50 оттенков Дестиэля

Я просыпался, словно от толчка, и рывком сажусь на кровати. Во сне я падал с лестницы. В комнате темно, Дина нет. Что-то разбудило меня, какая-то тревожная мысль. На будильнике пять утра, но я выспался. Странно. Ах, да, часовые пояса, в Джорджии сейчас восемь. Я скатываюсь с постели. Что бы ни разбудило меня, я благодарен неизвестному благодетелю. Слышны тихие звуки рояля. Дин играет. Я должен это видеть. Люблю смотреть, как он музицирует. Схватив с кресла халат, я крадучись выскальзываю в коридор, на ходу запахивая полы и прислушиваясь к печальным звукам, доносящимся из гостиной. Окруженный со всех сторон темнотой, Дин сидит в луче света, его волосы отливают медью. Он выглядит голым, хотя на нем пижамные штаны. Дин играет самозабвенно, захваченный печальной мелодией. Я наблюдаю за ним из темноты, не спеша выйти на свет. Мне хочется обнять его. Дин кажется потерянным, грустным и очень одиноким, но, возможно, все дело в музыке, исполненной глубокой скорби. Доиграв пьесу до конца, он на мгновение замирает и начинает снова. Я подхожу ближе, Дин поднимает глаза, хмурится и снова опускает взгляд на клавиши. Вот черт, неужели он злится, что я помешал ему? – Почему ты не спишь? – с мягким упреком говорит Дин. Что-то тревожит его, я чувствую. – А ты? – Он снова поднимает глаза, на губах играет улыбка. – Ты пытаешься меня бронить? – Что значит "пытаюсь"? Я это и делаю. – Не спится. – Он хмурится, на лице мелькают гнев и раздражение. Игнорируя его гримасы, я смело сажусь на крутящийся стул, кладу голову на обнаженное плечо Дина, любуясь тем, как его ловкие, умелые пальцы ласкают клавиши. Запнувшись лишь на миг, он доигрывает пьесу до конца. – Что это? – спрашиваю я тихо. – Шопен. Опус двадцать восемь, прелюдия ми минор номер четыре, если хочешь знать. – Я хочу знать все, чем ты занимаешься.– Он прижимается губами к моим волосам. – Я не хотел тебя будить. – Ты не виноват. Сыграй другую. – Другую? – Ту пьесу Баха, которую играл, когда я впервые у тебя остался. – А, Марчелло. Дин начинает, неторопливо и старательно. Его плечо ходит под моей головой, и я закрываю глаза. Грустная проникновенная мелодия окружает нас, отдаваясь эхом от стен. Она пронзительно печальна, печальней Шопена, и я растворяюсь в ее трагической красоте. Отчасти мелодия отражает мои чувства. Мое страстное желание узнать этого невероятного мужчину, понять, что гнетет его душу. Пьеса заканчивается слишком быстро. – Почему ты играешь только печальную музыку? – Я поднимаю голову и заглядываю Дину в глаза. В них – тревога. Он пожимает плечами.– Тебе было шесть, когда ты начал играть? – не отступаю я. Дин кивает, его смущение все явственнее. После паузы он говорит: – Я начал заниматься, чтобы порадовать приемную мать. – Боялся ударить в грязь лицом перед идеальным семейством? – Можно сказать и так, – уклончиво отвечает он. – Почему ты встал? Не хочешь отоспаться после вчерашнего? – На моих внутренних часах восемь утра. – Губы Дина кривятся в улыбке. – Только не забывай, что теперь ты в другом часовом поясе. – А чем ты планируешь заняться в эти полчаса? – Я невинно хлопаю глазами. – Есть несколько вариантов, – усмехается он, зеленые глаза сияют. Я отвечаю ему страстным взглядом, внутри все сжимается и тает. – Можем поговорить, – предлагаю я тихо. Дин поднимает брови. – Есть идея получше. – Он тянет меня к себе. – Разговорам ты всегда предпочитаешь секс, – смеюсь я, усаживаясь у него на коленях. – Особенно с тобой. – Дин зарывается носом в мою шею и поцелуями прочерчивает дорожку от шеи к подбородку. – Скажем, на рояле, – шепчет он. – Кое-что я хочу выяснить прямо сейчас, – шепчу я, хотя пульс уже начинает ускоряться. – Вам только