Папа

      На Филькины слова очень удобно было бы обидеться и не ехать, тем более, что ехать и не хотелось, но совесть взяла за горло, и пришлось собираться.       Саня отругал себя, что не спросил у соседки, не нужно ли чего привезти — продукты, например, или лекарства, или ещё что. У Фили спрашивать было бесполезно, и теперь Саня успокаивал себя тем, что всё можно купить и там — если не в самой деревне, то можно прокатиться до ближайшего поселка. За руль после вчерашней пьянки садиться не хотелось, выходные он планировал провести иначе, но что было делать.       Холодное лето рядило дождями. Асфальт сверкал как зеркало. Дворники скрипя смахивали с лобового стекла слезинки. Саня ехал к сыну, голодный, сердитый, с пустыми руками.       Как-то так само получилось, что Филя, после смерти жены, остался жить с тёщей, за городом. Пока Саня зализывал душевные раны и восстанавливался после похорон, ему было не до сына. Лидия Петровна забрала внука к себе, сперва на время, а потом… Потом он так с ней и остался. Теща устроила Филю в местную школу, Филя домой не рвался, а Саня не настаивал. Было немного странно, но он привык.       Филина комната в квартире долго ждала возвращения хозяина — почти год Саня ничего в ней не трогал, а потом понадобилось убрать куда-то лишний хлам, какие-то коробки, и пошло-поехало. Сейчас там уже был склад ненужных вещей. Дом отвык от сына, и Саня отвык тоже.       В сельской школе, куда Филя пошел после частной гимназии, он стал круглым отличником. Теща была в восторге, Филя тоже, Саня чувствовал подвох, но молчал. Да и что он мог сделать — забрать Филю домой, пока тот окончательно не отупел в деревне? А что он сам мог ему предложить? Любовь? Заботу? Внимание?       Любовь в их семье всем дарила жена. Саня не помнил даже, чтобы когда-нибудь говорил сыну про свою любовь — не мужские это разговоры. В плане заботы и внимания тещу все равно не переплюнуть — она на пенсии, каждая минута Фильке посвящена, а Саня на работу бывает по ночам мотается, какое уж тут отцовство.       Так он себя и успокаивал последние два года. Филя перешёл в четвёртый класс. Потом в пятый. Виделись они нечасто — на неделе ездить в Глухово за тридцать верст было некогда, а по выходным на шоссе пробки: в пятницу туда, в воскресенье обратно, всё дачниками забито. Саня вырывался к сыну раз в две недели, потом пореже — на выходных бывали дела, потом ещё реже — может, раз в месяц, а, может, и не каждый.       На выезде из города он тут же уткнулся в хвост легковушек — даром, что дождь, а все ползут на дачи — суббота. Мимо шоссе тянулись коттеджные поселки, застроенные похожими на скворечники двухэтажными домами, кое-где их разбавляли заправки, торговые центры и узкие полоски редкого леса.       Наконец «элитные» поселки кончились, шоссе опустело, лес по сторонам стал плотнее и выше. Съезд на тёщино «Глухово» притаился среди сплошной стены сосен и елей, грунтовка попетляла, как и полагается русским дорогам, и кончилась обычной деревней — с кривыми заборами, беспризорными собаками и разросшейся черноплодкой.       Тёщин дом когда-то давно смотрелся круто: ломаная крыша, стены из силикатного кирпича, в цоколе гараж для «Запорожца» — не дом, а мечта советского пенсионера. Теперь он поражал своим уродством и убожеством. Пятиугольный фронтон был похож на плешивый лоб с натянутой кепкой, а маленькие окна напоминали заплывшие жиром глазки на толстой морде. Впрочем, это уже были придирки, стои́т — и ладно. Дом был теплый, зимний, с отоплением, водопроводом и канализацией, чего ещё хотеть в деревне.       Глухово встречало неприветливо — с неба сеяла как через сито противная морось. Машину удалось пристроить под кустом шиповника, и, когда Саня вылезал, ободрал шипами рукав ветровки, а за шиворот с мокрых веток налилось бодрящей водички. За высоким соседским забором, сделанным из кривого горбыля, неистово лаял и гремел цепью пёс, сырой воздух пах навозом и почему-то подгоревший кашей.       Филька, видимо, услышал, как подъехала машина — дверь веранды хлопнула, и на крыльцо вышел сын в свитере не по размеру и шерстяных носках, в которые были заправлены синие треники. Вместо приветствия он смерил Саню недовольным взглядом, пожал плечами и с озабоченным видом убежал куда-то в дом, откуда явственно запахло чем-то палёным.       