Хроники Чёрной-Пречёрной цитадели

      Как и полагалось сочетанию эпоса и кактуса, то есть эсхатологического мифа, волшебной сказки и жути, Чёрную-Прёчерную твердыню окружал Тёмный Лес.       Злые языки поговаривали, что в нём водилось всякое, например, югготские разумные грибы и прочие альтернативные формы жизни. Время от времени они жрали бестолковых рыцарей, паладятлов и вражеских шпионов, но Танит знала: это всё враньё и пиздёж пропаганды, которая временами всё же выходила из запоя и не зря ела свой хлеб, хотя в южной башне, и это она признавала первой, сидели отменнейшие бляди.       Блядей было ровно тринадцать и несли они такую хуергу, от которой что остроухие, что соседи за рекой покрывались геморроидальными шишками, а у командующего заставами на северных перевалах от этой дури вообще сбежала жопа.       — Это полный бред! — воскликнул патрон, прочитав сводки пропаганды, где чёрным по ещё более чёрному написали: его Злокозненность притравливает на пленниках молодых драконов, а когда несчастные придут в негодность, живьём сжигает в медной печи.       — Ты вообще понял, что написал?! Я тебя самого на удобрение пущу!       В другой день не обошлось бы без укорачивания кое-кого на голову, но Соловьиное Рыло — главный враль Чёрной-Пречёрной твердыни и шут владыки — бухнулся на колени и возопил:       — Но ведь это работает! Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё верят! Пусть все думают, что вы именно такой инфернальный свинолюб, а пленных эльфиек ещё и трахаете!       Патрон Танит тут же скривился.       Много лет он стоически терпел загулы и блядство владыки, про которого поговаривали, что тысячи лет тот был богом любви и красоты и не пропускал ни одного видного мужчины.       Ага, ага, конечно.       Нет, в блядство Танит охотно верила, да и стишки владыка в честь очередной крепкой задницы писал задорные, но вот в то, что эта мрачная рожа в черно-красном способна любить, а не ебать мозги всему миру, она не особо верила.       Честно сказать, патрона ей временами было жалко.       Пять лет назад в Чёрную-Пречёрную Твердыню приезжал хинский император, очень красивый и прельстивый стервец, знаток музыки и поэзии. Владыка тут же сделал стойку и написал триолет с предложением пойти на сеновал, обсудить стратегию и экономическую интеграцию.       На беду, всё из себя томное послание увидела императорская благородная супруга, которая чуть было не устроила скандал с битьём морд, истерикой, отравлениями и оружием массового поражения. То есть оперной арией.       По счастью, Танит блюла покой и интересы своего патрона, а императорская благородная супруга решила из мести соблазнить её.       Что здесь скажешь, Танит в тот день хорошо и с удовольствием потрахалась, владыка — добился взаимности, а патрон вписал в договор пару пунктов мелким шрифтом.       Сам он, как бы его ни соблазняли и как бы на шею ни вешались, блюл семейную честь и не торопился развязывать пояса.       — По мне, это безвкусно. Придумай что-нибудь приличнее, перед соседями неудобно!       Соловьиное Рыло замечаний не услышал. От страха его несло и трясло:       — И практично, ужасно практично! Не виноватый я!       Дошло до того, что патрон Танит спустил этого дурака с лестницы.       На самом деле в Тёмный Лес свозили пепел из кузницы патрона, а работала она сплошь на жопной тяге белоплащовых моралистов. В подземельях Твердыни для них построили особую камеру со всеми удобствами и спутниковым серебряным блюдечком, которое сутки напролёт показывало все окрестные царства, но слегка в искажённом свете. Замковые сидельцы начинали цапаться так, что клочки по закоулочкам летали.       Однажды Танит настолько осмелела, что спросила патрона:       — Зачем?       — Что «зачем»?       Патрон был во вполне благодушном настроении и полировал пилочкой стальные когти. Три из них были размером с полпальца, а два — подпилены почти под самый корень: так патрон оберегал нежную филейную часть владыки от собственных заскоков. Чтобы ногти не обламывались и не мешали при ковке, патрон носил особые чехольчики. Жаропрочные — в кузнице, и понтовые, с драгоценными камнями и эмалями — когда выгуливал владыку на выставку очередного живописца или ехал на войну.       Своё расположение служащим в Чёрной-Пречёрной цитадели духам и людям патрон выражал, не только даря продуктовые пайки вне очереди, но и позволяя видеть собственные руки без чехлов на ногти и стальных перчаток.       Танит сглотнула. Лапки патрона производили впечатление даже вот так, без защиты и камуфла.       Не приходилось сомневаться, что такими коготками не только можно отрубить голову, но и вырвать позвоночник.       Отступать было некогда. Танит кашлянула.       — Зачем вам эти ебланы в подвалах?       На целую минуту патрон завис.       — Ты же не будешь выяснять у меня, в чем моя смерть или владыки?       — Оно мне надо?       Танит и так всё давно прекрасно знала и молилась Великой Ткачихе, чтобы её ебанавт братец не попал однажды в плен господину. Тогда бы ей пришлось спасать этого уёбка, потому что кровь — не водица.       Патрон грустно и понимающе улыбнулся.       — Это дурацкая привычка, Танит, отвечать вопросом на вопрос. Я не сомневаюсь в твоей верности, но сама понимаешь, подозрительность — вторая натура. Ну что же, твой вопрос невинен, как три весенних одувана. Видишь ли, твой патрон не только тиран и душитель свободы, он ещё и научные журналы читает и, что хуже, слушает некоторых учёных дам. Пока это, конечно, только экспериментальная разработка, но современные учёные утверждают, что жопная тяга и праведный гнев — самые чистые источники зелёной энергии. Со временем я надеюсь перевести всю нашу энергетику на чистые носители, а пока — отлаживаю систему.       В голове у Танит все части уравнения с щелчком встали на свои места.       — То есть эти ебланы…       — Мое новое топливо. Их не нужно мучить, их не нужно пытать, просто посади их смотреть серебряное блюдце. И не забудь выдать чувство собственной правоты и священной ненависти к соседу, который, конечно же, работает на меня, и десяток взаимоисключающих версий. Так они никогда не смогут договориться, зато цапаться друг с другом из-за мнимых и настоящих обид — сколько угодно.       Вот же жук! Танит восхищённо присвистнула:       — То есть чем больше они злятся…       — Тем больше они дадут стране угля. Надо подумать, как вырастить целую армию ханжей и святош, тогда мы вовсе сможем править миром и очистить реки от солей технических металлов. Открой пока это.       На стол перед Танит легла шкатулка из черного дерева.       В ней могло быть что угодно: от веревки и приказа удавиться до цветочка из личной оранжереи Владыки. Бояться Танит не любила. Решительным движением она открыла крышку — и обалдела, увидев кокетливые чехольчики на ногти, выкованные явно по её руке.       Кокетливые, как столичный модник, и смертоносные, со скрытым лезвием.       — Патрон…       — Не благодари. Ты молоденькая женщина, Танит, и хотя я ничуть не сомневаюсь в твоём умении застроить наш сброд добрым словом и тумаками, так мне будет спокойнее. Считай это премией за щенков Свирепого. Юный чемпион региона и самая перспективная кровная линия. Носи с удовольствием и не забывай смазывать ядом.       Охуевшая в три ряда Танит вышла от патрона на полусогнутых.       Мысленно она орала чайкой.       Дойдя до своих покоев, она примерила подарок и чуть не заорала второй раз: всё же вкус у патрона был изумительный — чехольчики сидели на руке как влитые.       Но тратить такую красоту на замковую шваль — да счас!       Танит прекрасно обходилась тумаками и словесными пиздюлями, а чехольчики надевала по большим праздникам, на Новый Год, например, в компании перчаток-паутинок. Вместе с чехольчиками и сапфирами смотрелось так, что она сама бы себя трахнула.       