О чем не спела иволга

— Как много стихов, — задумчиво констатировал Ольгерд, — и во всех кто-то умирает, горит и страдает. — Че это ты там читаешь? — поинтересовался Витольд. — У нашей птички не здоровое отношение к смерти. — Дай-ка гляну, — протянув руку, попросил младший. "Не хочу быть смертью, Хочу быть наважденьем. Заставляя смотреть в свои глаза, Открываю дверь души покареженной. Выдавая страхи своего солнца, Обнажая ее замыслы и желанья. Изнемогая от противоречий, Жажду скорейшей встречи. И выпив чарку с вином, Чую лишь яд, а не горечь." — Поэт из нее такой же, как из меня трезвенник, — заключил Витольд, — о, тут еще одно. Знаешь как называется? — игриво спросил он. — Жги, — смеясь, сказал Ольгерд. — "Есть ли у рыжих душа", — театрально прочел он, — мне аж интересно стало. А есть ли душа у моего братца? — прищурясь, кинул взгляд лейтенант на брата. — Спрашиваешь, — хохоча, парировал он, — будь у меня душа, я б благотворительностью занялся, а не грабил бы кметов, — поднимая руку к потолку, в указательном жесте, закончил он свое чистосердечное. — Вот как, — вскинув брови, удивился Витольд, — а я думал, что любовь к братьям нашим меньшим, — добавил он, указывая на себя, — есть признак души, а оно вон как оказывается. — Витольд? — появившись в дверном проеме, подала голос Амалия, — Ты не видел Ойшу? — Это та, которая тебе не мать? — уточнил он. — Да, — подтвердила она. — Шмотки стирает, — вклинился в разговор Ольгерд. Небольшая комнатушка была плохо освещена. В корытце стирались вещи, источающие такой сильный смрад, что от него щипало глаза. Ойша, распознав движение за спиной, напряглась и стала прислушиваться. Тяжелая поступь, мелко семенящие шаги. Заслышав шаг своей племянницы, она успокоилась. Но вот отличить шаг атамана от шага лейтенанта она была не в силах. — Наша певчая птичка стихи сама пишет, — язвительно отозвался из темноты атаман, — а что ж ты их на всеобщее обозрение не выставляешь? — Они не для публики, — злобно сверкнув глазами, обернулась на голос Ойша. — Ойша, — подбежав, окликнула ее Амалия, — тебе помочь? — Сама пусть стирает, — хватая девочку за руку, потянул ее на себя Ольгерд. В этот момент, Ойша готова была порвать Ольгерда. Никто не смеет так обращаться с ее солнцем. С каждым разом сдерживаться было все сложнее. Любые выпады атамана она воспринимала в штыки. Как словесные, так и физические. Ольгерд это видел. Ему не нравилось, когда его так воспринимали, но в силу своей властной натуры он не терпел неповиновения, а со стороны "певчей птички" этого не повиновения было до ужаса много. То ли дело его Ирис. Нежная, добрая, заботливая... Ольгерд всех девушек сравнивал со своей любимой, и еще ни одна не смогла ее затмить. Их дуэт можно было представить только как: он весь из себя властный и непоколебимый и она нежная, ранимая душа, что смягчала его пыл. Но это только взгляд со стороны. Ирис хоть и не часто возражала Ольгерду, но сказать что-то поперек, даже в моменты, когда Витольд не мог, осмеливалась. Ему это нравилось. Хоть кто-то подвергает сомнению его всеобъемлющее господство, но в более мягкой форме. Ойша же не терпела подчинения и всеми доступными ей способами показывала это атаману. — Любое искусство достойно всеобщего внимания, — начал атаман, — даже если ты через него выражаешь свою боль. — В этом и причина, по которой оно не для публики, — выжимая рубашку, полу шепотом сказала Ойша, — я пишу для того, чтобы не потерять рассудок. И высказать, хотя бы бумаге, то, что чувствую. — Неужели некому порыдать в плечо? — снизив тембр голоса спросил Ольгерд, — Даже своей малявке не выговариваешься? — Амалия еще ребенок, — тяжело вздохнув, начала она, — слишком много повидавший ребенок. Может если бы я тогда не довела всех своим молчанием и проказами, то ей бы не пришлось терпеть все издержки бродячей жизни? А может она была бы в более худших условиях? — Откровения, — вымолвил он, — я не предлагал свое плечо, если ты не поняла. Ойша смотрела атаману в глаза. На мгновение она заметила проблеск сочувствия. Поняв то, что его суровая маска может быть сорвана, он намеренно отвел глаза. В эту ночь, Ойша нашла того, чья жизнь в таком же переплете, как и ее собственная. Вернувшись к своему брату, атаман заприметил тубу, лежавшую в сумке вместе с той книгой со стихами. Он взял ее и открыл. Достав хранящиеся в тубе бумаги, он развернул ту, что выпала. Это было завещание. " Заречье, зависимая территория, на левом берегу реки Яруги, от Королевства Темерия. Восьмое августа, тысяча двести сорок девятого года. Я, Калео Икдрас, 1201 года рождения, проживающий на территории Королевства Темерия, находясь в здравом уме, твердой памяти и ясном сознании, действуя добровольно, понимая значение своих действий и не заблуждаясь, настоящим завещанием на случай моей смерти делаю следующее свое распоряжение: 1. Все имущество, которое ко дню моей смерти будет принадлежать мне на праве собственности, в чем бы таковое не заключалось и где бы не находилось, Я ЗАВЕЩАЮ: средней внучке — Аратори Ойше. 2. Настоящее завещание составлено и подписано в 2-х экземплярах. Текст завещания написан мною лично. Подпись: Калео Икдрас". — Наша птичка оказывается при имуществе, — удивленно отозвался Ольгерд, после прочтения, — я думал мне придется давить на нее, чтоб она своим родичам напела, а оно вон что оказывается. — Косяк лишь в том, что оно вступит в силу не сразу после смерти дедушки, — тяжело вздыхая пояснила Ойша, — я еще три года должна терпеть мою бабушку. Так как,она является таким же правообладателем и сейчас, ее апелляцию, рассматривает суд. В четвертый раз. — Почему три года? — Потому что, я еще не дееспособна. Это во-первых. Во-вторых, как только наступит моя дееспособность, мне придется участвовать в судах. А это не быстро. Три года – это обобщение, — закончив пояснять обстоятельства, Ойша быстрым шагом настигла атамана, забрала завещание, отложенные им другие бумаги и тубу, — рыться по чужим вещам неприлично. — У нас все общее, чужих вещей нет, — усмехаясь, поддел ее Ольгерд. — Раз уж у нас все общее, — передразнивая, начала Ойша, — Витольд, дай-ка мне свой кунтуш, уж больно он мне понравился. — Кунтуш? — удивленно подхватил он, — А почему только его? Могу дать еще кое-что, — заигрывая, закончил Витольд. — С этим пожалуй повременим, — не отставая от пошлых замашек собеседника, сказала она, — пока обойдемся кунтушом.