дай волю, мистер Новак. И что же вам не терпится выяснить? – шепчет Дин, зарывшись носом в мой затылок и продолжая целовать меня. – Кое-что о нас, – тихо говорю я, закрывая глаза. – Хм, что именно? – Он прерывает поцелуи, дойдя до плеча. – Кое-что о нашем контракте. Дин поднимает голову, вздыхает и пальцем проводит по моей щеке. – Контракт подлежит обсуждению, – хрипло произносит он. – Подлежит обсуждению? – Вот именно, – улыбается он. Я недоуменно смотрю на него. – Но ты был так непреклонен! – Это было давно. В любом случае, правила обсуждению не подлежат. Его лицо суровеет. – Давно? Что это значит? – До того, – он запинается, в глазах появляется тревога, – как мне захотелось большего. – Вот как… – Кроме того, ты уже дважды был в игровой комнате, но до сих пор не бросился бежать от меня со всех ног. – А ты ждал, что побегу? – Чего бы я ни ждал от тебя, ты никогда не оправдываешь ожиданий, – замечает он сухо. – Давай уж выясним все до конца. Ты хочешь, чтобы я подчинялся правилам, но только им? – За исключением игровой комнаты. Я хочу, чтобы там ты следовал духу контракта, а во все остальное время лишь подчинялся правилам. Тогда я буду уверен в твоей безопасности и смогу быть с тобой, когда захочу. – А если я нарушу правила? – Тогда я накажу тебя. – А если ты нарушишь правила? – Я их не нарушаю. – А если нарушишь? – Мгновение Дин смотрит на меня озадаченно. – Я уже сказал. – Я встаю с его колен. Дин хмурится, в глазах удивление и тревога. – Значит, наказание остается для меня. – Только если ты нарушишь правила. – Значит, повиновение остается? – Да. – Я отрицательно качаю головой, показывая, что не согласен.Непроизвольно я таращу глаза. – Ты закатил глаза, Кас? – шепчет Дин. – Возможно? – Дин качает головой, глаза горят возбуждением. Я сглатываю, по телу проходит дрожь. – Ты хочешь сказать… – Да? – Он облизывает нижнюю губу. – Ты хочешь меня отшлепать? – Хочу. И отшлепаю. – Ты уверен? – усмехаюсь я. Это игра для двоих. – Думаешь, ты сможешь мне помешать? – Для начала тебе придется меня поймать. – Глаза Дина расширяются, он с улыбкой встает со стула. – Поймать? – К счастью, между нами – барная стойка. – А теперь ты облизнул губу, – шепчет Дин, медленно двигаясь налево. Я отступаю в другую сторону. – Ничего у тебя не выйдет, – дразнюсь я. – И ты сам закатываешь глаза. – Я пытаюсь урезонить Дина. Он обходит столик слева, я отступаю. – Да, но своей игрой ты еще больше меня возбуждаешь. – Глаза Дина сверкают, он излучает нетерпение. – Я быстро бегаю, – небрежно замечаю я. – Я тоже. – Он собирается преследовать меня в собственной кухне? – Может быть, прислушаешься к здравому смыслу? – Когда это я к нему прислушивался? – Ты играешь с огнем, – ухмыляется он. – Будет хуже, если я тебя поймаю. – Если догонишь, а я так легко не дамся. Больше скажу, я буду защищаться. Дин замолкает и слегка хмурит бровь. Внезапно он кидается вперед, заставляя меня броситься к обеденному столу, за которым я надеюсь укрыться. Сердце выскакивает из груди, адреналин разливается по телу… Господи, это так волнующе! Я снова ощущаю себя ребенком, хотя давно перестал им быть. Дин шагает ко мне – и снова я успеваю отскочить. Он неопределенно взмахивает рукой. – За роялем ты казался сосредоточенным. Он останавливается и складывает руки, на лице довольная улыбка. – Мы можем развлекаться подобным образом день напролет, но в конце концов я поймаю тебя, детка, и тогда тебе не поздоровится. – Нет, не поймаешь. Не переоценивай себя.– Я повторяю эти слова как мантру. Подсознание, натянув кроссовки «Найк», готовится к старту. – Можно подумать, ты не хочешь, чтобы я тебя поймал. – Именно не хочу. Наказание для меня – все равно что для тебя чужие прикосновения.