В общем, ещё несколько месяцев чехольчики лежали бы без дела, но тут в замке случилось ЧП. Да что там, полный чепец!       Проснувшись однажды утром, сослуживец Танит сам не заметил, как превратился в матёрого волчару, навёл шороху и съебал в кусты.       Так, по крайней мере, гласила официальная версия для подданных.       На свой страх и риск Танит отправилась в Тёмный Лес и надела чехольчики: прорубать ветви.       Меч Танит по происхождению и выслуге лет ещё не полагался, палаш — тем более.       Сухие и не очень ветви со стоном падали ей под ноги. Ни двоюродного братца, ни господина Четвёртого Начальника Танит не могла найти уже шестой час.       Время истекало.       — Ну и где эти пидорасы? — строго спросила она у Рвакли — лучшей замковой суки-ищейки.       Та подняла острую морду, полыхнула красными глазами и взвыла.       — У-у-у-у!       Всем своим видом эта срань выражала своё нежелание мокнуть под дождём и шевелиться. Танит шлёпнула её по заднице.       — Не выёбывайся мне тут! Кто вчера сожрал тухлую орчатину?!       Волкодлачиха изобразила самую несчастную и гонимую в мире собаченьку. Танит потянула поводок:       — Давай, давай, след!       Точно в насмешку, небо расколола алая молния.       Перед ними лежал страшный и неоглядно-бесконечный Тёмный Лес, в котором пропали… да что там, проебались кузен Танит и её бывший сослуживец, на работе Господин Четвёртый Начальник, в миру просто Рэм.       И как проебались!       Это же просто позорище, это же просто умереть не встать!       — Либо ты ищешь этих двух пидорасов, либо я пускаю тебя на коврик и колбасу.       Рвакля приняла вид самый жалостный, поводила носом, а потом со всей дури припустила в лес через бурелом.       — Твою мать! — только и успела завопить Танит, прежде чем впечататься в ствол дуба-вампира и стечь под корни бессмысленной протоплазмой с птичками в глазах. Без преувеличения, это был эпик фейл.       Очнулась Танит от такого знакомого сушняка и головокружения.       Это был пятый сотряс в её жизни.       Танит попыталась встать. Перед глазами летали бешеные птички.       — Хреново, да?       Шею Танит повернула с большим трудом. Позади неё, прижавшись к ебучему дубу-вампиру, стояла тёмная дриада с короной-веточкой в волосах, и с живой лозой, обвитой вокруг руки. Лоза то шевелила листьями, то топорщила острые иглы.       — Хреново, — покладисто согласилась Танит. — Слушай, ты чего меня не сожрала?       — Я похожа на умалишённую? Ну сожру я тебя, так меня твой начальник на атомы распылит. Или собачулям своим скормят. Или кошкодлакам на когтедралку отдаст. Опять же, кто мне моих пташек и белочек вылечит, если что? Слушай, ты только голову отбила, или ещё задницу?       Танит попыталась встать. Земля под ногами шаталась и плыла.       — Лучше бы я отбила задницу.       — Не скажи. Три дня ползать раком — мало приятного.       Ага, а три недели обниматься с нужником и пить мочегонное, можно подумать, свинячий мультиогразм! Ладно, эльфийские подштаники с ним, спасибо, что челюсть не разъебала. Танит вздохнула, мысленно досчитала до десяти и спросила:       — Слушай, Мерет, ты не видела двух… трёх шерстяных пидорасов?       Дриада хмыкнула:       — Твоего двоюродного братца, господина Стукни меня замковая плитка и.. эту, как её, Рваклю? Нет, не видела.       — Мерет!       — Пошутить уже нельзя? Эти хвостатые мужеложцы мне половину молодых осинок поломали.       — Чего?       Нет, не мог же двоюродный братец настолько ебануться, чтобы переться в сердце Тёмного Леса?       Паучья Матерь, что бы на это сказала бабка?!       — То. — Дриада взяла её под ручку и повела к залитой лунным светом мёртвой поляне. — Городские — жалкие дилетанты и недоумки. Это нам осина — последняя дрянь, а у них, дорогуша, пару лет назад книжка вышла. Про оборотня-ведьмака.       — Хуйня какая. Либо оборотень, либо ведьмак.       — Полная чушь, но авторша хотела кушать. Вот и написала, что перекинуться обратно в человека можно, если двенадцать раз кувыркнуться через старый пень, торчащий из него обсидиановый нож и молодые осинки. Такую чепуху, даже когда я магистерскую по вампирам писала, не печатали. Да меня бы за это моя редакторша вылюбила канделябром, но народ теперь не тот! Им даже в кодекс западной нечисти посмотреть лень!       Танит сочувственно вздыхала.       Много лет назад предводительница дриад Мерет, а тогда ещё старшая над кафедрой нечисти и фольклора верхнелядского университета профессор Марит из Нигля была не только толковым учёным, но и писателем, уважаемым во всех вампирских общинах континента за честное и скрупулёзное отражение в своих романах и монографиях вампирского быта.       В переводе на человеческий язык это означало, что профессора интересовали интриги вампирских кланов и банкиров прошлого, а не как очередной промотавшийся господарь трахнул школьную училку — свою великую любовь из прошлой жизни.       Почти тридцать лет преподавала Марит из Нигля в университете и объездила весь континент, но тут владетельному князю из Верхних Лядов попала вожжа под хвост, он вообразил заговор с государственной изменой и посадил в Башню Семи Небес почти весь профессорский состав университета, и его палачи многих запытали до смерти. Запытали бы и профессора Марит из Нигля, но, во-первых, у неё нашли неизлечимое заболевание, а во-вторых, на уши встало всё вампирское сообщество континента, которое обычно грызлось и сралось.       — Виданое ли дело, чтобы потерявший совесть тиран пытал тех, кто много лет помогал нам добиться признания и устроиться в жизнь под солнцем! Лядский князь забыл, кто ему деньги ссужает?       Марит из Нигля, как и её коллег, освободили, правда, с кафедры уволили. Вампирские старейшины предложили ей обращение, она отказалась.       — Даже если мне предложат отмотать время вспять, я не смогу забыть того, что увидела в Башне Семи Небес. Я хочу уйти в землю человеком, иначе окажется, что всё, что я делала в жизни, было из страха старости, боли и смерти, а не из чувства справедливости и любви.       Вампирские старейшины заскрипели зубами, но выбор Марит из Нигля приняли. Однажды ночью она исчезла, написав, что, по обычаю своих предков, уходит перед смертью в леса.       Надо ли говорить, что принесло её в вотчину владыки, где уже две сотни лет дриады терпели множество притеснений, а площадь лесов неуклонно сокращалась?       Уважаемую Марит из Нигля это так возмутило, что она занялась привычным делом: сбором преданий, фольклора и составлением жалоб. Жалобы у неё канцелярия патрона принимать не желала:       — По наших законам жалобы могут подавать только сами дриады!       Но никто из дриад не умел ни читать, ни писать, считалось, что духам природы ни грамота, ни письменный язык ни к чему.       — Ну это уже совсем безобразие! — сказала Марит из Нигля, но, поскольку она была человеком обстоятельным, то сначала долго изучала звуковой строй дриадской речи, её синтаксис и грамматику, потом изобрела удобную и логичную письменность, а когда её и в этот раз не стали слушать, в полный голос объявила на совете у владыки, что раз так, то отныне она дриада и зовут её Мерет.       — Что?! Нельзя стать дриадой!       В первый раз владыка так вышел из себя, что у него съехала на уши отжатая у эльфийского короля корона.       Но Марит из Нигля, то есть теперь уже дриада Мерет, упёрлась, как стадо иглошпорых шранков.       — В законе этого не сказано, — холодно отбрила она. — На всём континенте действует прецедентное право, и если возможен переход человека в вампира, волка или суккуба, то должно быть возможно и превращение в дриаду. А теперь попробуйте доказать мне, что это научно-юридический бред! Мы не выбираем своё рождение, в отличие от состояния! Это вам любой уважающий себя теолог докажет!       — Профессор, — тут не выдержал патрон Танит, — вы ещё скажите, что возможно превращение человека в дракона или в насекомое!       — Не знаю, не пробовала.       Три дня продержали новоявленную дриаду на хлебе и воде, затем отпустили в надежде, что немолодая тётенька скоро двинет кони сама, а поднятая ею муть уляжется сама собой.       Но нет. Время для Марит из Нигля будто обернулось вспять, умирать она передумала, и сейчас ей бы никто не дал больше двадцати. Вот только покидать свой лес она больше не могла: выбор и слово намертво привязали её к здешней земле и деревьям. Она не жаловалась, отвоевала дриадам треть прежних земель и проедала патрону Танит плешь экологической катастрофой и необходимостью переходить на новые источники энергии. Патрон сначала злился и психовал, а потом пошел решать задачу как инженер.       Танит периодически пролечивала местных девчонок-дриад и зверушек-мутантов, каждый раз стараясь съебать до темноты и не оборачиваться назад.       — И такой непрофессионализм во всём, — продолжала сокрушаться Мерит. — Про плагиат на кафедре и падение уровня образования я вообще молчу! Качество нынешних студентов никуда не годится, а на кафедрах засели унылые функционеры! От их лекций и монографий мухи дохнут!       — Да, — вежливо кивала Танит, — конечно.       Как назло, её замутило и нос зачесался, как сволочь. Мерет же продолжала разглагольствовать, пугая дохлых белок и ворон.       — Такая мерзость неизбежно происходит, если в автономию университетов активно лезет государство… не хочешь поиграть со мной, скажем, в загадки?       Танит напряглась.       — Ты надо мной издеваешься?       Мерет остановилась и широко улыбнулась, обнажив острые и тонкие клыки.       — Всего лишь соблюдаю ритуал и договор. А что? Тебя так пугает священный поединок?       Ладья Зелёной Госпожи показалась из-за туч, и в холодном свете небесных фонарей-удильщиков, следовавших за лодкой, черты лица дриады опасно вытянулись.       — Я отшибла башку и плохо соображаю.       Мерет повела плечами.       — Разве мы куда-нибудь торопимся?       Танит сжала кулаки.       — Я всё ещё ищу брата.       — И ты найдешь, если ответишь на мои вопросы, — Мерет с видимым удовольствием посмотрела на свои отросшие ногти. — К сожалению, у тебя нет права переэкзаменовки. А я знаю то, что нужно тебе. Ты согласна?       — Да!       Плохой, запредельно плохой ответ, хуже просто не придумаешь.       Танит сжала кулаки.       Это городские считали дриад и водяниц милашками с веночками в волосах, но она-то была внучкой шаманки и каннелиста, она-то знала, что договоры Солнца не имеют силы под Луной. Стоило Зелёной Госпоже покинуть западные чертоги, как нежные девочки мгновенно отращивали зубы и когти. Всех заплутавших в лесу они считали своей законной добычей.       Тел пропавших в лесу детей, мужчин, женщин и стариков обычно не находили, зато находили поляны с молодыми деревцами и красным вереском. Говорят, в особо спокойные ночи из леса раздавались песни о том, как белые зубки обглодали чей-то скелет.       В сравнении с дриадами вампиры были так, дегенераты и аристократы. Им и надо было, что денег заёмщика и стакан крови раз в месяц, они точно не хотели, чтобы их клиент умер раньше времени. Дриады… дриады питались не столько кровью и плотью, сколько предсмертным ужасом. Пугать они умели не хуже, чем приводить леса в порядок.       Они обожали играть со своими жертвами.       Можно было, конечно, обвинить их в жестокости, городские и священники так и делали, но Танит…       Танит знала одну вещь: просто так, без крови, природа ничего тебе не даст. Любое волшебство и чудо — рваная рана на теле мира, и, если не готов торговаться, не готов платить, драться и встречаться с собой (дриады могли устроить и такое), то, будь добр, свали от милой девочки в браслетиках и платьице из шёлковой листвы быстрее, чем последний луч солнца коснётся деревьев.       Выбирать у Танит было особо не из чего.       Либо она соглашается на условия, отгадывает загадки и гонит этих ублюдков в замок, либо… либо они бегают шерстяными бобиками до конца жизни. Поправка, шерстяными блохастыми бобиками, которым придётся делать прививки, стричь когти и выращивать лет через десять новые зубы.       Проклятье, как же кружится голова!       На голову будто надели мокрый кожаный мешок, совсем как тогда, стало до невозможности, до черноты в глазах больно дышать, в горле забулькало.       Вся надежда, что Мерет загадает не такие мозголомные загадки.       — Спрашивай.       Мерет посмотрела на неё с уважением и помогла сесть на пенек.       — Прежде чем мы начнем, я озвучу условия. Я задаю любой вопрос и получаю за него честный ответ. Не пытайся мне соврать.       — Я похожа на дуру?       — Нет, но люди всегда лгут. Как так получилось, что твой брат тоже оброс шерстью?       Танит все же вывернуло наизнанку рядом с пеньком. Её прошиб ледяной пот, будь её воля — она бы сейчас сама сиганула с обрыва, так ей было хреново.       — Потому, — ответила она со злобой. — Мой брат — недоумок и захотел совершить чудо.       — И, само собой, всё пошло не так? А подробнее?       Танит вздохнула и начала рассказывать.       Вспоминать прошлое было невероятно больно.       …Сказать, что патрон Танит огорчился пропаже Четвёртого Начальника — значит ничего не сказать.       — Это безобразие! Опять придётся рассылать вакансии и понабирать не пойми кого по объявлениям! А ведь этот ещё хорошо работал.       Танит господина Четвёртого Начальника было жалко, но ещё больше ей было жаль себя и сошедшую с ума любвеобильную срань по имени Мурлоу. Танит не особенно любила кошек, она вообще была по собакам, но слушать вопли бедного животного, требующего любви, ласки и своего человека, оказалось выше её сил. Мурлоу получил дозу седативного и отсыпался в корзиночке, а Танит отправилась к своему двоюродному братцу.       Для этого пришлось растолкать сонного замкового телепортиста, который в припадке вдохновения зашвырнул её на десять миль южнее, прямо в болото к лягухам. К поселению она добралась только вечером.       Двоюродный братец ходил мечтательный и кутал шею шарфом.       Танит закатила глаза.       — Ни слова, — сказал двоюродный братец.       — Знаешь что, ты мне рот не затыкай. Рисуй звёздочку на воротах, чего, какой он у тебя по счету, пятидесятый?       — Сорок девятый. Тебе какое дело?       — Никакого.       — Так иди отсюда.       Танит захотелось его поколотить. Двоюродный братец попытался её вытолкать. Танит встала в проход и спросила в ледяном бешенстве:       — Напомнить, что я сделала для тебя в тот раз?!        Двоюродный братец помрачнел.       — Нет. Что случилось?       — Ничего хорошего. Твоя великая любовь превратилась в волчару, и, если я не верну его через сутки, так и будет бегать на четырех лапах. Ты со мной?       — Сразу не могла сказать?       — Могла, а кто принялся сразу изображать из себя оскорбленную принцессу?       В невысказанной злости они уставились друг на друга, а потом стремительно зашагали в лес.       Нрав что у Танит, что у её двоюродного братца на чёрном наречии описывался одним словом — шранк. Что в переводе значило и мерзкий, и скверный, и тяжёлый, и поганый, и нечистый, а иногда вовсе и лезвие ножа для вскрытия трупов. Иногда, впрочем, оно использовалось для счёта ослов или мулов.       Двоюродный братец Танит трахал всё симпатичное и относительно разумное, откуда ещё, спрашивается, порядочному шаману силы брать после очередного скандала с мёртвыми предками, благо их народ мало того что легко относился к законному человеческому желанию потрахаться, но и родство считал по материнской линии, и через неё же передавал наследство.       То есть нет, конечно, всем им полагалось иметь детей, но, во-первых, существовало усыновление, а во-вторых, шаманам всегда дозволялось больше. Ты не мужчина и не женщина, не живой и не мертвый, ты — говорящий с духами, тебе даже полагалось особое, запретное для других слово «эчам» — гость и другой.       