Саня шагнул на захламленную ещё с зимы веранду, хотел было разуться, но на цветастых половиках, которыми были уложены тропинки внутри дома, даже невооруженным глазом было видно столько сора, что того и гляди занозу посадишь. Он вытер подошвы кроссовок об коврик, прикрыл за собой дверь и крикнул:       — Привет, сынок! Кашеваришь?       Филя в ответ пробурчал что-то недовольно, погремел в недрах жилища посудой.       Дом Лидии Петровны всегда был завален всяким старческим барахлом, которое с годами словно само размножалось: дряхлой мебели вопреки логике становилось почему-то только больше, появлялись какие-то этажерки и сундуки, колченогие табуретки с потертыми подушечками на сиденьях — Саня никогда не видел, чтобы такие продавались. Желтеющие от старости обои на стенах как плесенью покрывались «картинами» — пошлыми пасторальками в пластмассовых рамках, вырезками из журналов и газет. Дом дышал старостью, она была во всем: в грязноватой салфеточке, накинутой на пыльный телевизор, в тиканье советских ходиков с кукушкой, в грязи, которая разрасталась по углам, прячась от близоруких тещиных глаз.       Сане стало стыдно, что Филя живёт здесь, в этом доме, больше похожем на склеп, и он сам уже заразился этим «старушеством»: нелепая одежда его явно не смущала, на кухне, в которой Саня присел на скрипучий табурет, Филя суетился как-то по-пенсионерски — ворчал, воюя с барахлящей плиткой, как-то при этом странно кряхтел, явно копируя бабушку.       — Что ты такое варишь? — спросил Саня.       — Перловку.       — Убежала?       — Убежала. Комфорка чудит. — Филя соскребал с плиты подгоревшую кашу.       Саня оглядел кухню — даже по меркам подслеповатой старушки тут царил бардак: в мойке была целая гора грязной посуды, все было заставлено банками и пакетами, а мусор на полу хрустел под ногами.       — Давно бабушку забрали в больницу?       Сын молча ковырял плиту.       — Филя? Давно бабушка в больнице, я спрашиваю?       — Ну, недели… две.       — Чертовщина! А мне почему не сказали?       — А что тебе говорить? Чего бы ты сделал? — сын не хамил, но проходил каждый раз по самому краю.       — Я бы приехал, если бы знал, что ты остался один!       — Я не один. Надежда Петровна за мной приглядывает. Да я и сам все могу!       Срач и беспорядок говорили об обратном, но Саня решил эту тему не развивать. В конце концов, он в свои одиннадцать лет даже не знал, как разжечь такую плиту, не говоря уже о готовке.       — А когда бабушку выпишут?       — Скоро. Может, завтра. Может, сегодня. — Филя продолжал возится с плитой, видимо, чтобы не оборачиваться.       — А поточнее никак нельзя узнать?       Филька молчал. Сквозь проеденные молью дыры в его свитере белела футболка.       — Филя? Я с тобой разговариваю! — присказка вырвалась нежданно, Саня сам удивился. — Как узнать, когда Лидию Петровну выпишут?       — Я врачу звоню. У меня телефон есть. Только в выходные врача нет.       Его оттопыренные уши вдруг покраснели, и Саня почувствовал себя неловко:       — А соседка, как её… Надежда Петровна, когда последний раз была?       — Она заболела. — Филя наконец обернулся, наморщил лоб, припоминая, — вроде во вторник была.       — Ясно.       Саня встал, прошёлся по узкой кухонке. В доме было холодно и сыро, Филя печку не топил. Каша, которую он собрал с плиты обратно в кастрюлю, выглядела мерзко.       — Вот что, сынок. Собирайся, поедем домой. Здесь тебе оставаться нельзя.       Филя скрестил на груди руки в длинных рукавах, взглянул исподлобья и попятился:       — Я дома. Я не поеду никуда!       Как в этой ситуации стоило поступить, Саня не знал. Может быть, надо было гаркнуть, взять за шиворот и посадить ребенка силком в машину. А может, нужно было действовать уговорами: подобрать правильные слова, объяснить, уломать. Ни то, ни другое он делать не умел. Насупившийся пацан только раз взглянул на него черными глазами и тут же спрятал взгляд.       Саня вздохнул, закатал до локтя рукава:       — Ладно. Тогда растопим сперва печку, а потом займёмся посудой.