– Его поведение мгновенно, в наносекунду, меняется. Игривый Дин исчезает. Смертельно бледный Дин стоит передо мной с таким видом, словно я его ударил. – Ты действительно так чувствуешь? – тихо спрашивает он. С каждым словом его голос набирает силу. О нет. Эти четыре слова так много говорят мне о нем, о его страхах и ненависти. Я хмурюсь. Конечно, я так не чувствую, не до такой степени. Или нет? – Не настолько сильно, но теперь ты меня понимаешь. – Он выглядит смущенным и потерянным. Глубоко вдохнув, я огибаю стол и подхожу к Дину, смело заглядывая в его полные страха глаза. – Ты так сильно боишься наказания? – спрашивает он еле слышно. – Я… нет.Или да.. Я не знаю. – Господи, неужели он до такой степени ненавидит чужие прикосновения? – Нет, я испытываю двойственные чувства. Я не хочу, чтобы меня наказывали, но во мне нет ненависти. – Однако вчера, в игровой комнате… – Дин запинается. – Я согласился, потому что ты в этом нуждался. Я – нет. Вчера мне не было больно. В той обстановке это казалось чем-то неестественным, и я доверял тебе. Если ты захочешь меня наказать, ты сделаешь мне понастоящему больно. В его зеленых глазах мечется буря. Время успевает расшириться и утечь, прежде чем он тихо говорит: – Я хочу сделать тебе больно, но не больнее, чем ты сможешь вытерпеть. – Почему? Он проводит рукой по волосам и пожимает плечами. – Мне это нужно. – Дин замолкает, глядя на меня с мукой во взоре, закрывает глаза и качает головой. – Я не могу сказать. – Не можешь или не хочешь? – Не хочу. – Значит, ты знаешь причину. – Знаю. – Но мне не скажешь. – Если скажу, ты убежишь от меня, не чуя ног. – Его взгляд наполняется тревогой. – Я не могу так рисковать, Кас. – Ты хочешь, чтобы я остался. – Больше, чем ты думаешь. Я не вынесу твоего ухода. – Внезапно Дин прижимает меня к себе и покрывает страстными поцелуями. Он застает меня врасплох, и за его пылкостью я ощущаю страх и отчаяние. – Не уходи. Во сне ты сказал, что не оставишь меня, и умолял не оставлять тебя, – шепчет он. Наконец-то! Так вот оно что! – Я не хочу уходить. – Мое сердце сжимается. Ему нужна помощь. Страх Дина так очевиден! Очевидно и то, что он блуждает в собственных потемках. В расширенных зеленых глазах застыла мука. Но я могу утешить его. Последовать за ним в его тьму и вывести к свету. – Покажи мне. – Показать? – Покажи мне, что значит «больно». – Что? – Накажи меня. Я хочу знать, что ты испытываешь, хочу понять тебя. – Дин отступает назад, совершенно сбитый с толку. – Ты ведь на самом деле этого не хочешь. – Хочу погрузиться с тобой. Я не смогу понять тебя, если не испытаю того же. – Втайне я надеюсь, что, если я уступлю ему, он позволит мне дотронуться до себя. Дин удивленно моргает. – Кас, ты запутал меня. – Я и сам запутался. Я хочу попробовать. Зато мы узнаем, сколько я способен вытерпеть. И я наконец-то узнаю, что чувствуешь ты. И если я выдержу, возможно, ты… – Я запинаюсь. Глаза Дина снова расширяются. Он прекрасно понимает, что я имею в виду. После секундной растерянности он берет себя в руки и смотрит на меня с любопытством, словно прикидывает варианты. Неожиданно он хватает меня за руку и ведет по лестнице в игровую комнату. Удовольствие и боль, награда и наказание – его слова эхом отдаются в голове. – Я покажу тебе, каково это, и ты во всем разберешься сам. – У двери он останавливается. – Ты готов?– Я киваю, полный решимости. У меня слегка кружится голова, словно вся кровь отхлынула от лица. Не отпуская моей руки, Дин открывает дверь, снимает с крючка у входа ремень и ведет меня к скамье. – Перегнись над скамейкой. – Ладно, это несложно. Я склоняюсь над гладкой мягкой кожей. Странно, что он не стал раздевать меня. О черт, наверное, и впрямь будет больно. – Мы здесь, потому что ты сам этого захотел, Кастиэль. И ты убегал от меня. Я намерен ударить тебя семь раз, и ты будешь считать вместе со мной.