Ты должен уметь быть всеми: птицей и ветром, мужчиной и женщиной, бабочкой и цветком. А ещё помнить три тысячи песен и преданий и не записывать священных слов на бумагу, тогда они сразу обернутся ложью.        «Мужчина, — говорила Великая Ткачиха в дни, когда ходила по земле, — уйдет на охоту или войну, или погибнет иначе, а кроме того, память у него, как у рыбки, а женщина хоть помнит тех, кого объезжала ночью».       В прежние времена, когда чёрная оспа выкосила три четверти туа, нимтов и асыль, так и вовсе было принято многомужество, чтобы плодородная земля, которой осталось мало после пришедшего оледенения, не уходила в чужие руки.        Двести лет назад, когда они с трудом выползли из «бутылочного горлышка» и число женщин сравнялось с числом мужчин, этот порядок отменили, но тут вылезла новая напасть.       За столько лет туа, нимты и асыль так перероднились и перемешались между собой, что у них стали рождаться бездарные и слабые дети. Долго ругались между собой туа, нимты и асыль, и с предками перецапались, пока мать вождя Койрэ Смелого не сказала:       — Раз мы пошли вырождаться, то никто, кроме нас, не поможет. Придется нам забыть спесь и брать невесток из других земель. И наложить запрет на брак между двоюродными и троюродными. А ещё… боги и предки гневаются на нас.       — Да за что же на этот раз, мать Айнарит?       — За то, что мы относим первенцев в лес.       — А как не относить! Как не почитать богов и предков? Да в уме ли ты, мать Айнарит?!       — Цыц! Боги любят, когда мы делимся с ними любимым и дорогим, но не когда мы так поступаем из-под палки! Поглядите на белолицых элле, что пришли со звёзд! Сколько лет они воюют с хозяином Чёрных Гор и как раскормили своего бога войны? Так, что он того гляди лопнет от крови, а они не могут не воевать. Богам не нужны наши дети.       — А чужие?       — А это иной разговор. Сколько сирот оставляют после себя что белолицые элле, что хозяин Чёрных Гор? Тысячи. А нам от того нужно будет совсем немного, но выбирайте придирчиво. Не хватало, чтобы на нас разозлились!       Двоюродный братец Танит и был из таких детей. Владыка в очередной раз поссорился с королем элле и разорил в тот год весь северо-запад. Худого мальчишку за три меры хлеба купил отец Танит. Вообще он искал девочку, но их продали раньше — кого в богатые дома, кого крестьянам, а кого прислуживать в дом красных цветов. Этот мальчишка должен был заменить на жертвенном камне Танит. В тот год из-за мора перемёрло множество народу и скота, и бабка Танит вместе с тёткой заговорила о том, что, кажется, в этот раз придётся платить богам своим. Отец от этого разозлился: он очень любил Танит, единственную память об утопившейся первой жене. Поэтому он притащил домой тихого и злого зверёныша, который показался восьмилетней Танит много симпатичнее собственного младшего брата — сына тётки, второй жены отца.       — Накорми его и объясни, что к чему.       Танит сама едва встала после болезни. Тётка-мачеха ей все уши прожужжала о том, какая это честь — умереть за свой народ и чтобы жизнь продолжалась. Если бы ещё Танит не видела, как тётка жаждет её извести, чтобы всё досталось её драгоценному сыночку. Про себя Танит звала братца «сыночка-свининочка» и терпеть его не могла за ябедничество, подлизывание к бабке и за то, что он постоянно забирал её вещи и сваливал, если натворил дел, всю вину на старшую сестру.       Надо ли говорить, что к человеку, который должен был вместо неё лечь под обсидиановый нож, Танит не чувствовала ничего, кроме признательности и благодарности?       — Ты кто?       Мальчишка молчал. Он вообще вёл себя странно тихо.       Танит взяла его за руку.       — Есть хочешь?       Ей не ответили. Либо её подменыш был немой, и это грозило большими неприятностями отцу, либо не понимал на туа. Танит больно ущипнула его за руку. Мальчишка не отвечал, только посмотрел на неё слишком светлыми глазами.       Туа все как один были черноволосы и темноглазы, а этот… волосы у подменыша напоминали спутанный войлок, но хоть не блестели, как молодая медь или золото, а глаза оказались серыми.       Отец вечно делал всё не так, но не выкидывать же этого!       Танит дала ему мясную лепешку и начала говорить, что и как называется: вот этот короб со струнами — каннеле, на нём играет дедушка, вот одеяло из нерпячьих шкур, мы достаем его только во время морозов, вот этот котел, а в нем булькает суп с рыбой айсы из Синего Озера, она вкусная, хоть и костистая.       Подменыш недоверчиво слушал.       — А… ты? — спросил он очень тихо.       Он все же говорил на туаиз, хоть и плохо.       — А я Танит. И я теперь твоя сестра.       — Сес… сес-тра?       — Ага. А тебя как зовут?       Подменыш её не понял. Тогда Танит, а она была очень сообразительная девочка, взяла костяную ложку и сказала, стукнув себя по груди.       — Это я. Я Танит. Меня зовут Танит. Танит — это имя.       С третьего раза её даже поняли.       — Никак.       — Человека не могут звать «никак» и «никто»! Это не имена.       — Я… я не помнить.       — Совсем?       — Совсем. Нет. Помню. Мама. Огонь. Много огня.       Здесь случилась вещь воистину страшная: Танит пожалела того, кого через три луны должны были отдать богам.       Её мать утопилась на Шаман-камне, когда самой Танит ещё и луны не исполнилось. Она страшно завидовала подружкам, у которых матери были, потому что тётка-мачеха, как и положено всем мачехам на свете, терпеть её не могла, а уж когда её брюхо принесло отцу сына — будущего охотника и помощника, — так и вовсе и пыжилась от гордости. А у подменыша мать была. Наверное, она любила сына, раз он первой её вспомнил.       Даже жалко, что они в посмертии не встретятся. Убитые на жертвенных камнях становились слугами предков Танит, потому что ну а на какую участь мог рассчитывать чужеземец, да ещё и не из туа?       Но до этого было целых три луны, а значит, подменыша следовало научить правильно себя вести.       Из окованного красными листьями сундука Танит достала вышитую солнцем рубашку и штаны, которые отец носил в детстве.       — Держи.       — За-зачем?       — Холодно. Но тебя сначала надо помыть, а то от тебя воняет, как из рыбьего брюха. Пойдем.       В парной Танит сдала подменыша тёткам-нерпам, принимавших младенцев и обмывавшим мёртвых, а сама пошла сидеть на берегу реки. Это строго запрещала делать бабка — утащит тебя однажды Хозяйка Синего Озера, и что делать будешь?       Надо ли говорить, что именно поэтому Танит ей перечила?       Синее Озеро лежало в пяти дневных переходах от их дома, туда собирался уйти дедушка, который больше не мог жить с бабушкой и которого дома никто не слушал.       Танит сидела на берегу Ангоды и кидала в мутно-синие волны камушки. Скрип двери парной она услышала краем уха, а когда обернулась, потеряла дар речи.       Её подменыш имел тот же цвет волос, что и матери её подружек после знакомства с лаим-травой, как будто к черной ночи щедро плеснули огня, вдобавок у всех порядочных людей кожа была смуглая и желтоватая, а у этого отдавала в синеватое молоко. Отцовские штаны и рубашка смотрелись на нём нелепо, чувствовалось, что он привык совсем к другой одежде. Не прогонят ли такого предки Танит через три луны?       Танит вздохнула и взялась его учить и рассказывать, что в мире духов тоже, что и здесь: та же вода, те же деревья, то же озеро за селением, то же небо и река, а в лесу стоят точно такие же воздушные могилы, но там это не гробы на ножках, а хорошие крепкие дома.       Подменыш не знал вообще ничего: ни как причесываться, ни как здороваться, ни как попрощаться, да такую бестолочь выпороли бы тухлой рыбой за невоспитанность и неумение служить. Поэтому она очень старалась, чтобы подменыш освоился побыстрее и не держал на неё зла в мире духов.       