голове звучали громко и серьезно, как бой колокола. Такие слова кого угодно убедят, что иначе и быть не может, всё само собой, естественно. Только в глубине души ворочался червячок: совесть подсказывала, что не так всё просто: если бы действительно любил, на тещу не оставил бы.       Совесть Саня заткнул, пользы от нее сейчас не было никакой, и стал шарить по полкам в поисках растворимого кофе.       В коридоре послышались босые шаги — Анжелика, или как её там, в его рубашке, накинутой на плечи, сладко потягиваясь, шла в кухню.       — Кофе будешь? — Саня нашел полупустую банку Нескафе.       — Буду, Зая. А что у нас на завтрак?       — Ничего.       Он поставил чайник.       — Ты прости. Мне сейчас нужно уехать. — Свою кружку он нашел возле мойки, а гостье достал чистую. — Это срочно.       — Ладно. — Виолетта пожала плечами. — Подожду. Какой у тебя пароль от вай-фая?       — Нет, ты не поняла. Я надолго уеду.       Виолетта поморгала длинными ресницами, убрала за ухо обесцвеченный локон:       — Что, прямо сейчас? С утра? А я? Ты меня выгоняешь, что ли? — в голосе зазвенели истерические нотки, и Саня поморщился.       — Ну, не одной же тебе оставаться. Время есть, можешь принять душ, а потом… извини. У меня правда дела.       Ротик у девицы скривился, словно она хотела выругался, но передумала. Чайник вскипел, Саня выудил из ящика две чайные ложки:       — Тебе покрепче? С сахаром?       — Да иди ты! Сам пей кофе свое! Я в душ.       Вымылась она правда быстро. И собралась резво. Саня на прощанье хотел было записать её номер, но вышло неловко: ему показалось, что он вспомнил имя — Снежана, он на радостях её позвал, но та в ответ только зло ухмыльнулась, а уходя ещё и назвала козлом. Справедливо, если подумать.       Саня выпил кофе, принял душ, выкурил сигарету, набрался наконец смелости, чтобы позвонить сыну.       Созванивались они редко и говорили всегда по делу. Разговоры давались тяжело: Филька говорил с ним нехотя, много молчал, Сашка тоже молчал, не зная, что сказать. Паузы в разговоре тянулись, и в этих паузах их отчуждение чувствовалось особенно остро. Саня повторял себе, что это Филя отчуждается, что это возраст такой, а он-то здесь, рядом, что он-то отец неплохой, но всё это утешало слабо.       Филька тоже долго трубку не брал, будто специально — в смеси Сашкиных чувств стало доминировать раздражение. Наконец взял, буркнул недовольное «Алё».       — Привет, сынок.       — Привет. — Голос у Фили всегда был низкий и немного ворчливый, как у медвежонка, а сейчас ещё и казался совсем чужим и незнакомым.       — Бабушку в больницу забрали?       — Забрали.       — Мне соседка ваша позвонила, рассказала, что ты один.       — Ну, один. И чего?       — Я к тебе сегодня приеду.       — Зачем?       — Ну, как зачем… — Неловкость заставила сменить тему. — Кстати, почему бабушкин телефон у соседки?       Филька долго молчал, Саня уже хотел крикнуть «Алё», решил, что связь пропала.       — Оставила, чтобы Надежда Петровна могла тебе позвонить, если что. У неё своего нет.       — А если что?       — Если бабушка умрет. — Филя замолчал, но в трубке было слышно его сопение. Тишина росла, стало не по себе, но чем дольше они оба молчали, тем сложнее было начать говорить. Как обычно.       — Но ведь с ней вроде бы ничего страшного? — неуверенно выдавил Саня.       — С ней всё хорошо! Не так уж она и болела! Она уже поправилась! Её уже выписывают и она возвращается домой! — вдруг выпалил Филька. — И незачем тебе приезжать!