– К чему все эти церемонии? Зная, что Дин меня не видит, я закатываю глаза. Он поднимает край халата. Оказывается, это гораздо эротичнее, чем если бы он сдернул его целиком. Теплая рука Дина нежно гладит мои ягодицы. – Я выпорю тебя, чтобы ты не вздумал убежать, и, как бы трудно тебе ни дался этот опыт, я не хочу, чтобы ты от меня убегал.– Какая ирония. Если я и захочу убежать, то от наказания. Когда Дин раскроет объятия, я побегу к нему, а не от него. – И ты закатывал глаза. Ты знаешь, как я к этому отношусь.– Внезапно его голос обретает силу, страх и тревога уходят; возвращается былой Дин. Я чувствую это по тону, по тому, как он кладет руку мне на спину, – и атмосфера в комнате сразу меняется. Я закрываю глаза, готовясь принять удар. И Дин бьет. Удар оправдывает мои худшие опасения. Я кричу, задохнувшись от боли. – Считай, Кастиэль, – командует он. – Один! – выкрикиваю я, словно ругательство. Он снова бьет меня, и жгучая боль отдается по всей длине ремня. Как больно! – Два! – выкрикиваю я. Крик приносит облегчение. Я слышу его хриплое, отрывистое дыхание. Сам же я едва дышу, отчаянно пытаясь найти душевные силы, чтобы выдержать испытание. Ремень снова впивается в мою плоть. – Три! – Слезы брызжут из глаз. Черт, это больнее, чем я думал, куда больнее шлепков. – Четыре! – мой голос срывается. Слезы градом катятся по лицу. Я не хочу плакать и злюсь на себя, что не могу сдержаться. Еще удар. – Пять. – Из горла вырывается сдавленное рыдание, и в это мгновение я ненавижу Дина. Еще один, я два должен вытерпеть еще. Задница горит огнем. – Шесть, – шепчу я сквозь слепящую боль. Дин замирает на минуты, мучая меня перед заключительным. Он тихонько проводит ремнём по моей заднице, успокаивает. Я успокаиваюсь, как салнящая боль раздаётся по моим ягодицам. –Семь! – Дин отбрасывает ремень и прижимает меня к себе, задыхающийся и полный сострадания… но я не желаю его знать. – Оставь меня… нет… – Я вырываюсь из объятий. – Не прикасайся ко мне! – шиплю я, выпрямляясь, с яростью глядя на него и встречая в ответ его изумленный взгляд. – Это то, чего ты хотел? Меня? Такого? – рукавом халата я вытираю нос. Дин смотрит на меня с тревогой. – Чертов сукин сын. – Кас, – потрясенно мямлит он. – Не смей называть меня Касом! Сначала разберись со своим дерьмом, Винчестер! – Я резко отворачиваюсь от него и выхожу, аккуратно закрыв за собой дверь. В коридоре я хватаюсь за ручку и на миг приваливаюсь к двери. Куда идти? Что делать? Бежать? Остаться? Я вне себя от ярости, по щекам текут жгучие слезы, и я со злостью вытираю их ладонью. Хочется забиться в угол, свернуться калачиком и забыться. Мне нужно исцелить расшатанную веру. Как я мог быть таким глупым? Я пытаюсь осторожно потереть горящие огнем ягодицы. Как больно! Куда мне идти? В мою комнату – в комнату, которая станет моею или была когда-то моею. Так вот почему Дин хотел, чтобы у меня появилось свое пространство в его доме. Словно знал, что мне понадобится уединение. Я твердо направляюсь туда, осознавая, что Дин может пойти следом. В комнате темно, рассвет только занимается. Я неуклюже, стараясь не задеть больные места, забираюсь в кровать, запахиваю халат, сворачиваюсь калачиком и здесь даю себе волю, громко рыдая в подушку. О чем я только думал? Почему позволил ему так с собой поступить? Я хотел последовать за ним во тьму, однако тьма оказалась слишком непроглядной. Эта жизнь не для меня. Какое запоздалое прозрение! Нужно отдать Дину должное – он предупреждал меня, и не раз. Разве я виноват, что он ненормальный? Я не могу дать ему то, в чем он нуждается. Теперь я понимаю. И я больше не позволю ему так с собой поступать. Раньше он мог ударить меня, но никогда не бил так сильно. Надеюсь, сегодня он остался доволен. Я всхлипываю в подушку. Мне придется уйти. Он не останется со мной, если я не дам ему того, чего он хочет. Почему, ну почему меня угораздило влюбиться в Пятьдесят оттенков? Почему я не влюбился в Ханну, Анну, даже в Бальта!