Даром, что в их поселении умирали и старики, и совсем дети. Умирали от непонятной костной хвори, и жертвы было не избежать, и жертвенный камень положили уже четверых.       Ничего не работало. Боги и предки не хотели принимать ненужное и негодное и требовали отдать что-то дорогое и от сердца. Так говорила бабка и со значением поглядывала на Танит, которую чуть не сожрала эта же болезнь. Отец от этого злился и мечтал утопить тёщу.        Через неделю он спросил у подменыша:       — Сын, ты вспомнил свое имя?       Нельзя убивать того, кто назвался тебе по имени, потому что это либо приёмное дитя, либо гость.       — Нет. — Ответил подменыш. — Отец, а почему Танит отдает мне всё лучшее?       Отец смешался. Он терпеть не мог вранья и лишний раз старался на подменыша не смотреть, так ему было стыдно. На выручку пришла мачеха Танит, которая врала не краснея.       — Как почему? Ты же старший брат Танит. А старшим братьям и сёстрам положено отдавать самое лучшее.       — Тогда почему ваш сын не уважает Танит? Он ей младший брат. Её мать — ваша старшая сестра. Почему так?       Тётка-мачеха Танит не нашлась, что ответить. Тогда влез её младший братец:       — Не хочу давать ценное для бесценного.       И захихикал.       Танит его чуть не прибила.       На языке туа «бесценное», «дешевка» и «обманка» обозначались одним словом, вся разница была в предлогах. «Ара» использовалось только для неживого. Отец это заметил.       — Плохая шутка. Извинись перед сестрой.       — Он перепутал, — тётка-мачеха встрепенулась, как птица перед лесным котом, — он только учится! Прошу, не сердись! Танит, немедленно прости брата, не тащи ссоры в наш…       — Не Танит начала, — резко перебил подменыш.       Вечер был испорчен, но Танит… Танит была очень благодарна подменышу за его слова.       Утром тётка-мачеха отправила её отскребать от котла застывший жир. Подменыш вызвался помогать ей, но больше мешал.       — Ты точно ничего не вспомнил? — спросила Танит лишь бы спросить. Подменыш посмотрел на неё с хитринкой.       — Вспомнил.       — Имя?       — Не знаю. Слово. Эле... элегор!       Сказать, что Танит перепугалась, значило бы ляпнуть глупость вроде «в Синем Озере полно воды».       — Тихо!       Она в ужасе прижала руку к рту подменыша. Тот вывернулся.       — Ты чего?       — То! — прошептала она громко. — «Элегор» — означает вассал или друг элле. А элле с нашим господином в ссоре! Ты хочешь, чтобы тебе выпустили кишки?       Но кое-что Танит поняла и так: подменыш происходил из какого-то из семи родов людей, когда-то пришедших на службу элле. Значит, у него была семья, значит, его искали, а положить на жертвенный камень не побирушку и сироту, а сына из семьи тех, кого туа считали достойными врагами — точно напроситься на очень большие неприятности. Элле и их слуги из людей считали туа, нимтов и асыль дикими, чуть ли не людоедами, и при первой же возможности их истребляли, а здесь — такой роскошный повод, шестьдесят лет назад они и вовсе устроили резню из-за чепухи, утопив в реке и в Синем Озере множество народа. Не послали ли предки и боги отцу Танит загадку, которую он не смог разрешить?       А может, это всё неправда? Мало ли где подменыш мог подцепить слово «элегор», может, это слуги белолицых его семью и убили?       Тогда-то Танит и совершила вторую ошибку.       — Знаешь что, я буду звать Артын!       Она дала подменышу имя. Ты не можешь держать рабом тех, у кого есть имена. И ты не можешь их убить       Само собой, подменыш не смог не испортить Танит удовольствия от того, что она обдурила и закон, и бабку.       — Спасибо. Артын как сокол, да? Но он же летает между небом и землёй, между живыми и мертвыми… Танит, а почему камни в лесу красные? На них что, кого-то убивают?       Танит чуть сама в птицу не перекинулась от испуга.       Отец строго запретил ей говорить с подменышем про лес.       — А откуда ты знаешь?       — Услышал, как бабка спрашивала отца, когда меня уведут. Танит, это что, так важно?       — Да нет, не важно, полная чепуха!       — Врёшь. Туда ведь уводили других, но они не вернулись. Меня что, хотят убить? Зачем ты тогда рассказываешь мне про мир духов?       — Ты дурак, да?!       Танит с ужасом поняла, что врёт и не хочет говорить правду.       Подменыш как будто её не услышал.       — Мне показал камни твой брат. Он сказал, что на них убивают животных. Я не животное. Где остальные, Танит?       — Они уезжают.— Выдавила она из себя. — Далеко. Очень далеко. Так… так надо.       — Ты говоришь правду.       Артын ещё не знал, что на священном и тайном языке туа, нимтов и асыль «проводить в дальнюю дорогу» означало убить, похоронить или расчленить.       Дома она чуть не открутила братцу уши.       Тот сразу начал ныть и жаловаться тетке-мачехе.       — А с чего ты вообще взяла, что ради тебя должны умирать?       — А ради вашего сына?       — Мой сын — это совершенно другое дело!       — Отец велел!       — Отец велел не рассказывать всей правды. Ну так Ольче и не рассказал, верно, сынок?       Третья ошибка оказалась неизбежной.       В тот год владыка прислал в их поселение молоденькую и хорошенькую учительку, даром что с золотыми косами. Танит со страшной силой залипала на синие глаза и красивые, как у её дедушки, пальцы, и страшно злилась, если учителька уделяла другим больше внимания, чем ей. Тётка-мачеха тут же принялась требовать от Танит, чтобы она помогала младшему брату, а точнее, училась за него, ведь Ольче так устаёт, так устаёт, помогая отцу, что тебе стоит дать списать?       Учителька вроде бы никого особо не выделяла и за домашнюю работу братца Танит ставила всегда «отлично», какую бы за дурь он не нёс у доски.       Как-то раз она попросила помочь ей убраться, когда почти все сбежали, насвинячив и набросав под лавками кто крошек, кто костей.       — А то я не вижу, — сказала учителька, — что ты учишься за двоих!       — Раз видите, зачем ставите «отлично»?       — Затем, что тогда тебя мачеха сожрёт. Идите. Только, — она вытащила из своей сумки две плитки золотистого цвета, — выпейте. У вас очень мало солнца.       И улыбнулась той своей особой, будто нечеловеческой улыбкой.       Бабка Танит учительку невзлюбила сразу: мало того, что её дед был из захватчиков, так ещё эта жёлтая коза принялась рассказывать, что болезни насылают не духи и предки, а невидимые червяки, и что надо не жертвы приносить, а детей лечить.       — Дура соломенная, — говорила бабка Танит, — дура, а других поучает!       Честно говоря, учителька была странная: и красивая, как ледяная дева, и вежливая, и рассказывала хорошо, так, что заслушаешься, но порой смотрела так, что тебя пробирало до костей и становилось не по себе. Танит очень любила и учиться, и смотреть на красивые, как у дедушки, руки, и на причудливые украшения, но… стоило учительке вот так посмотреть и улыбнуться, как Танит начинала хотеть сбежать подальше.       Остальные этого не чувствовали. Кроме Артына, который сразу сказал:       — Ну и странная же она.       Уже стемнело и, желая срезать путь, они пошли по льду Ангоды на другой берег. Два дня назад попыталась прийти оттепель, но сбежала, стоило богатырю Ысыму — хозяину зимы и острова Чаек — выпустить на неё собачью свору. Танит бы вспомнить, что лёд после такого становится непрочен, но она рассказывала подменышу, то есть Артыну, про Хозяйку Синего Озера.       — Было у богатыря Огоя четыре сотни сыновей…       — Зачем так много?       — Положено! Не перебивай! Так вот, было у богатыря Огоя четыре сотни сыновей и одна дочь Мерген, которую он задумал выдать замуж за другого богатыря по имени Тархай. Только не захотела Мерген замуж, потому что была своевольна, а Тархай четырёх жён в степь выгнал. Мерген не хотела ссориться с отцом и сказала, что выйдет замуж, если Тархай одолеет ее в трёх испытаниях.       — И он сжульничал?       — Ага, и за волосы на последнем испытании Мерген таскал. Она от этого разозлилась ещё больше, потому что никто не смел ей указывать, как жить и что делать, и обращаться с ней, госпожой, как с нищенкой. Отцу она сказала, что согласна и пусть хоть завтра играют свадьбу, а сама переоделась в мужское платье, убрала волосы, взяла лучшего коня из табунов отца и сбежала.       — Конечно, за ней бросились в погоню…       Танит было хорошо, даром что Артын, оттаяв, принялся вредничать. Но идти вот так по скрипящему снегу и смотреть на зеленовато-чёрный в лунных лучах лёд ей нравилось больше, чем думать о том, что ему осталась одна луна жизни в этом мире, и что бабка уже наточила обсидиановый нож, и впела в него нужные песни, и отмыла от крови тех, других, лесной камень.       Танит отвесила ему лёгкий подзатыльник.       — Опять перебиваешь! Бросились! Мерген прихватила с собой десяток рыбьих скелетов, и вырастали на её пути наши леса, а когда погоня становилась совсем близко, то развязала она пояс и…       — И на том месте потекла река Ангода, что значит по-вашему пояс, и утопила Мерген так всю свою родню и преследователей…       — Только отец в живых остался. И тогда поклялся он дочь убить, а конь под Мерген пал замертво, и побежала она что есть силы, потому что хотела хоть умереть свободной. Добежала до мёртвого ущелья, поняла, что больше нет сил, упала и обернулась синей-синей водой, а отец, поняв, что вышла дочь из его власти, не дал ей течь к морю на север и бросил на горло Шаман-камень, чтобы она дышать спокойно не могла. А мы до сих пор подвески от её пояса находим, или серёжки, это большая у… А-а-а!       Она не договорила, а с тяжёлым плюхом ушла под лёд. Точнее, в полынью, что выросла здесь в оттепель.       Испугаться Танит не успела. Как все дети туа, плавала Танит отлично.       … Она не учла того, как ослабла после болезни, и того, что её потянет ко дну тяжёлая сумка, а ещё…       Она не видела того, кто вышел на лёд.       Мёртвый олень.       Бабка Танит слыла самой сильной шаманкой на всём севере. В юности так вообще она заборола крепость-людоеда.       Ни дочерям, ни сыновьям, ни внукам не передалась и десятая часть её способностей. Вернее, способности были у матери Танит, но бабка её не учила, зато постоянно попрекала дочь тем, что небо голубое, а трава зелёная. Танит бабка и вовсе считала бездарью, но…       Бездари не видят мертвецов.       Мёртвый олень подходил всё ближе, только ярко-зелёным горели глаза в темноте. Он часто приходил за сиротами и никому не нужными детьми или за покинутыми старикам.       В этот раз он пришел за Танит.       — Иди ко мне, дочка, — заговорил он льющимся, как вода, маминым голосом, — я тебя покатаю!       — Пошёл прочь! — заорал Артын и со всей силы швырнул в оленью морду здоровый кусок льда. Морда оленя вспыхнула зелёным пламенем, он заревел от боли и принялся в ярости бить копытами по льду. Тот пошёл трещинами.       Под Танит завертелся водокрут.       — Хватайся!       Артын схватил Танит и держал крепко, даром что лёд под ним рассыпáлся.       Танит вцепилась намертво. Она знала, что лёд не настоящий, что это все морок, но сказать ничего не могла. Краем себя она изумлялась тому, что подменыш, тот, кого отец привёз умирать за неё, ведёт себя правильно и не поддаётся.       Откуда у него, сына слуги элле, были такие способности?       Это последнее, о чём Танит успела подумать, прежде чем провалиться куда-то в темноту.       Проснулась она под ворохом нерпячьих шкур.       Рядом с ней сидела тётка-мачеха.       — Ты продрыхла три дня. Напугала отца и бабушку. Ты хоть о ком-нибудь думаешь, кроме себя?!       Танит села. По ней будто проехала повозка с гробом. Нет, с десятком гробов.       — А где Артын?       — Подменыш? А ты сама как думаешь?       Танит не думала, она выскочила из-под одеяла, на ходу нацепила обувь, портки, рубашку и ырын и со всех ног побежала в лес. Прямо к жертвенным камням.       У жертвенных камней уныло бранилась бабка: почти все обсидиановые ножи вдруг затупились. Артын лежал связанный на отмытых до белизны камнях и зло вращал глазами. Его за ноги держал злой и будто присыпанный пеплом отец.       — Ничего. У меня ещё один! Да где же он… О!       Бабка занесла лезвие, и точно бы сделала всё как надо, но Танит прыгнула прямо ей под руку.       На белые камни хлынула кровь.       Чёрное лезвие застряло у Танит в плече, было больно и неудобно.       — Дрянь! Мерзавка! Всё испортила!       Танит никогда не слышала, чтобы бабка так мерзко визжала.       Будь Танит менее везучей, она бы там же истекла кровью, но жизнь решила выдать и ей, и отцу, и бабке, и даже Артыну хорошего пинка.       Жертвенными камни полыхнули огненно-алым.       — Достаточно!       Из-за деревьев вышла их учителька, но в каком виде!       За ней волочился длинный хвост из темноты, а глаза горели тем же цветом, что и камни.       — Почтенная Ануир, — обратилась она к бабке, ставшей серой, как весенний снег, — это вы творили херню последние несколько лет! Железный Господин же ясно передал через Айнарит: не кормить богов и духов человечиной, они от этого дуреют! Что за люди!       В любой другой день бабке снесли бы голову за нарушение приказа, но учительку больше волновали Танит и Артын. Она вытащила из раны сломавшееся лезвие и мгновенно остановила кровь.       — Ты понимаешь, что сделала, Танит?       — Нет.       Танит не думала. Зато теперь понимала, что дома ей всыплют за сорванный обряд.       Учителька взяла их руки. Артын попробовал отшатнуться, но его держали крепко.       — Смысл жертвоприношения в том, чтобы жертва умерла и страдала, потому что она ценна и на неё покупают себе силу. Но когда один человек добровольно и даром отдает за другого свою жизнь, это очень сильно связывает людей. И это невкусно нашим богам, потому что умерли не для них, а за другого. Никогда больше не делай так, Танит. И ты, Артын, тоже.       — Это плохо?       — Жертва развращает того, кому жертвуют. Ты не бог. И приносить жертвы на этих камнях с этого самого дня нельзя никому!       Они оба кивнули.       Учителька обняла их.       — Вот и славно. Почтенная Ануир, вы что, не видите, что чуть не убили того, кто должен прийти вам на смену?       — Это чужак!       — И что? — Первый раз на памяти Танит всегда спокойная учителька так разозлилась. — В вашем селении нет детей с даром, а вы немолоды. Мой господин приказывает вам смириться и не делать глупостей. Вы выучите этого ребенка. А наказание за вашу глупость примет ваш безвольный сын. Сорок ударов палкой!       Отец Танит чуть не умер из-за бабки и проболел всю весну и лето. Бабка побила посуду и ушла в лес.       Попыталась было взяться за старое, но ей тут же отрубили правую руку. Бабке ничего не осталось, как перестать бунтовать и взяться учить Артына, сына вассалов ненавистных ей элле.       Впрочем, об этом Танит никому бы не сказала и под пытками.       В тот же год овдовевший дядька Танит усыновил Артына, который чем дальше, тем больше делался похож на настоящего туа.       Учителька задержалась в селении ещё на семь лет, накрепко научив воспитанников уважать закон и почитать владыку. Перед отъездом написала Танит письмо для поступления:       — У тебя хорошие способности врачевателя. Думаю, тебе везде будут рады.       — Слушай, — спросил её через много лет Артын, — зачем ты мне врала?       — Я... — Танит запнулась. — Я просто привыкла слушаться старших.       Ей и в голову не приходило, что можно по-другому, что можно ослушаться отца, патрона или владыку. То есть по мелочи понятно, но в важных вещах!       Понабилось получить тумаков от людей и от жизни, чтобы понять: твои взрослые могут творить адскую хуйню.       — Какая прелесть. — Мерет выглядела очень довольной. — То есть дело в любви?       