Или брата Дина. Почему я выбирал не того Винчестера, который любит и боготворит свою девушку. Кого угодно – в такого же, как я? О, этот потерянный взгляд Дина, когда я вышел из комнаты! Я был так суров с ним, так потрясен его жестокостью… сможет ли он простить меня… смогу ли я его простить? Мысли путаются. Подсознание печально качает головой. Я прислушался к зову сердца – и что получил? Горящую от боли задницу и сломленный дух. Я должен уйти, оставить его. Он не подходит мне, а я – ему. У нас ничего не выйдет. От мысли, что я больше никогда не увижу Дина, я задыхаюсь… о, мои Пятьдесят оттенков. Щелкает дверной замок. Нет! Дин кладет что-то на тумбочку, затем кровать прогибается под его весом. – Шшш, – шепчет он. Я хочу отодвинуться от него, но лежу как мертвый, не в силах пошевелиться. – Не сердись на меня, Кас, пожалуйста, – шепчет Дин, зарываясь носом в мои волосы. – Не гони меня, – мягко выдыхает он мне в шею, его голос полон печали. Мое сердце сжимается, молча обливаясь слезами. Дин целует меня ласково и трепетно, но я остаюсь холоден. Мы лежим так целую вечность. Дин просто прижимает меня к себе, и постепенно мои слезы высыхают. Рассвет приходит и уходит, солнечные лучи пробиваются в окно, а мы попрежнему молча лежим на кровати. – Я принес тебе адвил и крем с арникой, – произносит Дин спустя долгое время. Я медленно оборачиваюсь. В его зеленых глазах застыла тревога. Прекрасное лицо. Дин не сводит с меня глаз, почти не моргая. За короткое время он стал удивительно мне дорог. Я протягиваю руку и кончиками пальцев пробегаю по его отросшей щетине. Он закрывает глаза и легонько вздыхает. – Прости, – шепчу я. Он открывает глаза и с удивлением смотрит на меня. – За что? – За то, что я сказал. – Я не услышал ничего нового. Это ты прости меня за то, что причинил тебе боль. – Я пожимаю плечами. – Я сам тебя попросил. Зато теперь я знаю. – Я судорожно сглатываю. Смелее, я должен ему сказать. – Кажется, я не тот, кто тебе нужен. В глазах Дина снова мелькает страх. – Ты – все, что мне нужно. – Что он имеет в виду? – Я не понимаю. Покорность – не мой конек, и будь я проклят, если еще раз позволю тебе проделать со мной то, что ты сделал сегодня. А ты сам признался, что тебе это необходимо. – Дин снова закрывает глаза, на лице мелькают мириады чувств. Когда он открывает глаза, в них – уныние и пустота. – Ты прав, я тебя недостоин. – Все волоски на моем теле становятся дыбом, земля уходит из-под ног, оставляя зияющую пустоту. – Но я не хочу, чтобы ты уходил, – хрипло произносит Дин, большим пальцем вытирая слезинку с моей щеки. – С тех пор как я тебя встретил, я словно заново родился. – Его палец обводит мою нижнюю губу. – И я… я люблю тебя, Дин. – Его глаза снова расширяются, но сейчас в них застыл ужас. – Нет, – выдыхает он, словно своим признанием я вышиб из него дух.