Какие же они, бывшие городские, романтики, где не надо!       Танит вновь замутило, но блевать было уже нечем.       — Не-а, — она стёрла со лба испарину, — дело в том, что мой двоюродный брат — дубина!       ….На четвертый час ходьбы по лесу Танит поняла: их водит, и добро если бы кругами.       — Всё, я сдаюсь!       Она плюхнулась прямо на бугристые корни сосны. Надо, надо будет в следующем году протащить патрону докладную: так и так, в связи с эпидемией озверина чипируем не только зверей, но и людей. И пусть только Соловьиное Рыло попробует запеть про вредительство, одно слово — превратится в паштет из языков.       А ещё лучше — сам пусть ищет проебавшихся служащих без магометки и навигации.       Двоюродный братец выглядел не лучше.       Да что там, он выглядел как человек, смертельно оскорбившийся от того, что симпатичный мужчина после ночи с ним превратился в лохматое и блохастое чудовище.       — Раньше все уходили довольные!       — И что! Это ещё ничего не значит. Или ты нацеливаешься на продолжение застолья?       Щеки у брата заполыхали, как жертвенные камни в тот самый день.       — Нацеливаюсь, — ответил он веско и тихо. — Я не распробовал.       Танит едва не рассмеялась.       Вот почему у её народа великая любовь, паразит опасный и ядовитый, почти у всех зарождалась после того, как предмет нежных чувств грубо посылал их подальше?       Сама Танит полагала, что от любви, не суть важно, к мужчине, женщине или родине, одни неприятности. От тебя будут бесконечно требовать внимания, и ты будешь отдавать всё больше, больше и больше, пока не превратишься в тень самого себя.       Если ты любишь, то постоянно страдаешь, потому что любят тебя не так, а если любят тебя и не любишь ты, то оказываешься в положении неблагодарного бога, взявшего чужую жертву. Но что делать, если в тебя от рождения не положили таких чувств? Броситься с Шаман-камня, как мама, разбить голову о каменный гроб белолицых элле?       Какая глупость! Какая чушь!       Удовольствие от постели Танит ценила, равно как и чувство телесной сытости, но неизменно отправляла доброхотов в воды Халым-реки ловить разжиревших на человеческом мясе налимов.       Родня считала Танит выродком.       Треть её ровесниц лежала в воздушных гробах, треть плела мужьям рыбацкие сети, терпела постоянные измены и украдкой замазывала побои, треть нянчила четвёртого ребенка.       Танит, страшно вымолвить, шел двадцать восьмой год, седина и не думала вылезать на её висках, а больше всего на свете она любила собак и волков. Те платили ей полной взаимностью.       И вот теперь её двоюродного брата угораздило влюбиться в господина Четвёртого Начальника. В хорошего мальчика Рэма, в самого неподходящего человека!       Танит не знала, скалить зубы или сочувствовать.       Да даже здешние кривые деревья — и те из сострадания засыпали их ворохом листьев, в котором, правда, обнаружилась дохлая ворона — знак дурного глаза и порчи.       — Ты же понимаешь, что из этого ничего хорошего не выйдет? — попыталась она осадить этого дурня.       Артын вдруг улыбнулся до странности светло.       — От жизни умирают, Танит. От холода — тоже. А ты умрёшь от гнева. Или от страха.       Только Танит собралась прочитать гневную отповедь, как в дальних кустах раздался треск и деликатный вой.       — Вот ты где! — Артын мгновенно забыл прежние обиды. — Иди сюда.       Сначала из кустов показался влажно блестящий нос, за носом — треугольная голова с большими ушами, за ней — роскошнейший пушистый хвост. Господин Четвертый Начальник и в человеческом облике был весьма хорош собой, а уж в четвероногом так и вовсе вызывал желание зацеловать его в чёрную носопырку, повалить на сухую листву, почесать пузо, растянуться рядом и повыть на Луну, распугать всех удильщиков Зелёной Госпожи и носиться до вечера по всем окрестным буреломам.       А потом Танит вспомнила, что она вообще-то уже взрослая и на работе ее ждёт больная челюсть Глашки — старшего дракона Чёрной-Пречёрной твердыни, который, собака такая, сожрал отравленную баронскую корову и допрыгался до некроза мягких тканей. И из пасти его воняло, как из скотомогильника.       Двоюродный братец Танит поднял руки за голову.       — Я не желаю тебе зла, видишь? — На туа он до сих пор говорил намного чище, чем на чёрном наречии, и как же это злило! — Мы с сестрой хотим тебе помочь. Ты позволишь?       Господин Четвертый Начальник, он же Рэм, он же волчара позорный, перебрал лапками и изящно поклонился. Не приходилось сомневаться, что эта серая срань всё понимает и теперь отчаянно красуется. Вот же кокетливая жопа, а каким приличным казался, тьфу!       Артын довольно рассмеялся и опустился на колени.       — Видишь, как всё просто? А кто-то бегал наскипидаренный.       — Да! Мне ему ещё противоядие давать. Держи этого придурка крепче!       Дальнейшее Танит могла объяснить лишь происками Злого Песца — духа несчастливой судьбы и большого насмешника.       Её двоюродный братец отлично знал правила.       Она сама отлично знала правила.       Помешало это Артыну? Ничуть.       Господь Четвёртый Начальник, то есть Рэм, то есть скотина серая, то есть жопа пушистая подошёл, любопытственно помахивая хвостом.       Братец запустил пальцы в серую шелковистую шерсть, а дальше…       Волки — не собаки. И привязанность выражают не по-собачьи, порой прикусывая подбородок симпатичного человека.       Кто из них первым потянулся за поцелуем, Танит не поняла, но…       Она даже не успела завопить: «Придурки, назад!», как грянул гром, ударила плетью молния, воздух наполнился запахом грозы, и на поляне стояли два обалдевших волка: серый и чёрный.       В глубочайшем удивлении они шлёпнулись на задницы и изумлённо уставились друг на друга, а затем чёрный высоко запрокинул башку и запел громко-возмущенное, полное жалобы на несправедливость и укора: «У-у-у-у-у!».       Один дурак возжаждал чуда. Один дурак забыл, что человеческие тела и души — это такие дрова для их осеннего костра.       Чудо к нему пришло. Вот только сработало через задницу.       — Истинная любовь? — грозно зашипела Танит. — Вы хоть понимаете, что натворили, придурки?!       Это только в сказках лягушка превращается в принцессу. В жизни ты скорее сам станешь лягушкой.       Наставления шаману и зоотехнику строго запрещали целовать оборотней и метаморфов. Во избежание вот такой хуйни, которая в случае взаимной склонности была делом совершенно обычным.       Эти два шерстяных пидораса Танит как будто не видели, они принялись расхаживать по поляне, залезли друг другу под хвосты… и усвистали женихаться.       Танит со всей силы пнула ствол мёртвой сосны.       — Да вы охренели! — заорала она в припадке ярости, вернулась в Черную-Пречёрную твердыню, взяла Рваклю и отправилась назад.       Времени до окончательной трансформы и полной утраты функций сознания что её двоюродным братцем, что бедолагой Рэмом оставалось меньше двенадцати часов.       Танит тихо стучала зубами и надеялась, что эти два красавца никого не сожрали. Это был бы конец всего.       Мерет смотрела на неё с жалостью.       — Вот же два хвостатых недоумка! Помню, у меня на кафедре аспирант начитался похождений вампира Армандия в оригинале и так проникся, что его в театре поймали в гримёрке премьера за…       — Отсосом?       — Как грубо. Но к шее премьера он приставал с совершенно определенными намерениями. Ну что, третий вопрос?       Танит застонала.       — Мерет, у меня три часа осталось.       — И кто в этом виноват?       — Слушай, давай потом?       Спросила Танит без всякой надежды. В некоторых вопросах дриады были поупёртее вампиров.       — Смотри, ты дала слово. Девочки, — Мерет пронзительно засвистела, а Танит снова замутило, — быстро ищем трёх шерстяных дураков.       Сначала ничего не происходило, а потом похожие на зеленоватых призраков дриады вышли из своих деревьев.       