– Ты не можешь любить меня, Кас… Это неправильно. – Неправильно? Почему? – Посмотри на себя! Разве я способен дать тебе счастье? – Дина душит гнев. – Но ты уже дал мне счастье, – хмурюсь я. – Не сейчас, не тем, что я сделал, не тем, что мне хочется делать. – Так значит, правда. Несовместимость, вот в чем причина наших разногласий. Я вспоминаю всех несчастных девушек и парней, которые были его сабами. – Нам никогда не преодолеть этого? – шепотом говорю я, сжавшись от страха. Дин горестно качает головой. Я закрываю глаза. – Что ж, пожалуй, мне пора. – Морщась, я сажусь на кровати. – Нет, не уходи, – молит Дин в отчаянии. – Оставаться нет смысла. – Внезапно на меня наваливается смертельная усталость, и я хочу одного – поскорее уйти. Я встаю с постели. – Мне нужно одеться, и я хочу побыть один, – говорю я без выражения и выхожу, оставив Дина в одиночестве. Спускаясь вниз, я заглядываю в гостиную, вспоминая, что всего несколько часов назад Дин играл на рояле, а моя голова покоилась у него на плече. С тех пор столько всего случилось. У меня открылись глаза, я увидел его порочность, понял, что он неспособен любить – ни принимать любовь, ни отдавать ее. Осуществились мои худшие страхи. Как ни странно, я ощущаю освобождение. Боль так сильна, что я отказываюсь ее признать. Все мои чувства онемели. Я словно наблюдаю со стороны за драмой, совершающейся не со мной. Встаю под душ, тщательно моюсь. Выжимаю жидкое мыло на руку, ставлю флакон на полку, тру мочалкой лицо, плечи… снова и снова, и простые, механические движения рождают простые механические мысли. Выйдя из душа, я быстро вытираюсь – голову я не мыл. Вытягиваю из сумки джинсы и футболку. Кожа под джинсами саднит, но я не жалуюсь – физическая боль отвлекает от разбитого вдребезги сердца. Я наклоняюсь, чтобы застегнуть сумку, и замечаю подарок, который купил Дину: модель планера «Бланик L23». На глаза набегают слезы. О нет… добрые старые времена, когда в моем сердце еще жила надежда. Я вытягиваю коробку из сумки, понимая, что должен вручить подарок. Вырвав листок из записной книжки, торопливо пишу: Это напоминало мне о счастливых временах, спасибо. Кас Я поднимаю глаза. Из зеркала на меня смотрит бледный призрак. Трудно смириться с тем, что твой мир обратился бесплодным пеплом, а надежды и мечты безжалостно растоптаны. Нет, я не стану сейчас об этом думать. Глубоко вдохнув, я поднимаю сумку и, оставив подарок и записку на подушке Дина, иду в большую гостиную. Дин разговаривает по телефону. На нем черные джинсы и футболка, ноги босые. – Что-что он сказал? – кричит Дин в трубку, заставляя меня подпрыгнуть. – Что ж, он может говорить чертову правду. Мне нужен его номер, я должен с ним переговорить… Кроули, это полный провал. – Дин поднимает глаза и впивается в меня задумчивым мрачным взглядом. – Найди ее, – коротко бросает он в трубку и отключается. Я подхожу к дивану, чтобы взять рюкзак, старательно делая вид, что не замечаю Дина. Вытащив «мак», отношу его на кухню и аккуратно ставлю на стол, рядом с «блэкберри» и ключами от машины. Когда я оборачиваюсь, Дин смотрит на меня с нескрываемым ужасом. – Мне нужны деньги, который Бенни выручил за «Линкольн», – говорю я тихо и спокойно… Невероятно, я сам себя не узнаю. – Кас, прекрати, эти вещи принадлежат тебе, – говорит он изумленно. – Пожалуйста, забери их. – Нет, Дин, я взял их на определенных условиях. Больше я в них не нуждаюсь. – Кас, будь благоразумен. – Он строг, даже теперь. – Не хочу, чтобы они напоминали мне о тебе. Просто отдай деньги, которые Бенни выручил за моего «Линкольна», – говорю я. Дин судорожно вздыхает. – Ты хочешь сделать мне больно? – Мы уже это сделали, Дин.– Я хмуро смотрю на него. – Конечно же, нет, ведь я люблю тебя. Я просто защищаю свой покой, – говорю я еле слышно. Потому что я не нужен тебе так, как нужен мне ты. – Пожалуйста, Кас, возьми их. – Дин, не будем ссориться, просто отдай мне деньги. – Он прищуривается, но теперь ему меня не испугать. Ну разве что чуть-чуть. Я спокойно смотрю на него, не собираясь сдаваться. – Чек подойдет? – бросает он раздраженно. – Да, полагаю, я могу тебе доверять. – Не улыбнувшись, он поворачивается и шагает в кабинет. Я бросаю последний взгляд на картины – абстрактные, безмятежные, холодноватые… да просто холодные, в самый раз для него. Глаза обращаются к роялю. Боже, если бы тогда я промолчал, мы занялись бы любовью прямо на нем. Нет, не любовью, мы бы трахнулись, всего лишь трахнулись. А мне бы хотелось заниматься любовью. Дин никогда не занимался со мной любовью. Только сексом. Он возвращается и протягивает мне конверт. – Бенни выручил неплохую сумму. Что ты хочешь, вечная классика. Можешь сам у него спросить. Он отвезет тебя домой. – Дин кивает в сторону двери, я оборачиваюсь и вижу Бенни в неизменном, как всегда безупречном костюме. – Спасибо, сам доберусь.– Я оборачиваюсь к Дину и замечаю в его глазах еле сдерживаемую ярость. – Ты решил во всем мне перечить? – Так быстро я привычек не меняю. – Я примирительно пожимаю плечами. Дин в отчаянии закрывает глаза и проводит рукой по волосам. – Пожалуйста, позволь Бенни отвезти тебя домой. – Я подгоню машину, мистер Новак, – с нажимом говорит Бенни, Дин кивает ему, и, когда я оборачиваюсь, Бенни и след простыл. Я смотрю на Дина. Нас разделяют четыре фута. Он шагает ко мне, я инстинктивно отступаю назад. Он останавливается, боль в его зелёных глазах почти осязаема. – Я не могу отпустить тебя.– Тихий голос полон мольбы. – Я не могу остаться. Я знаю, что мне нужно, но ты не можешь мне этого дать, а я не в состоянии дать то, что нужно тебе. – Дин снова шагает ко мне. – Не надо, прошу тебя. – Я отстраняюсь. Я не вынесу его прикосновения, я просто умру, если он ко мне прикоснется. Схватив рюкзак и сумку, я выхожу в вестибюль. Дин следует за мной на безопасном расстоянии. Он нажимает кнопку лифта, двери открываются. Я шагаю внутрь. – Это был красный, Дин Винчестер. – Он замирает буравя меня взглядом, в нём только боль и отчаяние, он не двигается и не говорит, Дин выглядит совершенно убитым, человек, преодолевающий мучительную боль, – и такие же чувства раздирают меня изнутри. Я отвожу глаза, преодолевая искушение утешить его. –Прощай, – Лишь говорю я, дверь лифта закрывается, увозя меня во внутренности цокольного этажа и в мой персональный ад. Бенни открывает дверцу, я забираюсь на заднее сиденье и старательно прячу глаза. Меня душит стыд. Я потерпел полное поражение. Надеялся вывести мои Пятьдесят оттенков к свету, но задача оказалась мне не по силам. Отчаянно пытаюсь не разреветься. Мы движемся к Сороковой авеню, невидящими глазами я таращусь в окно, и постепенно до меня начинает доходить абсурдность того, что я сделал. Черт, я ушёл от него. От единственного мужчины, которого любил. Единственного мужчины, бывшего моим любовником. Я всхлипываю, и дамбу прорывает. Слезы катятся по щекам, я лихорадочно пытаюсь вытереть их рукой, роясь в сумке в поисках солнечных очков. На светофоре Бенни, не оборачиваясь, подает мне платок. Я благодарен ему за сдержанность. – Спасибо, – бормочу я. Это маленькое проявление сочувствия становится последней каплей. Я откидываюсь на спинку роскошного сиденья и даю волю слезам.

***

Квартира кажется чужой и неуютной. Я прожил здесь слишком мало, чтобы она стала домом. Я иду прямиком в спальню и вижу печальный сдутый шарик с вертолета. Я со злостью сдергиваю его с перильца и прижимаю к себе. Господи, что я наделал? Не сняв обуви, падаю на кровать и вою от боли. Боль невыносима, физическая, душевная, метафизическая, она везде, она проникает в костный мозг. Это настоящая скорбь, и я сам навлек ее на себя. Глубоко изнутри приходит гаденькая мысль: боль от ударов ремнем ничто по сравнению с этой безмерной скорбью. Свернувшись калачиком, сжимая в руках шарик и носовой платок Бенни, я предаюсь своему горю.