Хотя какие призраки? То была толпа голодных духов с лицами несвежих мертвецов. С Танит они, впрочем, поздоровались вполне приветливо, и за два с половиной часа нашли шерстяных сволочей.       На осиновом острове посреди Слепого Болота.       Танит едва держалась на ногах.       Шерстяные сволочи строили глазки и пробовали уползти к Рвакле в кусты.       — Давай помогу, — Мерет поудобнее перехватила лапы господина Четвертого Начальника. — Одна ты не управишься.       — Не управлюсь, — признала Танит и бесцеремонно открыла волчью пасть, — поэтому держи крепче.       Огрызаться на Танит, которая не сняла чехольчики с ногтей, бывший сослуживец не рискнул. Боялся.       При виде сосуда с иголкой он попытался выкрутиться, заистерить и уползти, но Мерет держала крепко, а Танит всё же попала с третьего раза в холку, хоть, кажется, и задела кость.       — Лишь бы саркому не словил, — сказала она и взялась за двоюродного братца. Таблетку тот проглотил как миленький, а от укола заверещал и чуть не утопил Танит в болоте. Само собой, это не прибавило ей любви к миру и людям.       А уж когда эти два обормота выгнулись в воздухе и их понесло по обратной трансформе, Танит и вовсе мечтала откусывать головы.       В воздухе отчаянно воняло палёной шерстью. Эти двое лежали на траве в чем мать родила.       Они оба ни хуя не помнили и ни хуя не понимали.       — Прикройтесь, — сказала Мерет и выдала им плащи. — Брысь из моего леса.       Танит было встала, но болотная лоза перехватила её за руку.       — Что за шутки?       — Третий вопрос. Почему ты служишь Железному Господину, Танит.       На этот вопрос Танит ответила легко.       — Он спас мне жизнь. Дважды. Дай мне пройти, Мерет.       Лоза впилась в руку ещё сильнее. Глаза дриады заалели.       — Кто сказал, что я буду играть по правилам, девочка? Я ведь зло, как, впрочем, и ты, а мы никогда не соблюдаем договоров. Вот тебе ещё один вопрос: чего больше всего боится тот, кто меняет лица и берёт чужое хитростью и обманом?       — Что его поймают на горячем?       Листья на лозе впились в руку Танит так, что потекла кровь.       — Неправильно. Увидеть своё отражение в чужом лице и узнать, что у него лица нет. Ты проиграла, Танит. Плати. Этих двоих… троих я отпускаю. Они себя не помнили, будем справедливы, но ты… ты провалила свой вопрос и теперь умрёшь. Это честная сделка. И честная жертва.       Танит так охуела, что мигом забыла про слабость.       — А ничего, — спросила он свистящим от ярости голосом, — что ты задала четыре вопроса?       Какая-то сила… какая неведомая сила вышвырнула двоюродного братца и бывшего сослуживца Танит, только их и видели.       Она осталась совершенно одна посреди болота, окружённая толпой кровожадных дриад. Мерет торжествовала.       Дриады оскалили ослепительные и острые зубы.       — Три за них. И один за тебя. Ты сама пришла сюда, по доброй воле, приняла мою помощь. Бесплатно поют только птички. Но не бойся. Это не больно, а мои девочки давно не ели. Глупенькая ты гусы… О!       Потом Танит долго не могла понять, как у неё получилось.       Но она вдруг почувствовала чехлы на ногтях как оружие, как продолжение собственной руки, а тело стало лёгким-лёгким, как если выпить настойки с белым мхом.       С быстротой молнии она отшвырнула от себя застонавшую лозу и кинулась в бой.       Себя Танит оценивала трезво.       Глава стражи владыки давал ей уроки ближнего боя и хвалил за собранность, и среднего человеческого вояку Танит с трудом бы уложила.       Но светлые элле выпустили бы ей кишки быстрее вздоха.       Но хорошему бойцу все её приемы были на один зуб.       Дриады были сильнее и задавили бы её магией, позволяй себе Танит роскошь сомневаться и думать. Да что там, они накинулись на неё, как стая крыс!       Она не сомневалась и не думала. Она убивала и била на поражение всех, кто попадался под руку. Лезвие на чехлах резало живую плоть не хуже мечей.       — Ничего себе! А такое тебе как?!       Мерет как будто растроилась, расплылась на тысячи отражений. Танит растерялась, вздохнула и…       В глаза будто швырнули раскалённого песка.       Танит навернулась со всего своего немаленького роста.       Болотная лоза ужалила её, а точнее сказать, отравила. Танит знала этот яд. Ей предстояло медленно умирать сутки, блуждая между болью в будто сгорающем заживо теле и самыми отвратительными собственными воспоминаниями.       Мерет отлично умела мучить. И как дриада, и как учитель.       — И стоило так сопротивляться? — Танит с трудом различала очертания склонившейся над ней дриады. — Ты ведь знала, что проиграешь?       На своё несчастье, Мерет слишком выгнула шею.       А Танит… Танит помнила, что второго шанса не будет и взмахнула рукой. Мерет захрипела.       Из пропоротого горла прямо на ярко-зелёное шёлковое платье хлынула кровь. Алая, как у человека.       Танит встала.       — Кто тебе сказал, Мерет, что я буду играть честно? Кто тебе сказал, что я дам себя убить?       — Я была права, — прохрипела дриада почерневшими губами, — ты ему….       — «Ты ему» что?       Мерет ничего не сказала.       Умирала она страшно и быстро: Танит увидела не цветущую соблазнительную красавицу, а седую, высохшую от болезни старуху.       Все чудовища были когда-то людьми.       Дриады смотрели на Танит с яростью и гневом, будто она только что убила их родную мать. Их ненависть чувствовалась даже сквозь слепоту.       Они бы точно разорвали Танит на части, если бы….       Если бы под ноги ей не плюхнулось что-то знакомое и меховое.       — У-у-у-у!       Это Рвакля пришла спасать хозяйку. Выползла, морда трусливая, из кустов. И легла рядом, всем своим видом говоря: цепляйся за меня.       Не помня себя, Танит обхватила крепкую шею и легла вдоль мощного тела. Рвакля помчалась по кустам и буеракам так, словно за ней гналась свора инквизиции.       Впрочем, озверевшие дриады были не сильно лучше, тут и там рядом с Танит щелкали когти и зубы.       Утром волкодлачиха привезла её, едва живую, в Чёрную-Пречёрную твердыню.       Танит готовилась к тому, что останется либо больной, либо калекой.       Вместо этого владыка велел извести на неё кувшин мертвой и живой воды.       Узнав все обстоятельства, патрон устроил Танит головомойку. Вернее, он её едва не придушил.       — И стоили два дурня таких жертв?       — Стоили, — ответила Танит, потирая шею — Это мой брат. И это мой друг. А кроме того, я ненавижу кошек!       Особенно кормить эту лысую дрянечку в пять утра.       Танит закашлялась. Горло после недоудушения болело, как после месяца гнойной жабы.       Патрон прикрыл забрало.       — Ну конечно, кошки — это святое. Иди к себе и больше не делай таких глупостей. Где я ещё найду толкового ветеринара?       — Про Глашкины зубы не забудь, — напомнил владыка, — а то он очень уж страдает.       В своей комнате Танит вырубило почти на сутки.       Проснулась она от тарахтения лысого гада Мурлоу, который хотел жрать, любви и новый песок в лотке.       Ещё этот недоумок недоубил мышь, и теперь она воняла под диваном.       — Ненавижу кошек, — мрачно сказала Танит, — отвали, дрянь лысая!       Скотина Мурлоу отчаянно тёрся об её ноги и кусал Танит за щиколотку.       «Жрать давай!» — говорил весь его вид.       Этого хватило Танит, чтобы проснуться и залезть в ящик с дегидратированными мышами.       Наполняя миску, она поймала себя на чувстве неправильности, будто что-то бывшее привычным и родным непоправимо изменилось.       «Да нет, бред какой-то», — подумала Танит, а потом увидела свои руки и чуть не завопила.       Ногти на её правой ладони удлинились и почернели. Они стали крепкими, как сталь.       «Да это постравматические глюки, — в бешенстве подумала Танит и ударила ногтями по каменной столешнице.       Столешница развалилась точно надвое.       Шутки кончились.